Когда море высохнет, а камни истлеют

Итэр зачарованно ведëт кончиком носа по чужому загривку, прежде чем выглянуть из-за плеча сидящего адепта и с любопытством опустить взгляд на чужие тонкие пальцы. — Когти не мешают играть? — тихо спрашивает он на ухо, и нужно так много сил, чтобы не уткнуться за него носом, захлëбываясь ярким ароматом персиков. Уломать на это адепта было до безумия сложно, но у них явно намечался прогресс. Играть якса не собирался, но и не развернул Итэра из комнаты, как это было вчера. Вернуться в Ли Юэ спустя три месяца странствий среди неприветливых, острых, мрачных гор было приятно до безумия. Вернуться на Ваншу – ещё приятнее. А вот вернуться на пару часов раньше назначенного времени – вообще потрясающе, потому что благодаря этому Итэру удалось застать Сяо на полу с гуцинем на ногах. То, как спустя три долгих месяца разлуки растерянный якса бесцеремонно выпихнул вернувшегося юношу за дверь удивило, видимо, не только его, но и самого адепта, так что, когда Итэр сегодня поспешил вернуться со встречи с Нин Гуан на час раньше, в комнате его встретили не с возмущением и растерянностью, а со смущëнным и неуверенным «можешь остаться». Итэр не дурак. Итэр не только остался, но и уселся на пол за чужой спиной прямо в обмундировании и плаще, не успев стащить их с себя – слишком уж соблазнительно выглядела возможность наконец посмотреть на то, как пальцы адепта управляются не только с оружием или его светлыми локонами, но и с музыкой. Юноша устраивает подбородок на чужом плече, двигается чуть ближе, чтобы рассмотреть лакированное тëмное дерево подробнее. Сяо рядом шумно вздыхает – то ли от усталости, то ли от назойливости, которая внезапно накрыла Итэра при виде сосредоточенного на гуцине адепта. Совесть подсказывает, что стоит оставить его в покое, но они не виделись три месяца и первое, что видит Итэр по возвращении – яксу, который наслаждается жизнью, даже если это наслаждение означало огрубевшие от струн кончики пальцев. К тому же, адепт и сам чуть наклоняется назад, касается своей роскошной спиной его груди, и в голове юноши больше нет причин, чтобы отстраниться и извиниться за свою прилипчивость, которую, между прочим, именно Сяо в нëм и взрастил. Они в расчëте. — На правой – нет, наоборот, благодаря когтям звук выходит чистым, — также тихо отзывается адепт, и Итэр довольно прикрывает глаза, вслушиваясь в мягкий голос, по которому так скучал, — А вот на левой ужасно мешают. Думаю подпилить на ней. Юноша мягко смеëтся, приоткрывая глаза и вновь рассматривая чужие чëрные когти. — Подпилить? И будешь с разной длиной ходить? — Все играющие на гуцине так ходили, — легко пожимает плечами Сяо, и Итэр чувствует, как напрягается чужое плечо под его подбородком, — Я, правда, не делал так никогда. Надеюсь, это тело позволит. Итэр согласно и лениво мычит. Ëрзает слегка, устраиваясь удобнее в попытке не мешать адепту натягивать струны обратно. Тëмные нити не путаются в бледных пальцах, лежат в них послушно, спутанно на первый взгляд, но Итэр-то знает, что здесь определëнно была какая-то система адепта, потому что тому достаточно слегка повернуть кисть, чтобы струна натянулась с идеальной, точно высчитанной яксой силой. Даже с когтями он ловко справляется с изящным узлом, легко фиксируя струну. Замершие на пару мгновений пальцы на нити – наверняка лишнее по трактату движение, но Итэр улыбается ему кончиками губ, тихо празднуя, что смог увидеть этот жест из первых рядов. Сяо вновь тихо вздыхает совсем рядом, и вдруг легко касается губами его виска, тут же возвращаясь к следующей струне, так бессовестно делая вид, что не слышит, как в груди юноши всë тихо хнычет от этого короткого жеста. Итэр продолжает наблюдать, склоняет голову чуть вбок, чтобы разглядеть из-под чужого подбородка левую руку адепта. Там его пальцы уже давным-давно стали чуть грубее, чем были, и Итэр лениво пытается припомнить, была ли там кожа ещë жёстче. В конце концов, струны выглядят довольно плотными, и хоть игру конкретно Сяо он не слышал, всë-таки с гуцинем отдалëнно знаком, так что и звук там вполне металлический. — Я думал, у тебя от зажима струн пальцы превратятся в мясо, — незатейливо говорит он, прижимаясь виском к чужим мягким волосам, — Видел, какая жуть у сумерских гитаристов с руками происходит, потому что играют на металле. Не больно? Сяо тихо хмыкает, и Итэр скрупулёзно ловит взглядом подрагивание тëмных ресниц. — Это не металл, — мягко отзывается якса. — А что? Яшмовый взгляд с такого ракурса выглядит слегка косо и забавно, и юноша не сдерживает лëгкой улыбки. Двигается всë-таки немного в сторону то ли в благосклонности к желанию адепта посмотреть в глаза, то ли в собственном и жадном – посмотреть в чужие. — Попробуй. В любой другой момент Итэр бы обязательно бросил какой-то комментарий по поводу того, как сильно в чужих жëлтых глазах читается смех от его реакции, но не сейчас. Юноша заинтересованно ëрзает и подбирается, бросает ещë один взгляд на лицо возлюбленного, чтобы убедиться, что тот не шутит. Но взгляда недостаточно, поэтому он, затаив дыхание, всë-таки уточняет: — Уверен? — Без тебя я бы не взялся за гуцинь, — говорит со своей этой очаровательной улыбкой Сяо, и Итэр трогательно вздыхает, переводя всë внимание на изящный инструмент и чуть крепче прижимая колени к чужим бокам, — Так что имеешь полное право. Юноша давно догадывался о какой-то странной и, очевидно, крайне личной адептской системе контроля касаний до каких-то предметов. Догадывался ещë в долине Чэньюй, когда пришлось тащить не только измотанного Сяо, но и Коршун – тогда Итэр впервые поймал себя на мысли, что, может, и не имеет этого самого права трогать копьë. Казалось бы, всего-то оружие, но всë равно вызвало у него колебания, будто бы у них был