~
4 марта 2025 г., 10:00
«You once told me you admired control.
I still wonder whether you ever truly understood what you were admiring.»
— H. Lecter
— Никогда такого не видел, — говорит Чонбэ. — Да, — отрешённо соглашается Кихун. Такого он никогда не видел тоже. За годы службы в полиции Кихун повидал немало разного, в большинстве своём, естественно, мало приятного, когда речь шла о смерти, не несущей в себе ничего прекрасного. Случайное в моменте или тщательно спланированное — убийство есть убийство. Трупы многообразной степени разложения — изрезанные, расчленённые, выпотрошенные, утопленные, заживо сожжённые. Зрелище отталкивающее, но привычное. Кихун видел разное. Не такое. — А он эстет, — хмыкает Минё. Присев, наводит объектив фотокамеры, делая снимок. Щелчок звучит едва слышно, заглушаемый поднявшимся ветром. Кихун, нахмурившись, одёргивает воротник пальто; переводит на Минё, выбирающей ракурс получше, прищуренный взгляд. Всегда-то ей весело. — У него есть… как это?.. — Доксу подходит с извечной ухмылкой на губах, вальяжно засунув руки в карманы куртки; склонив голову в задумчивости, обращает взор на Минё. Приподнимает вопросительно брови, стоит ей обернуться. — Чувство прекрасного? — подсказывает Минё. — Именно! — Доксу по-свойски опускает ладонь коллеге на плечо в знак благодарности; её пальцы мимолётно касаются его, и Минё, сосредоточившись, возвращается к работе. Непрерывные щелчки фотокамеры — словно пулемётная очередь. — Я вижу изящество, — произносит Доксу. — Чего-чего ты видишь? — Чонбэ фыркает. — Элегантность. — Доксу обращает к Чонбэ нехороший оскал. Кто б ещё его боялся. — Утончённость. — Не неси чушь. — Чонбэ возвращается к заполнению отчёта: за отсутствие бюрократической бумажки начальство выебет насухую сильнее, чем за нераскрытое преступление. Рука строчит с невообразимой скоростью. Потом ещё перепечатывать. — Но красиво, да, — добавляет он. — Хм, может, скорее, изысканно? — Минё вновь меняет положение, упёршись коленом во влажную после прошедшего дождя землю, усеянную пожухлой осенней листвой. В воздухе пахнет грибами и перегноем. — Есть в этом что-то пленительное. — Доксу, наклонившись, надевает перчатки из тонкого латекса, приступив, наконец, к сбору биологического материала. — Не согласен, Чонбэ? — Излишне вычурно, как по мне. Да, таков мой окончательный вердикт. — Чонбэ отмахивается от Доксу, бормоча что-то невнятное; прикидывает, как получше закончить отчёт, дабы удовлетворить руководство. Приходит к решению, довольно улыбнувшись под нос. Никто его сегодня ебать не будет. — Я бы сказала, претенциозно. — Минё, поднявшись, отряхивает намокшие джинсы от прилипших травинок. — Замысловато, — подхватывает Доксу, подмигивая Минё. — Хватит его хвалить, — не выдержав, раздражённо бросает Кихун; разворачивается, направляясь к припаркованной неподалёку машине. Нагибается, чтобы пройти, под огородившей место преступления жёлтой лентой, непроизвольно её срывая. Ну и хер с ней. Он садится в салон, излишне сильно хлопая дверью. Кихун понятия не имеет, что об увиденном думать.***
— Версии? — Чондэ отбивает нечёткий ритм пальцами по глади покрытой лаком столешницы. Перед ним раскиданы листы отчётов, прочитанных мельком и не вдаваясь в подробности. Срать он на них хотел: ему необходим результат — здесь и сейчас. — Их, я понимаю, нет? — Мрачный тяжёлый взор под седыми бровями устремляется на Чонбэ. Чонбэ отводит взгляд; покусав губы, с вежливым интересом осматривает будто бы впервые кабинет начальника: переходит от заваленного многочисленными картонными папками с делами и канцелярией стола к стенам, увешанным благодарностями и фотографиями Чондэ с высшими чинами. Ох и не любит он здесь бывать. — Нет. — Голос подаёт Кихун, отчего Чонбэ облегчённо выдыхает. — Пока нет, господин Им. — Пока нет, — тянет, повторив, Чондэ. — Кихун начинает обратный отсчёт, откидываясь на спинку стула. Ему известно, что дальше произойдёт. Чондэ начинает аккурат тогда, когда Кихун произносит про себя «один»: — Какого хера ты тогда здесь сидишь, Сон?! — взрывается он. Поднявшись, с размаху бьёт кулаком по столу, отчего опрокидывается чашка с кофе, заливая отчёт, над которым давеча снова старался Чонбэ. — Какого хуя, если тебе вежливее непонятно? Ты что о себе возомнил? — Папка с делом летит Кихуну прямо в лицо, но он не пытается увернуться: нужно лишь переждать, когда господин Им проорётся. — Ты окончательно охуел?! — Чондэ, перегнувшись через стол, тычет Кихуну пальцем в грудь. — Третий подобный труп, а у него «версий пока нет»? — Кихун продолжает молчать, и Чондэ, раскрасневшись, указывает на дверь: — Встань и уёбывай из кабинета! Не попадайся мне на глаза! Кихуну дважды предлагать не приходится. Он поднимается и, подхватив папку с делом, направляется к выходу, покидая кабинет первым. Чонбэ подрывается следом; развернувшись и поклонившись Чондэ, прикрывает дверь, из-за которой вслед раздаётся: — Вечером рапорт на стол! Ты уволен, понял?! — Это он тебе или мне? — Чонбэ измученно прислоняется к стене, прикрывая глаза. — Профессиональная этика… Думаю, о таком господин Им не слышал. — Не обращай на него внимания, знаешь же, что через пару часов успокоится. — Кихун перехватывает папку поудобнее. Улыбнувшись, хлопает Чонбэ по плечу. — Он прав, у нас ничего нет. Идём. — Развернувшись, Кихун отдаляется от кабинета начальника; слышит звон чего-то разбившегося, новый поток ругательств и решает, что и впрямь зайдёт вечером. Чондэ уже должно полегчать к тому времени — а сейчас наверняка давление подскочило. — Спасибо, Кихун. — Чонбэ семенит рядом. — За то, что принял удар на себя. Не нравится мне, когда он так из себя выходит; того и гляди, на тот свет от перенапряжения отправится. А мы, считай, тому причина? Кихун смеётся: — Не рассчитывай. Он обещал, что ни тебе, ни мне его место не достанется, так что старик точно нас ещё переживёт. Они покупают дешёвый химозный кофе в вендинговом автомате и поднимаются в свой кабинет — ныне, из-за недостатка кадров, принадлежавший только им двоим, чему любивший посплетничать Чонбэ оказался невероятно рад. Кихун включает компьютер, вновь углубляясь в изучение дела. Они действительно в тупике. Кихун не имел ни малейшего представления, с какой стороны подступиться. Он снова и снова перечитывал одно и то же, рассматривал одни и те же фотографии, пытался вспомнить о чём-то похожем. Предположений не было никаких. Совершенно. Тела, как правило, находились повсюду — Кихун не единожды лично забирался в проржавевшие, для отвода воды, дренажные трубы, колодцы и канализационные коллекторы; пробирался через поля с высокой травой, цепляющейся за ноги, и заболоченную лесную местность. Посещал заброшенные стройки, наблюдая, как извлекают из бетона фрагменты костей, и приезжал на закрытые территории шлюзов, ожидая поднятия на поверхность вздувшегося трупа. Их прятали и от них избавлялись. Скрывали осуществлённое преступление всеми возможными и изощрёнными способами. Выставление убийства на всеобщее обозрение — явление, безусловно, редкое. Ещё реже — привлечение внимания и акцент на собственном стиле. Кто бы это ни сделал — он, вне сомнения, считал совершённое красивым. Ебанутый, блядь. Ещё и имя себе сразу выбрал, во время первого найденного тела обозначив, что убийство это от него не последнее (так оно и случилось), оставив визитку, обнаруженную во рту жертвы. Распорядитель. Чем он там распоряжался — чужими ли жизнями, или вкладывал в это иной контекст, — у Кихуна не было даже желания выяснять. Так же как и искать, какая типография визитку произвела, — таких по Сеулу, вероятно, сотни, — и какими чернилами подпись была оставлена. Бесполезная трата времени. Почерк у Распорядителя аристократичный (у Кихуна начал дёргаться глаз, когда Чиён, принимая вещдоки, заявила, что он очарователен), и нанесён — единственное, что у них пока есть, — левой рукой. Заебёшься перепроверять каждого подозреваемого, коих в обозримом будущем, вероятно, и не предвидится, заставляя тех расписываться. Если способ убийства — филигранно перерезанное горло — Кихуна не удивлял, то по поводу произошедшего с телами в дальнейшем цензурных слов у него не находилось. Они, лежавшие прямо посреди дороги со сложенными на груди руками, смотрели в небо вдавленными в глазницы вонами. Золотая краска, наверняка бы в лучах солнца сверкающая, покрывала открытые участки кожи. Это не было жестоко по сравнению с тем, что Кихуну встречалось раньше, но вызывало недоумение, а оттого (похоже, его единственного) невозможно раздражало. Он не понимал, почему остальные