другой выбор. После этого Коршун он никогда не держал сам, но обожал касаться его тонких пластин – отчего-то казалось, что оружие было живым существом, а у Итэра никогда не было привычки не пытаться протянуть руки к чему-то живому и похлопать по боку или потрепать по макушке. Чайник часто оставался в комнате Сяо, когда Итэр вместе с Паймон отправлялись на неделю-другую проведать друзей из других стран или просто на какой-то праздник; а в Чайнике – флейта, которую Итэр тоже никогда не решался трогать. И как-то даже глупо слегка чувствовал из-за этого – как щупать самого адепта со всех сторон, так он первый, а как дотронуться до флейты или Коршуна, так сразу ощущал какое-то идиотское смущение. Хотя, казалось бы, сотню раз якса доказывал, что Итэр всего этого достоин – точнее, что ему не нужно быть достойным рядом с ним, – и всë равно подобные предложения или просьбы принести, например, маску, сопровождались неверием в то, что действительно можно. Стоило ладони приподняться с собственного колена, как его тут же останавливают мягким «подожди». Итэр терпеливо ждëт – сам не знает чего, пока адепт в его объятиях ворочается. Наконец чужие когти подцепляют его пальцы, сжимают несильно, и Итэр вовремя смекает, что к чему, напрягая кисть и позволяя адепту стащить с себя тяжëлую перчатку и уложить рядом с ними на мягкую, кажется, новую циновку. Как-нибудь потом нужно будет обязательно шутливо предъявить адепту, что тот ходил на мебельный рынок без него, хотя, казалось, это стало какой-то их традицией. Итэр вновь переводит взгляд на гуцинь. Потом. Он улыбается кончиками губ, ощущая на себе внимательный взгляд, и ведëт пальцами незатейливо по струнам, собирая с них нежные шорохи. Итэр удивлëнно приподнимает брови – в его движениях нет и ноты чего-то металлического, хотя он готов был поклясться, что слышал подобное раньше. Вспоминая причину, по которой его вообще пустили к инструменту, он с интересом останавливает палец на струне и, уже не пытаясь вытянуть из гуциня какой-то звук, ведëт вдоль струны и через пару мгновений изумлëнно переводит взгляд на наблюдающего за ним адепта. — Шëлк? — ему даже не стыдно показаться глупым, если он был не прав. Сяо коротко кивает, чуть склоняя голову вбок. — Металлические струны тоже используют, — отзывается он, — Но металл... — Неблагородный элемент, — неожиданно даже для самого себя подхватывает Итэр, продолжая мягко ощупывать струну и с улыбкой объясняя не менее удивлëнному адепту, — Ты рассказывал, когда я травы собирал. — Надо же, — щурится довольно якса, мешкает немного, но всë же мажет неуклюже губами по его носу, — Запомнил. — Разумеется, ты ведь тогда так серьëзно выглядел, — довольно тянет Итэр, снова заставляя струны гуциня мягко зашелестеть, — Мне казалось, что если не запомню, ты меня прямо там под горцем закопаешь. Якса фыркает недовольно, отворачивая от него голову и опуская взгляд на чужие пальцы. Не любил он такие шутки Итэра. Пытался пару раз поправить, сказать, что никогда бы так не поступил, но был ли от этого какой-то толк? Всего его правки сопровождались закатыванием золотых глаз и лëгким флëром недовольства в бормотании «я ведь шучу». Шутки Итэра смешными были всегда на одну половину. На другую, несмешную, приходилось то, что Итэр считал правдой и опытом, который хоть и получалось постепенно выцеловать с чужих мыслей, прогресс всë равно двигался медленно. Сяо завороженно наблюдает за тем, как чужие пальцы наконец-то прекращают дурачиться и словно бы со знанием дела касаются шëлка в новом движении. Однако щипок оказался слишком грубым и прямолинейным для гуциня, и струна отвечает глухим, быстро растворяющимся звуком. Якса косится с интересом на юношу позади себя, который, кажется, выглядит удивлëнным внезапной подлостью от инструмента. Новая попытка – теперь уже осторожная, подражающая плавности его собственных движений. Звук вышел тише, но всë равно не тем, и Итэр это подмечает, чуть хмурясь. Гуцинь словно дразнил его, предлагая знакомый жест, но требуя совершенно иного прикосновения и настроения. — На цитре было проще, — бормочет юноша. Сяо моргает. Сглатывает шумно, внезапно вспоминая. — Цитра. — Ты забыл? — хмыкает Итэр, впрочем, не отнимая взгляд от гуциня в упрямой попытке добиться нужного звука, — Мы ведь вместе играли. Не забыл. Разумеется, он не забывал такие вещи, просто новые совместные воспоминания, которых стало так нелепо много, быстро подмяли под себя все старые. В какой-то степени даже древние. Сяо беззастенчиво ворочается в чужих руках, упирается слегка плечом в грудь юноши, чтобы уткнуться носом в его мягкую щëку. Итэр выдыхает в смешке, двигается чуть ближе и вновь щипает струну – уже чуть более удачно, чем в предыдущие разы, и Сяо почти поздравляет его с этим, но всë же сдерживается, вместо этого оставляя лëгкий поцелуй на чужой коже. — Ты тогда, вроде как, на лире играл, — улыбается мечтательно Итэр, но тут же щурится в игривом недовольстве, — Это нечестно, Алатус. Мы тогда и года не были знакомы, а ты уже согласился сыграть вместе. Зато прямо сейчас ты расцеловываешь меня, — бесцеремонно заявляет юноша, тут же получая лëгкий толчок плечом, — А играть отказываешься. Не находишь в этом некую несправедливость? Якса лениво задумывается над его словами, перебирая в голове тот первый год их знакомства. Он не любил ностальгию. Ностальгия – память по хорошим временам, но какой от неë толк, если вернуть прошлое не получится. Отвлекаясь на выборочные, обязательно приятные воспоминания, невольно пытаешься воссоздать всë так, как было когда-то невыносимо давно, тем самым не только очерняя светлую память своими неуклюжими попытками, так ещë и ощущая себя ужасно жалким. Уж он-то знает, пробовал пару раз. Придерживался того же распорядка дня, который выставил