этими убийствами восхищались (в шутку — но всё же), потому что находил их абсурдными, неразумными и бредовыми. Предстояло выяснить, где жертв убивали (по беглому осмотру и отсутствию брызг крови Кихун заключил, что не здесь же), где Распорядитель тела «украшал» (тоже едва ли там же — находили их пусть и поблизости от леса (а в последнем случае — в парке), но всё же на тропах, на коих часто прогуливались с собаками и пробегали спортсмены, в теории способные Распорядителю помешать), а значит, также, как и на чём убитых доставляли до места преступления (какой-то, вероятно, вместительный транспорт? транспорт служебных или коммунальных служб, дабы быть уверенным, что случайно не остановят?) — у Кихуна, чиркавшего предположения в блокноте, закипал мозг. Кихун сдаётся, когда Чонбэ сообщает, что уходит («Запланирована встреча с бывшей женой, надо обсудить кой-чего, так что оставим всё это до завтра», — говорит он), взяв с него обещание, что в следующий раз они выпьют после работы вместе. Кихун не прочь не то что выпить, а напиться до беспамятства. Он выключает компьютер и гасит свет в кабинете. Завтра. По пути заходит в раздевалку, набирает код «456» и забирает из личного шкафчика пальто, раздражённо захлопывая дверцу. Как и планировал, заглядывает к начальнику — тот ещё на месте и действительно выглядит успокоившимся. — Проходи, Кихун, садись, — говорит Чондэ. Кихун устало усаживается напротив, развалившись на стуле. — Давай покурим, — предлагает Чондэ. Кихун принимает предложенную сигарету. Табак крепче, чем Кихун предпочитает, но всё равно, прикурив, с удовольствием затягивается, выдыхая дым. — Итак, — Чондэ стряхивает пепел в ту самую утреннюю кружку, которая однажды была брошена Кихуну прицельно в голову; Кихун делает то же самое (давно ей пора стать пепельницей), — что у нас вообще есть? — Немногое, — признаётся Кихун. — Между жертвами нет ничего общего: двое мужчин, одна женщина. Возраст от девятнадцати до пятидесяти семи. Разные семейное положение, работа, общие знакомые и прочее. Ничего, что бы их связывало. Распорядитель выбирает их как будто случайно. — Кихун не забывает выматериться про себя, когда понимает, что называет того именно выбранным тем самим прозвищем. — Плохо, — выдыхает Чондэ; достаёт из ящика стола початую бутылку и две стопки; наливает себе и Кихуну. — По краске что выяснили? — Марку установили. — Кихун принимает из рук Чондэ стопку и опрокидывает залпом. — Краска как краска, — пожимает он плечами. — Продаётся во многих специализированных и интернет-магазинах. Охуеем каждого покупателя проверять. — Да… — задумчиво соглашается Чондэ. — Звучит как что-то невозможное. — Он снова им наливает. — Должно же быть что-то, — поморщившись от крепости алкоголя, произносит Чондэ. — Между жертвами. Если наугад его выбор падает, совсем хреново выходит. Висяк стопроцентный, ежели только сам на чём не проколется. Но мы на это уповать не можем. — Должно. — Ни отпечатков пальцев, ни волос, ни частичек кожи Распорядитель, естественно, не оставил. Кихун в целом настолько бы тупых преступников, при подобной неосторожности разоблачённых, давно не встречал. По камерам вблизи мест преступления тоже глухо — либо Распорядитель настолько удачлив, либо об их расположении ему известно. — Я найду, — говорит Кихун. — Знаю, что найдёшь, — мрачно произносит Чондэ. — Знаю. Общественность начинает с ума сходить; пресса написывает статейки о некомпетентности полиции; на меня сверху давят, обещают, что скоро полетят головы. Поэтому соберись, Кихун, соберись и найди хоть что-нибудь в ближайшее время. Кихун кивает. И действительно находит, тыкая наугад пальцем в небо, но случайно попадая в цель после обнаружения четвёртого тела. — Долги, значит, — задумчиво проговаривает Чондэ, пролистывая подготовленный Кихуном отчёт. — Да, — подтверждает Кихун. — Миллионы и миллиарды вон. — Убийцу что, раздражают должники? — с сомнением произносит Чонбэ, по обыкновению ёрзающий, стоит ему оказаться в кабинете начальника. — Он какой коллектор или ростовщик по жизни, что ли? Вот это он, получается, психанул от работы-то. Но теперь мне понятен его образ мышления. — Кихун переводит на него хмурый недоумённый взгляд, и Чонбэ поясняет: — Показывает им, стало быть, чего они заслуживают в