им всем Босациус; тренировался в тех же местах, в которых Индариас нещадно гоняла его в отжиманиях; распивал османтусовый чай на тех же горах, где они любили собираться все вместе. Пробовал всë это, а потом захлëбывался яростью на самого себя и на то, как глупо поступал, пытаясь из осколков обратно собрать вазу. Сяо задумчиво хмыкает, вновь лениво мажет по чужой щеке, прежде чем вернуться в прежнее положение и продолжить наблюдать за касаниями юноши. Он так давно не чувствовал ярости на себя. Как-то не было времени. Когда, теоретически, мог бы, обязательно где-то рядом возникал Итэр, бесцеремонно усаживался за его спиной и наваливался всем телом, чтобы дотянуться до инструмента. — И сколько мы, — невольно говорит Сяо, пытаясь прикинуть, в какой момент это всë началось, — Уже знакомы? Итэр задумчиво мычит, возится, вытягивая ноги по разные от него стороны, вполне грациозно при этом не цепляя инструмент. Сяо с прищуром следит за тем, как чужие пальцы незатейливо перебирают воздух, выбирая, какую бы струну зацепить теперь. Собственные когти с другой стороны древка обгоняют чужие пальцы, зажимая струну, до которой юноша касается спустя мгновение, заставляя гуцинь по-новому, бархатно загудеть. Светлые ресницы очаровательно дрожат в удивлении, золотой взгляд касается чëрных когтей, и Итэр наконец поворачивается к нему с довольной улыбкой. — Четыре года? — предполагает он, — Мы познакомились почти сразу после того, как я проснулся на Тейвате и встретил Паймон. Несколько месяцев всего прошло. Сяо удивлëнно моргает, склоняя голову вбок. Почему-то ему казалось, что юноша провëл в мире куда больше времени прежде чем они встретились. — И мы застали тогда Праздник Морских Фонарей, — отзывается якса, и юноша кивает, наклоняется ближе, чтобы мазнуть поцелуем под ухом, — Фонарь... Что ты загадал тогда? — Не помню. Наверняка встретить Люмин, — улыбается Итэр, внезапно отстраняясь от его лица, — И, кстати говоря, оно исполнилось спустя несколько месяцев. А ты своё помнишь? Разумеется, он запомнил. Сложно не запомнить праздник, который ты впервые проводишь не один спустя безумно долгие столетия. — Я ничего не загадывал. — Неправда. — Правда, — кивает адепт, словно это движение придавало его словам больше веса, — Я не верил в такое. Ты же знаешь. И сейчас не всегда верю. — Знаю, что без меня ты был жутко педантичным, — кивает довольно Итэр, и якса недовольно фырчит, — Раньше бы ты не позволил кому-то влезть в момент, когда ты общаешься с инструментом. Я читал, что игра на гуцине – что-то вроде ритуала. Собственные уголки губ слегка подрагивают в улыбке. Читал. Надо же. — Я бы в целом никому не дал кому-то влезть вот так. — И то правда, — в звонком голосе слышится улыбка. Они замолкают, сосредотачиваясь на гуцине. Итэр с интересом щурится, ведëт пальцы к самой верхней струне, и якса зеркалит его движение на другом конце инструмента. Юноша наверняка неправильно щипает струну, потому что та вновь заходится в глухом шелесте, но зато адепт вполне успел еë зажать. А вот следующую уже нет, из-за чего гуцинь урчит недовольно в фальшивой ноте, вызывая у них обоих смешок. Это всë было так давно. Тогда всë было совсем иначе. Итэр тихо хмыкает, ведëт взглядом по лакированной деке без единого скола или царапины – наверное, то было самой новой вещью в этом реликварии, который адепт так скромно называл своей комнатой. Даже несколько месяцев назад всë было иначе. Каждое касание от адепта – праздник, кульминацией которого стал не праздничный салют, а виноградный сок на границе между странами. Сейчас даже слегка неловко за себя, за то, как они по-глупому тряслись там и всеми силами оттягивали момент, когда придëтся отстраниться, потому что неизвестно, будет ли вторая такая возможность. Итэр бросает задумчивый взгляд на чужой нос, на тонкие губы, на нахмуренные в сосредоточении и попытке опередить его пальцы брови. Вот он – сидит молча в его руках, не дрожит, не боится, да и у самого в груди уже давным-давно не буря, а мирный штиль. Как раньше уже не будет. Не будет первого поцелуя, неловких первых касаний, которые тогда были на вес золота, а теперь стали частью их жизни. Взгляд сам возвращается к гуциню. Щурится слегка, пытаясь отвлечься от странных мыслей, от которых вроде и не больно, но всë равно как-то слегка не по себе. Они ведь так далеко ушли от «давай попробуем»; так далеко, что за спиной его уже не видно. Итэр хмыкает. Если то было беговым марафоном, и на их пройденной дистанции старт уже не был виден, то, должно быть, где-то на горизонте должен был замаячить финиш. Итэр испуганно моргает, не понимая, как так быстро мысли о тëплых первых моментах свернули в эту сторону, однако выбросить их из головы теперь не так-то просто. Он ëрзает на месте, с силой сужает все свои мысли до пальцев перед собой. Вспоминает звучание каждой струны, роется в памяти в поисках каких-то отдалëнно знакомых и простеньких нот, чтобы сыграть жалкое подобие какой-то мелодии. Собственное сердце бешено колотится от идиотских мыслей, и всë, что остаëтся Итэру – надеяться, что Сяо не чувствует этого своей спиной. Его пальцы колеблются, скользя в сантиметрах от шëлка, будто боятся нарушить тишину. Он знал, как звучит мелодия в его голове, но не мог решить, с чего начать. Сяо уже поднял левую руку, повторяя траекторию его движений и готовый в любой момент поймать струну, превращая неуверенность Итэра в ноту. Юноша даже не осознаёт, насколько глупо они выглядят, словно коты, машущие над водной гладью лапами и не решающиеся коснуться озера даже ради долгожданной награды – рыбы на ужин. Итэр снова дëргает рукой, пытаясь отмахнуться от навязчивых мыслей, но Сяо внезапно тихо смеëтся почти на ухо. — Прекращай меня дурачить, — в чужом голосе скользит улыбка, и Итэр переводит