безудержной погоне за тратами и неумением распоряжаться деньгами, я так думаю. Кихун пожимает плечами. Звучит разумно, но что Распорядитель действительно подразумевал, убивая, ему не очень-то было, по правде говоря, интересно. — Проверьте. — Чондэ отбрасывает отчёт на стол. — И ещё: из центра к нам направляют детектива для помощи в расследовании. Наконец-то здесь появится хоть кто-то понимающий свою работу, — раздражённо проговаривает он. — Сон, — обращается Чондэ к Кихуну, — введёшь его в курс всего происходящего, теперь вы с ним напарники. — Я его напарник, — возмущается Чонбэ. — А ты, Пак, с этого момента работаешь с Каном! — рявкает Чондэ. — Дэхо славный парень, — покладисто соглашается Чонбэ. — Молодой, но толковый. — Его зовут Хван Инхо, — продолжает тем временем Чондэ. — У него прекрасная раскрываемость. Думаю, Сон, сработаетесь. Свободны, — машет он рукой. На это Кихуну тоже, говоря откровенно, плевать. Может, этот детектив Хван раскроет дело и избавит Кихуна от бесконечной головной боли, позволив вздохнуть с облегчением. Имя, кстати говоря, было знакомым. Всё следующее утро Кихун только и делает, что бегает по различным инстанциям и кабинетам, бесконечно кланяется и извиняется; заглядывает в лабораторию к Сэбёк, чтобы забрать результаты экспертизы. — Что скажешь? — спрашивает он, взглядом пробегаясь по страницам. — Ничего нового. — Сэбёк, по обыкновению, смотрит холодно; её отстранённое лицо не выказывает ни единой эмоции. — То же самое, что и со всеми остальными. — Блядь. — Кихун закрывает папку; достаёт пачку, задумчиво повертев сигарету в пальцах. — Здесь нельзя курить, — подмечает Сэбёк. — Настучи на меня, — произносит Кихун; чиркает зажигалкой, поднося к кончику сигареты и глубоко затягиваясь. — Обязательно. — Сэбёк распахивает окно; приближается к Кихуну, забирая папку. — Сюда смотри, — указывает она на страницу, которую Кихун и вовсе не читал. — Видишь? Кихун внимательно вчитывается. — Ты сказала, ничего нового нет. — Кихун, усмехнувшись, смотрит на Сэбёк. Она раздражала его поначалу — и, кажется, это было взаимно. Но Сэбёк была профессиональна настолько, насколько вообще подобное было возможным. И со временем Кихун к ней проникся. — Проверяла, насколько серьёзно ты относишься к работе, — пожимает Сэбёк плечами. — Вижу, относишься ты к ней, как всегда, на отъебись. — Значит, — читает Кихун, — обнаружены частицы биологического рекультиванта под ногтями жертвы. И что это? — Перемешанная смесь из осадка, коры, щепы и песка, — отвечает Сэбёк. — Что ты подразумеваешь под осадком? — Остальные слова ему визуально представляемы, но осадок бывает разным. — Давай простыми словами, пожалуйста, — просит Кихун. — На очистных сооружениях от сточной воды отделяются дисперсные примеси, то есть осадок. — Сэбёк закатывает глаза, словно объясняет очевидное. — После переработки он перемешивается с корой и щепой. Если анализы на влажность и зольность — содержания минеральной примеси в осадке — удовлетворительны, добавляется песок. Получается биологический рекультивант, проще говоря — удобрение. — Ты просто могла сказать, что биологический рекультивант — это удобрение. — Могла, — соглашается Сэбёк. — Но тебе не лишним будет узнать что-то новое. Кихун задумывается. Последняя жертва — офисный работник, и могла просто удобрять комнатные растения незадолго до смерти. Но её муж (Кихун помнил точно, потому что лично проводил его допрос, выслушав нескончаемые жалобы о том, как они едва сводили концы с концами, и сейчас у него нет денег даже на похороны) подрабатывал на ферме. Его стоило допросить ещё раз. В любом случае, теперь у них есть хоть что-то. — Спасибо, Сэбёк, — искренне благодарит Кихун; тушит сигарету в чашке Петри. Взор Сэбёк, на него устремлённый, убийственен. — Увидимся, — на прощание бросает он. — Никогда больше здесь не появляйся, — говорит Сэбёк, отвернувшись; на её губах расцветает лёгкая улыбка. Кихун слышит её в голосе Сэбёк. В департамент он добирается только после полудня: отвязывается от приставшего к нему Али, просившего заглянуть в самое ближайшее время по «важному вопросу»; разнимает сцепившихся в коридоре Субона и Намгю, вновь что-то не поделивших; вежливо выслушивает стажёрку Чунхи, пообещав взглянуть на дело, которое она ведёт, и подкинуть