взгляд на адепта, тут же находя доказательство её существования на чужих губах, — Мало издевательства над гуцинем, ты ещë и меня замучить решил? Вот оно. Награда. Его рыба. Долгожданная и невыносимо вкусная. Итэр смотрит внимательно на чужую улыбку, ловит краем сознания чужой новый смешок внезапно разошедшегося адепта и думает лишь о том, что Сяо, широко известный в их с Паймон узком кругу своей нелюбовью к речным жителям, никогда в жизни не должен узнать о том, что только что его сравнили с рыбой. Итэр растерянно подаëтся вперёд и сбоку, заглядывая в чужое лицо. Едва слышно вздыхает. Одëргивает ладонь от инструмента, обводит ею чужой подбородок и, направляя опешившего от неожиданности адепта чуть выше, утягивает в поцелуй. Может, ему не так уж и нужны первые разы. Остались где-то там, далеко на севере страны, пусть и остаются там же. В беседке среди бесчисленных горных вершин; у ручья с горцами, в клëнах цвета граната, к которым он обещал вернуться осенью и сдержал своё слово; в вечном закатном свете где-то под бинтами и в дешëвом рисовом вине; в пещере, где ещë непривыкший к касаниям якса будил его, тыкая копьëм, а ещë не научившийся принимать чужую тишину путешественник пытался пошутить и лишний раз эту самую тишину чем-то забить, потому что не знал, как ещë с ней обращаться. Итэр поглаживает пальцами тëплую щëку, выдыхает в чужие губы, когда Сяо расслабляется в его руках и наконец-то откидывается на грудь, запрокидывает слегка голову, напрочь забывая о гуцине. Это всë так нужно и важно, но зато теперь Сяо при нëм смеялся, смотрел из-под тëмных ресниц с ожиданием и таким безграничным ворохом чувств, что хотелось в этом самом ворохе утопиться. Зато теперь не нужно спрашивать, чтобы снова притянуть к себе; не нужно бояться спугнуть, когда другая ладонь осторожно касается его талии. И сейчас, когда всего несколько минут назад Итэр беспомощно махал руками над инструментом, а теперь мог оторваться и тëплыми поцелуями осыпать чужую линию челюсти, уверенность в нëм и в их будущем внезапно оказалась куда ценнее, чем минутное удовольствие от первых касаний. — Всë в порядке? — неуверенно уточняет адепт. — Просто рад, что мы теперь тут, — честно отзывается Итэр, запечатывает коротко свои слова в поцелуе за ухом, вновь поднимая глаза на застигнутого врасплох, но явно довольно адепта, — Мы такими идиотами были в те годы. Вот, решил восполнить пробелы в нашем знакомстве. Сяо вновь резко выдыхает в смешке, и так тяжело держать зрительный контакт в такой позе, но как же хорошо чувствовать адепта так рядом. Приходится пожертвовать касанием до чужой мягкой щеки, чтобы опереться рукой о пол позади себя – при всей своей выдержке и по-настоящему конской выносливости, после то ли чужого смеха, то ли поцелуя, сил внезапно не осталось. — Идиотами, — медленно повторяет адепт, примеряя на себя слово и, кажется, впервые его не отрицая, — Точно помню, что мне ужасно не понравилось, когда у тебя с собой была Дендро энергия. Светлые брови приподнимаются в недоумении. — Почему? — Без понятия, — он беззвучно поглаживает шëлковые струны, предпочитая вслушаться в чужое наконец успокоившееся и пришедшее в норму сердцебиение и дыхание, — Просто на каком-то энергетическом уровне не понравилось. — Это было в тот же год, когда вы познакомились с Син Цю? Сяо коротко кивает. Порывшись в голове после их встречи в этом году, он всë-таки припомнил этого юношу, с которым у них внезапно сошлись дороги в долине Чэньюй. — При той встрече он назвал меня Алатусом, — наконец дождавшись подходящего момента, осторожно и с тонкой улыбкой говорит он, — Но на Хребте ты выглядел так, словно впервые услышал это имя. В золотых глазах мелькает лëгкое смущение, и Сяо незатейливо касается губами чужого плеча. Едва ли это касание кто-то из них почувствовал, потому что губы мажут не по тонкой ткани, а по твëрдому атласному плащу. Якса осторожно тянется к чужой застëжке, возится с непонятной конструкцией, наконец позволяя белой ткани устало упасть за спиной юноши, а ему – повторить жест ещë раз, зная, что теперь Итэр точно почувствовал. — Я как-то мимо ушей пропустил. Или не понял, — юноша внезапно отводит взгляд в сторону, задерживает его на окне, не решаясь продолжить, но адепт знает, что желание продолжить всегда побеждало в подобной борьбе в золотых глазах, — Или прозвучало так знакомо, что я и не обратил внимания. Интересно, — он весело улыбается, возвращая ему взгляд и лукаво прищуриваясь; Сяо терпеливо ждëт продолжения, знал ведь, что не удастся вогнать юношу в неловкость не получив чего-то в ответ, — Если бы твоë имя не было таким красивым, ты бы поцеловал меня тогда? Сяо недовольно фыркает. Не собирается он отвечать на этот вопрос. Тем более, по чужому взгляду понятно, что правильный ответ у юноши уже был. Тонкие пальцы щëлкают по клыко-когтям, стаскивая с чужого расслабленного плеча и укладывая куда-то в сторону. С себя тоже снимает такие ненужные сейчас перчатку и нагрудник, в котором стремительно затихает пиро энергия, когда и это обмундирование отправляется в общую кучу обычно полезных вещей, но в этой комнате являющуюся лишь бесполезным барахлом, которое не даëт быть ещë ближе. Итэр утыкается носом в чужие мягкие волосы, втягивая аромат цедры лимона. Он совсем не заметил, в какой момент адепт стал так усердно следить за своей внешностью, что даже его обычно жëсткие, полные узелков волосы внезапно стали такими мягкими. Правильный, а не терпкий, как в первый раз, аромат персиков стал почти привычным, а вот запах какой-то горьковатой травы и вовсе родным. Кожа у адепта тоже стала словно мягче, когти на пальцах обходились без сколов, а небрежный и небольшой шрам на спине у плеча, который адепт не заживлял, потому что не знал о нëм, ведь раньше так редко смотрел