пару советов. Когда он приближается к кабинету начальника, оттуда выходят довольно посмеивающийся Чондэ и, вероятно, тот самый отправленный им на помощь в расследовании детектив. — А, Сон, вот и ты, — заметив Кихуна, говорит Чондэ. — Это детектив Хван, — представляет он. Кихун почтительно (но не слишком) кланяется, отчего выходит, в итоге, довольно небрежно, и получает лёгкий кивок в ответ. — Мы с вами встречались раньше, — говорит детектив Хван; его голос звучит спокойно, а взгляд, направленный на Кихуна, стандартно для таких ситуаций вежлив. — Да, — вспоминает Кихун, увидев того воочию и сопоставив со знакомым именем. — Три года назад. — Было дело: тогда его отправили, как сказал Чондэ, «взглянуть на расследование и посмотреть, как работают истинные профессионалы» в соседний город, где орудовал маньяк, унёсший жизни двенадцати женщин. Детектива Хвана отправили тоже, где они и имели честь друг с другом познакомиться. — Вы хорошо себя проявили, — говорит детектив Хван: ни обходительно, ни почтительно — просто констатирует. — Вы тоже, да… — Кихун, отчего-то, чувствует себя неловко. — Вы раскрыли то дело. На губах детектива Хвана появляется едва заметная улыбка, и он чуть заметно склоняет голову, похвалу принимая. — Ну всё, — встревает Чондэ, — обмен любезностями произошёл, нечего стоять расшаркиваться. Идите работайте! Кихун проводит детектива Хвана в их кабинет; указывает в направлении окна: — Ваш стол, — говорит он. И добавляет зачем-то: — Прошу прощения. Не успели подготовиться к вашему прибытию. — Ничего. — Детектив Хван не выглядит раздосадованным, приближаясь к столу, заваленному папками, бумагами и прочим мусором, который Кихун и Чонбэ (и не только они двое) скидывали на него. — Мне нужно всё, что у вас есть, для изучения дела. — Конечно. — Кихун, спешно убрав со стола на пол всё, не относящееся к делу, водружает на него папки с отчётами, фотографиями, допросами и результатами экспертиз. — Ну, изучайте, — произносит он и вылетает из кабинета. Кихун заглядывает к Чунхи, купив ей по пути в автомате банку персиковой газировки (о ней почему-то хотелось заботиться, как о дочери, а не видеть в этом месте за ловлей убийц); читает всё, что ей удалось собрать, и выслушивает её соображения. — Ты молодец, — хвалит он. — Я тоже считаю, что сестра жертвы сделала это. Замела, как могла, следы, но всё равно просчиталась. Думаю, при допросе окончательно расколется. — Кихун устраивается поудобнее на стуле напротив Чунхи. — Ну а что Нё, не сильно тебя достаёт? — Наставница Сон говорит, что я способная. — Чунхи допивает газировку, выбрасывая банку в корзину. — Но она немного… странная. — Ебанутая, — поправляет Кихун. Чунхи фыркает, улыбнувшись: — Вы точнее выразились, — соглашается она. — Её, якобы, общение с духами предков, помогающими раскрывать преступления, несколько напрягает. — Скажи мне, если начнёт перегибать, её надо иногда ставить на место. — Кихун тепло улыбается Чунхи, чувствуя, как в кармане вибрирует телефон. Достаёт вместе с сигаретами и зажигалкой, откладывая те на стол, и просматривает сообщение от Чонбэ, предлагавшего перетереть в курилке. Ладно, покурит попозже. — Сон. — В кабинет входит Нё, устремляя на Кихуна немигающий взгляд; её губы, обведённые алой помадой, изгибаются в недоброй улыбке. — Изволь свалить с моего места и покинуть кабинет. — Иначе проклянёшь, Сон? — ехидно интересуется Кихун, но со стула всё же поднимается. — Ты давно проклят, — сообщает Нё так, словно говорит истину. Она плавно обходит Кихуна, продолжая неотрывно смотреть на него. Её улыбка становится ещё более зловещей. Говорит напоследок: — Знаю, что хочешь сказать. Поэтому сам иди на хер, Сон. Кихун смеётся. — Взаимно, Сон, — произносит Кихун и направляется к выходу. — Весёлая ты женщина, — добавляет он и выходит. До Али он так и не добирается, потому как курилка оказывается ближе. Чонбэ уже там. — Видел этого детектива Хвана? — спрашивает Чонбэ, присев на скамейку. — Видел. — Кихун садится рядом; берёт сигарету и зажигалку у Чонбэ — забыл свои на столе Чунхи. — Уже приступил к изучению всего возможного. — Говорят, вы однажды работали вместе? И что скажешь о нём? Поговаривают, он хорош. У него есть младший брат — Хван Чунхо, может, слышал? Работает в департаменте тоже где-то