на своë отражение, наконец исчез. — И не только имя, — незатейливо продолжает он, проводя большим пальцем по чужой талии, — Мне всегда казалось несправедливым, что вся красота Тейвата досталась тебе одному. Сяо качает головой, постукивая пальцами по дереву на своих ногах. — Прямо-таки всегда, — скептично заявляет адепт, но Итэр без сомнений кивает, проезжаясь носом по тëмным волосам, — В любом случае, это тело... — Не истинное, да, всë такое, — ворчит юноша, отрываясь от яксы и вновь заглядывая в его лицо, утягивая дыханием аромат цедры лимона от чужих волос, — Но никто своë тело не выбирает. Ни адепты, ни люди. Вряд ли же ты перед тем, как стать адептом, медитировал и умолял одарить такой потрясающей спиной, — весело продолжает Итэр, — Как и люди перед рождением не просят лицо или рост, — он вновь легко проезжается пальцами по талии чуть выше, — Так и чем ты хуже? На тебе остаются шрамы или результаты тренировок, твои пальцы грубеют от игры на цине также, как и у любого смертного, — Итэр немного думает, щурится довольно, совсем слегка щипая адепта за кожу на рëбрах, словно струну на гуцине, — В конце концов, если бы ты действительно мог выбирать, вряд ли бы был ниже всего Ли Юэ. Слегка разомлевший от его долгой речи Сяо не сразу слышит еë окончание. Моргает медленно, прежде чем сердито прищуриться и в третий раз за второй их день после разлуки толкнуть его плечом, вырывая с губ смех и тут же сцеловывая его. То ли адепт так своеобразно мстил, то ли ему надоело сидеть без дела, а, может, дело вообще было в явно затëкших из-за тяжести инструмента конечностей, но якса ловит его лицо рукой, тянет ближе к себе. Итэр улыбается довольно в поцелуй, ëрзает на месте, чтобы с силой оторвать руку от пола и наконец легко обвить чужой торс обеими руками. Он думал. Чаще всего думал слишком много и не о тех вещах, загоняя себя в самые разные тëмные углы. Например, он десятки раз пугливо касался странной мысли, что кому-то вроде них, двум древним, как пыль, горы и моря, существам, достаточно было трëх месяцев, чтобы решиться даже на неуверенное «рядом» и вот уже девяти месяцев, чтобы без страхов и вопросов мазнуть языком по чужому нëбу. Только после того, как Сяо – внезапно, что именно он, ведь, казалось, якса явно не любитель рыться в воспоминаниях – завëл всю эту странную тему с «а помнишь?», Итэр внезапно почувствовал себя до безумия глупым. Разумеется, девяти месяцев было достаточно, чтобы сейчас наслаждаться чужим слегка сбитым дыханием и ощущать почëсывания когтями по затылку. Не потому что за них произошло событий и перемен больше, чем за последние четыре года – не только. Просто, наверное, их «рядом» началось не с разговора у стены Чичжан; может, даже не с бабочек. С чего конкретного, Итэр не знал – он в целом мало что знал сейчас, пока Сяо самозабвенно кусал его губы, прежде чем внезапно отстраниться и прищуриться. Юноша расплывается в довольной улыбке под взглядом яшмовых глаз. Может, оно и не нужно было. Не так важно, как сидеть здесь и держать его руках. — Я так рад, что ты не ушëл тогда, — бормочет с улыбкой Итэр в чужие губы, — Каждый день благодарю тебя за это, знаешь? — Знаю, — отзывается глухо адепт, смотрит так внимательно, что сердце само по себе пропускает пару ударов, — Я тоже. Тебя. За то что рассказал так вовремя. И я... После всего этого, Итэр, я не думаю, что твоя сестра делает это из сумасшествия, — адепт вдруг теряется, и юноша понимающе кивает, не прося продолжать. — Если ты меня утешаешь... — Когда такое было? — любопытствует Сяо, и Итэр усмехается. — Тогда спасибо и за это, — улыбается он, тыкаясь пару раз носом в чужую щëку, — Надеюсь, так и есть, — Итэр мешкает, не до конца уверен, что стоит продолжить, но на ухо тихо угукают, и он всë-таки отстраняется от мягкой щеки, заглядывая в чужие глаза, — Я буду рад вас познакомить. Тëмные ресницы вздрагивают в удивлении, и Итэр слегка растерянно улыбается на то, как адепт, вновь пойманный врасплох, пару раз хлопает глазами. — Ну, что ты так на меня смотришь? Рано или поздно это всë равно случится, — бесцеремонно продолжает он, стискивая адепта в объятиях чуть крепче, — Просто возьмëшь с собой какое-нибудь блюдо из заоблачных перцев, и всë будет нормально. Сяо резко выдыхает в смешке, вновь касаясь чужих слегка потрескавшихся от дикого ветра Нод-Края губ. Познакомит, надо же. Итэр рассказывал о Люмин всë чаще. Она жила в странных и нелепых рассказах, жила в перцах, в чужом очаровывающим своей строгостью языке; в артериях, в любых проблемах с монстрами, в так и неразобранном никем, осевшем механизме под горой Минъюань. Сяо часто задумывался о ней. Об Итэре. Над ними тремя. Люмин была одновременно и прошлым, и будущим юноши. Кем был он сам для него? Прошлым, заключëнным в мерцающих в небе фонарях, в дуэте цитры и арфы, в редких касаниях и тихих разговорах под Разломом, нелепом пудинге из тофу и нефрите долины Чэньюй? Далëким будущим, расплывчатом, странном, вполне вероятно что кровавом, пыльном от руин, если Тейват всë-таки устоит перед новой войной; или ближайшим, с праздничными лунными пряниками, с куда более частыми, чем до этого, встречами? Или простым, глупым настоящим, в котором приходится неуклюже и крайне осторожно стащить с себя гуцинь, а ладонь наконец-то без задних мыслей уложить на чужое бедро, ловя улыбку в поцелуе и не обещая ничего лишнего? Он любил их разговоры. Тишину и вовсе обожал. Вопросы хоть и не стали чем-то лёгким, но точно – чем-то возможным, потому что давно стало понятно – Итэр ответит. — Наверное, всем сразу, — отзывается задумчиво на чужой вопрос Итэр, и Сяо прикрывает глаза, наслаждаясь чужим звонким голосом над ухом, — До весны – просто прошлым, весной – настоящим, а теперь – вот, — внезапно сдувается на окончании своей мысли