в центре. Вроде отзываются о нём положительно, мол, неплох. Семейное это у них, что ли? Но, по-моему, они не общаются. Кажется, у детектива Хвана жена умерла, а она ещё и была в поло… — Чонбэ, — резко перебивает Кихун, — ты просишь рассказать о нём, а сам знаешь больше моего? — Ну, думал, может, ты чего добавишь, — пожимает Чонбэ плечами. — Ну так что? — Он переводит на Кихуна испытующий взгляд. Кихун, затянувшись, устало выдыхает дым: — Говорили мало, вместе не пили. Дело своё знает, да. Нечего мне больше добавить. Сказать действительно было не о чем. Работать с детективом Хваном было приятно. Не притязательно и не напрягающе. Не то чтобы они даже много пересекались тогда. Закрыли дело и друг о друге забыли. — Кстати, а мы выпьем сегодня? — спрашивает Чонбэ. — Конечно да. — Кихун, докурив, поднимается. К Али он, пожалуй, не пойдёт. Кихун возвращается в свой кабинет. Детектив Хван по-прежнему там: рассматривает фотографии, раскладывая их в каком-то одному ему известном порядке. Кихун усаживается за свой стол, включает компьютер и до самого вечера, наконец-то, работает. Допрос мужа последней жертвы решает провести в конце недели, если тот, конечно, на него явится, иначе придётся ехать до него самому. За прошедшие часы он и детектив Хван не обмениваются ни словом: слышались лишь шорох перелистываемых страниц и клацанье клавиатуры. Кихун так и не забрал сигареты с зажигалкой у Чунхи и готов был почти лезть на стену без никотина, но не хотел производить на детектива Хвана плохого впечатления, поэтому не стал возвращаться за ними, чтобы устраивать частые перекуры. — Детектив Сон. — Кихун отвлекается от экрана монитора, взглянув на обратившегося к нему детектива Хвана. Свет в кабинете почему-то никто из них не включил, и оба довольствовались настольными лампами. — Думаю, я узнал всё, что было нужно. Вы собрали неплохой материал. — Да? Господин Им считает иначе, — усмехается Кихун. Ни дня не обходилось без его на Кихуна ора. — По его мнению, собрали мы недостаточно. — Вполне достаточно. — Детектив Хван поднимается; набрасывает на плечи висевшее на спинке стула пальто. — Исходя из того, насколько Распорядитель осторожен, не оставляя следов, вряд ли и я смог бы найти что-то ещё. Кихун испытывает лёгкое всколыхнувшееся возмущение оттого, что и детектив Хван подхватил это обращение (как и все остальные, включая самого Кихуна), но ничего не говорит, кивнув: приятно, в конце концов, получать не только заверения о собственной никчёмности ото всех вокруг, но и похвалу. — До завтра, детектив Сон, — прощается детектив Хван. — До завтра, детектив Хван. — Кихун выходит из кабинета через пару минут, чтобы встретиться с Чонбэ и направиться куда-нибудь напиваться. Пьют они много — и это помогает Кихуну сбросить наконец хоть какую-то часть навалившегося за месяцы напряжения. Ночью ему снится гротескная чёрная маска, и почему-то кажется, что это обличье Распорядителя, поэтому просыпается Кихун с головной болью от похмелья и отчего-то донельзя разозлённый от увиденного сна. Естественно, он ещё и проспал, поэтому собирается Кихун в спешке под крики Чондэ из динамика телефона. Сэбёк права: он действительно относится к работе на отъебись. Похер. Отключив вызов, Кихун растворяет шипучее обезболивающее в стакане, заваривает невозможно крепкий кофе, садится и закуривает, блаженно выдыхая дым. Он всё равно везде опоздал — хуже уже не станет.***
— Подражатель, — со знанием дела заявляет Чонбэ. — Чего? — Кихун оборачивается к Чонбэ, сминая в пальцах сигарету. — Подражатель, — повторяет Чонбэ. — Что ты, чёрт возьми, несёшь? — Кихун раздражённо достаёт новую; зажигалка бросает искры, но не даёт огня. Как же он устал. Как же он заебался. — Слышал о деле Чесапикского потрошителя? — осведомляется Чонбэ и подставляет Кихуну зажжённую зажигалку; Кихун, чуть склонившись, прикуривает, затянувшись. — Нет. — Кихун выдыхает дым, кинув взгляд на детектива Хвана, остановившегося около тела. В отличие от Кихуна, вновь пившего с Чонбэ полночи и теперь расплачивающегося лёгким потряхиванием всего тела, детектив Хван, как всегда, был собран и выглядел безукоризненно. В машине они ехали вместе (детектив Хван за рулём), и Кихун надеялся, что от него, хотя бы, не несло перегаром. Помятый видок скрыть ему всё равно не удалось, но детектив Хван тактично ничего не прокомментировал. Чонбэ тоже чувствовал себя относительно неплохо, хоть и налакался не меньше Кихуна. — Знамо дело, — тянет Чонбэ. — В Америке произошло, вот. Лет, этак, с десяток назад. Вообще много об этом тогда писали, но у нас и своего дерьма хватало, поэтому ты об этом и не слыхал. — Ты-то тогда откуда знаешь? — Да и о чём вообще знает-то? Что за дело, какой ещё подражатель? И чего Чонбэ, не ведший дело Распорядителя, за ним увязался, и почему Кихун не стал возражать? Стоял бы сейчас в тишине. — Интересовался, — уклончиво отвечает Чонбэ. — Говорю тебе: не наш это преступник, почерк совсем другой. — Едва ли ты вообще понимаешь, о чём говоришь. — Кихун прикрывает глаза, глубоко вдохнув. Пора прекращать их попойки — добром не кончится. — Понимаю получше твоего, — парирует Чонбэ. — Ты тоже поинтересуйся, о чём речь веду, полезно будет. Ганнибал Лектер, Балтимор, штат Мэриленд. Запомнил? — Запомнил, — цедит сквозь зубы Кихун. — А насчёт трупа сегодняшнего: всё указывает, что подражатель это! Я-то к нему подходил, это ты здесь стоишь да куришь одну за одной; пошли и вместе посмотрим! — Чонбэ хватает Кихуна за рукав пальто и тащит за собой. — Расскажешь мне, что видишь, и я скажу тебе, в чём ты не прав! — Отстанешь ты от меня или нет? — вырвавшись, спрашивает нервно Кихун: не в том он сейчас состоянии, чтобы в принципе разговаривать. Работать, в общем-то, тоже. Кихун обещает себе, что больше не будет пить. Хотя бы на этой неделе. — Детектив Пак прав. — Детектив Хван останавливается рядом, услышав часть разговора. — Я согласен: дело рук, как вы выразились, подражателя. — Во-о-от! — Чонбэ поднимает вверх указательный палец. — Прессе пока неизвестно, что преступник подписывается как Распорядитель, и что мы между собой его так называем, соответственно, общественность тоже не в курсе. Почерк действительно схож, но многие детали расходятся — в том числе отсутствием визитки. Исходя из этого я делаю вывод, что кто-то решил присвоить себе заслуги Распорядителя, основываясь лишь на том, что узнал из статей журналистов. И… — Детектив Хван, кинув короткий взгляд на тело, вновь обращает его на Кихуна: — По моему мнению, работа выполнена довольно грубо. Разрез на шее неаккуратен, много крови, из чего можно предполагать, что нанесён он прямо здесь и ещё при жизни жертвы. К тому же Распорядитель, как мы знаем, — левша. В данном же случае, могу утверждать, краска нанесена правой рукой. Вероятно, это не первое для подражателя убийство, но первое подобное. — Согласен. — Чонбэ, довольный собой, добавляет: — Об этом я и толковал, Кихун, ещё б ты меня хоть когда-нибудь слушал! — Как скажете, — отвечает Кихун, лишь бы от него отвязались. — Подражатель. — А, как только детектив Хван об этом заговорил, ты сразу же согласился. — Чонбэ, конечно же, не обижен, просто старается хоть как-то растормошить Кихуна — им, в конце концов, ещё отчитываться начальнику, раз он тоже поехал, и Чонбэ предпочёл бы, чтоб орали не на него. — Кто я такой, чтобы моё мнение что-то для тебя значило. Подумаешь, всего лишь лучший друг, который прошёл с тобой через все самые дерьмовые этапы твоей жизни. Скажи: кто был рядом, когда ты разводился? Может, Сану? — Я тоже был рядом, когда ты разводился. — Кихун направляется к телу: пора уже взять себя в руки; Чонбэ идёт следом. — Это да, но кто в тот раз кинул меня и пошёл пить с Сану, а потом сказал, что просто забыл обо мне? — не унимается Чонбэ. — Я встретился с ним случайно у лавки его матери, и пить мы пошли, потому что он вернулся из Штатов. Мы несколько лет не виделись. — Кихун присаживается у тела; надевает перчатки, внимательно оглядывая распоровший горло разрез: детектив Хван не ошибся — неровно, быть может, даже непрофессионально, в отличие от аккуратных разрезов Распорядителя. И растёкшаяся у тела кровь тоже говорит о том, что жертва в тот момент ещё дышала. Мазки краски начинаются с правого верхнего угла, что свойственно для правшей. Ладно, подражатель. — И я не говорил, что забыл о тебе, у меня телефон разрядился, поэтому не смог предупредить. — А чего ж ты тогда с телефона Сану мне не позвонил? — Чонбэ легонько стучит Кихуна по плечу, указывая, куда ещё смотреть. — Скажи давай, что наизусть