юноша, предпочитая мазнуть поцелуем по линии челюсти, чем логично закончить предложение. Сяо смеëтся коротко, но тут же приоткрывает глаза. Итэр со своими объятиями появился слишком внезапно и раньше назначенного времени на несколько часов, а теперь и вовсе явно не намеревался выпускать из объятий, что адепт напрочь забыл обо всëм остальном. — Кстати, о будущем, — тянет якса, смутно краем сознания понимая, что, возможно, не лучшее время для таких разговоров, — Ты так и не ответил насчёт приглашения посетить Лунную Охоту. — Я могу подумать до завтра? Сейчас как-то не совсем удобно, — улыбается довольно юноша. — Итэр, — шипит якса, впрочем, без настоящего недовольства, — Я не могу просить Властелина Камней подождать ответа вплоть до праздника только потому, что ты... Тебе... — Тогда я согласен. — Ты сейчас на всë согласен, — любезно подмечает он. Итэр задумчиво хмыкает, смотрит внимательно, временно выпуская терпеливо ждущего ответ адепта из объятий. Сяо не давит, ждëт, даже моргает изредка, чтобы собственный взгляд, который, оказывается, для юноши часто являлся «жутковатым», выглядел более естественно. Так, будто ему совсем неинтересно и неважно, каким будет ответ Итэра. — Как-то это странно, — поразмышляв, юноша, видимо, решил отвечать честно, — Вы все знакомы сотни, если не тысячи лет, а тут вдруг я к вам влезу, — с сомнением тянет он, наклоняя голову вбок, — Это будет уместно? Кажется, он уже слышал однажды этот вопрос от него. Ответ, впрочем, не изменился. — Уместно, — кивает адепт, и тут же вздыхает тяжело, отводя взгляд. Итэр был с ним честен до конца, значит, и ему следует этому. Пусть говорить стало в сотни раз проще, говорить о себе всë ещë получалось с трудом, — Мне это важно. — Тогда без вариантов, — улыбается юноша. — Вообще-то... — Я ведь шучу, — недовольно бормочет Итэр, возвращаясь поцелуями к шее. Сяо довольно прикрывает глаза, склоняет голову чуть на бок, позволяя юноше творить, что вздумается. Он так сильно скучал по нему. По аромату цедры, которую пришлось перенять себе; по тëплому телу где-то так непозволительно близко, что сердце в сотый раз его подводит, пропуская пару ударов; по Итэру, во всëм его нетерпении и звонких, мягких смешках прямо на ухо. — Мне надо в душ, — как-то слишком разочарованно тянет юноша, клюëт носом куда-то в загривок, прежде чем неуклюже отползти по циновке, позволяя соскользнувшим с бедра когтям проехаться вдоль всей ноги, — Подождëшь? — Куда я денусь. Сяо чуть ведëт плечами, сбрасывая с них тонкую прохладу, которая тонким шёлком навалилась на слегка влажную от поцелуев кожу когда дверь скрипнула за спиной, а в комнату под смешок уходящего Итэра тут же ворвалась кошка хозяйки. Якса ревниво поднимает гуцинь обратно на колени – не хватало только чтобы это несносное существо расцарапало не только последнее письмо Итэра, которое Сяо самозабвенно оставил на столе, но и инструмент. Белое безобразие с деловитым видом трëтся всем туловищем об оставленный юношей походный рюкзак, топчется вокруг чужих высоких сапог, с любопытством оглядывает оставшийся приоткрытым шкаф с одеждой, из которого выглядывал льняной рукав чужого чжицзюйя, который Итэр предпочëл оставить тут, потому что «в Нод-Крае в нëм одубеешь, а под шубу надевать не хочу, это какое-то извращение», с чем, в целом, Сяо был согласен. Он чуть хмурится, отводя взгляд от коричневых одежд и тут же цепляя им тëмно-красный шнурок, который Итэр обычно таскал в волосах, но с недавних пор почему-то заменил на светло-фиолетовый. Тонкая красная верëвка с растрëпанным кончиком змеëй дожидалась своего часа возле двух чаш с чаем из сервиза, который якса недавно обнаружил у себя под кроватью. Пришлось потратить целый час, чтобы отмыть шероховатый, слегка потускневший за сотни лет фарфор от пыли и разводов, а потом ещë и заварить в нëм чай, чтобы хоть как-то оживить давно забытую вещицу. Якса хмыкает. Нужно предупредить юношу, что пить тот чай, который налит сейчас для промывки, не стоит. Пальцы сами ведут с шорохом вдоль толстых струн, и кожа у когтей едва ощутимо горит от этого движения. В какой момент у них всë стало на двоих? Оказывается, воспоминания – и те были бережно порезаны ровно пополам с точностью до грамма каждой срезанной крошки. Адепт бесцеремонно отпихивает от себя кошку хозяйки, и та также бесцеремонно бьëт его лапой прежде чем направиться в сторону двери. Сяо возвращает взгляд гуциню. Каждый раз оборачиваться на Итэра... Он делал это, но не осознавал, насколько сильно между ними пропала дистанция. Юноша вернулся сюда и даже не попытался снять себе отдельную комнату, а якса вовсе и не против. Когда-то невероятно давно, когда ему подарили бесценную свободу, Сяо поклялся, что не потеряет еë. Так и было когда они вернулись с долины Чэньюй – свободные, со своей жизнью, в которую никто не пытается затянуть другого слишком глубоко, но при этом рядом. Просто рядом. Без чужой одежды в своëм шкафу, без чайного сервиза на двоих. Сяо поджимает губы, поглядывая на пятицветный браслет на своей кисти, который носил довольно редко. Терял ли он свободу сейчас? Или, наоборот, их странные взаимоотношения с Итэром, которые так упрямо стремились к чему-то человеческому и бытовому, и были кульминацией свободы; результатом выборов, сделанных этой весной? Сяо невольно покручивает браслет, подцепляя его когтëм. Вздыхает. Мысли цепляются одна за другую. Что изменилось с тех пор, как Итэр вошëл в его жизнь так тихо, упрямо и бесшумно, как умеет только он? У Сяо по-прежнему нет никаких дел, кроме своих собственных. Итэр по-прежнему ничего не просит – и не потому что не хочет, а потому что нет нужды просить о чëм-то. И всë же. Комната, чай, гуцинь, память – всë на двоих. Сяо морщится: от этой мысли в груди поднимается волнение, почти тревога. Он хорошо помнит, как тонок может быть лëд, какой хрупкой бывает свобода. Но ещë он точно помнит, как было раньше. Какой была та свобода, когда Моракс за шкирку выдернул его из чужих оков, словно утопающего из коварного моря – такой же холодной, как и та вода. Такой же навязанной, как и рабство. Необходимой, конечно же, и всë же, когда вытаскиваешь кого-то из затхлого, покрытого плесенью подземелья и даëшь насладиться чистым воздухом, свежесть режет глаза и дерëт горло. Когти оставляют в покое слегка разъехавшиеся цветные нити. Пустая свобода, в которой никто не ограничивал и не давил, но ещë – не ждал, не был рядом. Сяо терпеливо выдыхает в надежде, что прохладный воздух утащит с собой все эти неоправданные мысли. Может, он правда теряет свободу. Ту, старую. А на еë месте – эта новая. Странная, но не вынужденная, а выбранная только им самим. И всë же вспоминать о чëм-то, что произошло за последние девять месяцев, и при этом не ощущать в этих воспоминаниях знакомый аромат цедры было практически невозможно. Даже в те долгие недели, когда они не рядом и заняты каждый своим делом, всë равно присутствовало ощущение, что они рядом. И это смешно – он ведь сам этого хотел, с чего ему сейчас переживать? И всë же. Когда чужой влажный нос вновь зарывается в волосы, а в воздухе витает стойкий аромат мыльного корня, Сяо ловит себя на мысли, что до сих пор думает. Он не собирался ничего менять – в конце концов, если небольшой кусок свободы и воспоминаний был ценой чужому горячему после душа дыханию, то он, наверное, не против. Но останется ли кусок небольшим – нужно было узнать. От мысли о том, чтобы стоять перед каким-то выбором, в котором одну из позиций занимал Итэр, а в другой – свобода, становится дурно, и не помогает даже тяжëлый вздох. Юноша внезапно возится за спиной, отстраняется из-за неправильно считанного недовольства, и приходится откинуть голову на чужое плечо, мазнув щекой по слегка влажным светлым волосам. — Порядок? — всë же уточняет Итэр. Сяо молча кивает, прикрывая глаза. Девять месяцев назад они были совершенно свободны. Спустя такой короткий срок адепт впервые почувствовал себя не в своей тарелке, ощутил такие перемены. Что останется от свободы через пару лет? Останется ли что-то от «них»? — Я тут подумал, — незатейливо говорит юноша, утыкаясь носом в его висок и привлекая к себе всë внимание, — У тебя сохранились ноты той мелодии? Которую мы играли тогда. — «Доброй ночи, Ли Юэ»? — медленно отзывается адепт, — Я еë на слух играю. У меня почти нет нот, — чуть подумав, всë же добавляет, — Но могу записать. Для цитры? Итэр как-то странно мычит, и Сяо вряд ли бы услышал чужое замешательство, если бы юноша не вздохнул едва слышно прямо над ухом. — Я уверен, что это была «Любовная клятва», — хмыкает юноша. Адепт невольно поднимает голову, поворачиваясь к юноше полубоком. Щурится недовольно. — А я уверен, что это была не она. — Да нет же, — светлые брови хмурятся, и недоумевание заслоняет собой прежнее недовольство. Неужели Итэр не подшучивает над ним? — Я точно помню, потому что Верр Голдет в тот день рассказала мне, что под эту мелодию они с мужем обручились как раз на Ваншу, — он склоняет голову вбок, рассматривая внимательно, — Ещë сказла, что, скорее всего, в тот вечер как раз ты еë и играл. — Я не помню такого, — неуверенно бормочет адепт, — С чего она решила, что это был я? — Либо ты, либо у вас на Ваншу клуб любителей флейт, — легко пожимает плечами Итэр, возвращая золотым глазам искры удовольствия и шутливости. Сяо моргает. Отворачивается обратно, с опаской поглядывает на гуцинь на своих ногах. Он почти смирился с мыслью, что у них воспоминания одни на двоих, а теперь оказывается, что и они были разными. — Странно это, — бормочет он честно, глядя куда-то перед собой, — Я редко еë играю. Должен же был запомнить. Итэр снова ëрзает на месте, заглядывает настойчиво в его лицо, и адепту не остаëтся ничего, кроме как послушно перевести взгляд на беспокойные золотые глаза. Слишком беспокойные для того, кто только что едва не заснул носом в его волосах. — Может, ты не придал значения. Такое бывает, — мягко отзывается Итэр, но что-то в его интонации заставляет напрячься, спихнуть с себя гуцинь и вытянуть затëкшие ноги, — Для Верр Голдет это был особенный день, а для тебя – самый обычный после охоты, на которой ты вымотался. — Тот – обычный, — соглашается Сяо, — Но с тобой, — он внезапно спотыкается, когда чужие уголки губ предательски вздрагивают в уличающей улыбке. Чтобы продолжить, приходится смириться с тем, что рядом с Итэром у него не осталось и капли гордости, — Я бы запомнил. — Почему ты так зациклился? — Это коррозия? — рубит с плеча Сяо, щурится внимательно на сосредоточенный взгляд золотых глаз, выискивая в них ответ, — Или карма? Или что-то ещë? Ты знаешь, я же вижу. Скажи. Итэр отводит взгляд, но не спорит. По крайней мере, не сразу. — Я не могу. — Скажи, — терпеливо повторяет якса, — Если это опасно для тебя или кого-то ещё, я должен знать. — Не в этом дело, — качает головой Итэр, — Для меня или других это точно не опасно. Просто я несколько раз сталкивался с потерей воспоминаний, — и он вновь замолкает, обдумывает что-то, — Но вряд ли дело в этом. Сяо раздражëнно ведëт плечами. Итэр всегда говорит вот так куце, когда дело касается любых знаний о мироустройстве. Это по-прежнему вызывает недовольство, но раньше и не было никаких поводов вытаскивать из юноши подробности. Сейчас же сердце глухо клокочет в рёбрах, и не успокаивает даже ощущение чужих слегка грубых и сбитых костяшек под пальцами. Итэр приоткрывает губы, но снова ничего не говорит. Думает. Не торопить сложно, и Сяо сдерживается изо всех сил. Не надолго его хватает, правда. — Итэр, — вкрадчиво и спокойно говорит он, — Я ничего не сделаю с этой информацией. — Ты-то ладно, — бормочет юноша, — Главное, чтобы с тобой не сделали. Они упрямо бодаются взглядами. Сяо отступать не намерен. Он самолично бродил по чужим сознаниям, пусть и в рамках снов, однако даже одних только сновидений было достаточно, чтобы свести кого-то с ума. — Если кто-то имеет доступ к памяти, то можно хотя бы попробовать защититься, — осторожно продолжает настаивать якса, наклоняется чуть ближе и игнорирует слабый укол где-то в груди, когда юноша от этого движения отклоняется слегка назад и отворачивает голову в сторону, — Ты защищаешь меня от Небес, которым глубоко плевать на этот мир уже сотни лет, но не даëшь защититься от реальной опасности. Вот оно – Итэр наконец-то вздыхает так тяжело, что Сяо на мгновение даже удивляется чужой дыхалке. Ирминсуль, Люмин, артерии земли, переписанная Орденом Бездны память, потерянные воспоминания – это всë так сложно, а Итэр увяз в этом так глубоко, что Сяо даже теряет дар речи на несколько минут. Закончив рассказ, Итэр смотрит внимательно в упор, ищет что-то в его взгляде, но адепт искренне не знает, что сказать. От подступившей к горлу паники спасает только чужая тëплая ладонь на щеке. Он действительно мог потерять все воспоминания в любой момент по прихоти кого-то, кого он даже никогда в жизни не видел? Потерять якс, потерять всë то, из-за чего защищает и любит Ли Юэ? — Я могу забыть и тебя? От собственного вопроса так тошно, что он даже не утруждается моргать или дышать. Итэр тут же возится, ловит его лицо ладонями и не даëт отвернуться, двигается ближе и улыбается кончиками губ. — Это вряд ли. — Не очень смешно, Итэр. — Я серьëзно, — чужие тонкие пальцы ловят наверняка сбившееся дыхание, когда поглаживают по коже, — Я не вплетëн в Ирминсуль. И помню всë то, что из него стëрли, — во взгляде золотых глаз так много всего, что приходится моргнуть, чтобы хотя бы на мгновение стряхнуть его с себя, но не выходит, и чужая забота всë равно пробирается куда-то под кожу, — А если меня в нëм нет, то и стереть оттуда нельзя. — Получается, ты один такой? Итэр легко ведëт плечами и расслабляется, когда адепт наконец выдыхает, пусть и ненадолго. — Насколько я сейчас знаю, да. — Это хорошо, — выдыхает Сяо, пусть и ненадолго, лишь на тот короткий момент, когда по скулам вновь проезжаются мягко чужие пальцы, — Правда. Но остальное? — теряется он. Как Итэр может так спокойно рассказывать о таких вещах? Сидеть так спокойно, обнимать его так, будто не понимает, насколько это было бы отвратительно. Но он же понимает. Конечно, понимает. Это же Итэр. Вот он, щурится слегка довольно, улыбается чуть шире, явно что-то придумал. — Если ты не можешь забыть меня, а я не могу забыть ничего из того, что происходит на Тейвате, — медленно рассуждает юноша, и Сяо моргает, показывая, что слушает, — Значит, между тобой и твоей памятью стою я. Итэр выглядит до безумного довольно. Сяо же не может и вдохнуть, в кусающей плечи тревоге не понимая, к чему юноша ведëт. — И? — Если ты что-то забудешь, я напомню, — терпеливо разъясняет Итэр, не скрывая самодовольной улыбки, которой улыбаются лишь те люди, которые впервые нащупали в своей главной слабости сильную сторону, — Расскажу, как всë было на самом деле. Но, — с щеки пропадает чужая ладонь, и юноша совсем уж по-театральному выставляет перед их лицами палец, явно довольный своей задумкой, — Это сработает только в том случае, если ты мне безоговорочно поверишь. Хотя, знаешь, я в любом случае расскажу тебе всю правду, даже если это усложнит кому-то из нас жизнь, — Итэр легко закидывает вытянутые руки на его шею, то ли тактично игнорирует, что адепт не дышит, то ли действительно не замечает, слишком погружëнный в какие-то странно-светлые мечты об отвратительных ситуациях, — Не хочу, чтобы ты снова плясал под чужую дудку. Даже если это будет дудка Люмин. Ты же и сам бы так сделал, да? Я же тебя знаю. Сказал бы, даже если это будет опасно. А, или всë-таки флейта, а не дудка? Нужно будет ей при следующей встрече сказать, чтобы... Итэр испуганно мычит в поцелуй, но, кажется, не протестует. Сяо чувствует, как больно стреляет между лопаток от неудобной позы, как где-то в бедре невыносимо ноет от затëкшей позы, а сам он неаккуратно кусает чужую губу в порыве чувств, но сейчас так глубоко плевать на это всë. — Как же мне повезло с тобой, — он отстраняется на пару мгновений только лишь для того, чтобы пробормотать это внезапное признание, после чего сразу вернуться к юноше, хватая его за лицо обеими ладонями. Тот смеëтся коротко в поцелуй, зарывается пальцами в его волосы. Сяо не привык к такому уровню заботы. Итэр сотни раз прикрывал его в совместных боях, после которых обязательно брал на себя обрабатывание ран их обоих, если таковые находились. Десятки раз бывал рядом, когда было тошно и не по себе, как, например, пару минут назад. И один раз – защищал его от всего мира, от небесного порядка, от всех редких существ, против которых якса бы откровенно не выстоял. Он тянет его к себе, заставляет наклониться ближе и тоже неуклюже завозиться, неаккуратно дëргая за тëмные локоны. Нужно будет пообещать, что он не будет больше лезть в такие подробности. Вот почему Итэр не говорил – знает, что спасëт, что поможет, что разрулит, если придëтся и не хочет, чтобы адепт снова действовал не по своей воле. Сяо мычит тихо в поцелуй от воспоминании об этих словах, разворачивается к юноше целиком, потому что с каждым сказанным словом, которое адепт перекручивает в голове, ему всë сильнее казалось, что его вот прямо сейчас до крайности банально разорвëт от чувств, и ни на какой званный ужин к адептам в честь луны они не попадут. Как часто Итэр оберегает его, пока он об этом не знает? И как хорошо, что теперь даже воспоминания у них одни на двоих.