мой номер не помнишь. — У него симка тогда ещё была американская, дорого бы вышло. — Кихун осторожно поддевает пальцами монету — вона, но не того номинала. — А от одной отправленной с его телефона смс-ки Сану бы прям-таки разорился? И, Кихун, ты в курсе о существовании мессенджеров? Вай-фай-то где-нибудь не мог поймать? — в какой-то мере сочувствующе спрашивает Чонбэ. — В том районе — вряд ли. — Но, признаться честно, в тот момент Кихун и впрямь об этом не подумал. — Ну, хорошо. Но ты и на следующий день пил с ним. Сказал, конечно, да, но что это такого вас связывает, а? — с подозрением косится Чонбэ на Кихуна. — Если у него хорошее образование и он считается важной персоной в наших кругах, то, значит, гуляй-ка ты, Чонбэ? — Чего ты к нему пристал? — Кихун оборачивается к Чонбэ, кинув на того удивлённый взгляд. — Ну, если ты считаешь его лучшим другом, а не меня, то… — медленно проговаривает Чонбэ. — Ты мой лучший друг, — серьёзно говорит Кихун, в моменте даже испугавшись. — Вот то-то же, — расплывается в довольной улыбке Чонбэ. Кихун с пару секунд смотрит на Чонбэ, а затем смеётся. Искренне и легко. Ну и придурок же. — Вот такого Кихуна мне и не хватает, — тоже рассмеявшись, хлопает Чонбэ Кихуна по плечу. — Ну, убедился, что я прав был? — спрашивает он. — Иди ты на хер, — беззлобно бросает Кихун. — Убедился, да. — Он кидает последний взгляд на тело, собираясь подняться, но замечает ещё одну деталь. — Это видел? — Кихун большим пальцем обводит точку повыше разреза на шее. — Нет. — Чонбэ, нахмурившись, придвигается ближе, чтобы получше рассмотреть. — Детектив Хван, могу я вас попросить подойти? — Детектив Хван, приблизившись, присаживается рядом с ними со стороны Кихуна, прежде окинув и его, и Чонбэ нечитаемым взглядом, весь их до этого разговор, ясное дело, слыша. Что поделать, усмехается Кихун про себя, ему ещё предстояло привыкнуть к их между собой общению. — Похоже на след от укола? — спрашивает Кихун, показывая и детективу Хвану тоже. — Это наверняка он и есть, — детектив Хван кивает. — И химико-токсикологический анализ, я не сомневаюсь, это подтвердит. — Выходит, — покусав нижнюю губу, размышляет Кихун, — подражатель жертву сначала усыпил. Краску, может, и не здесь наносил, иначе кругом бы точно везде накапало, если исходить из её консистенции, но убил точно на этом же месте. Надо узнать, были ли у него долги, — кивает Кихун на убитого, — потому что об этом пока тоже известно только полиции. Ну и по краске запрос отправить — возможно, это другая марка. — Ещё один момент. — Детектив Хван указывает в сторону, и ему приходится прислониться к Кихуну, отчего тот поддерживает его плечом. — Трава примята. Я вижу вполне отчётливо, что тело по ней тащили. В предыдущие разы ничего подобного, как я помню, при обследовании места преступления замечено не было. — Значит, подражатель физически слабее Распорядителя, — говорит Кихун. — Поэтому не рискнул ножом убивать — решил усыпить сначала. Другой вопрос, какая должна быть реакция, чтобы и шприц вколоть, и успеть содержимое впрыснуть. Если только жертва не видела в нём опасности, а потому не ожидала и вовремя не среагировала. — Может, он старый? — предполагает Чонбэ. — Или женщина. Детектив Хван отстраняется от Кихуна, вновь взглянув на него, но обращаясь к Чонбэ: — Возможно, в возрасте, да. — Ладно. — Кихун, опираясь на Чонбэ, поднимается. Детектив Хван, с которым он не успел разорвать зрительного контакта, смотрит на него вновь каким-то неопределённым взглядом. — Обратно в департамент тогда. — Ты ведь отчитаешься перед господином Имом, Кихун? — заискивающе спрашивает Чонбэ, тоже поднимаясь. — Не хочу я к нему идти. — Конечно, как всегда. — Кихун, кивнув детективу Хвану, садится в машину к Чонбэ. Чонбэ грузно забирается на водительское сиденье, заводит мотор и, не удержавшись, добавляет: — И не забудь посмотреть, о чём мы с тобой говорили. Про Чесапикского потрошителя, — напоминает он. Кихун только машет рукой, давая понять, что услышал, и устало прикрывает глаза, про себя составляя отчёт для Чондэ. Не хватало ему одного Распорядителя. Теперь мозг начнёт ебать ещё и подражатель. На вторую половину дня у него запланирован допрос мужа четвёртой жертвы, поэтому, вернувшись в департамент, он просит детектива Хвана провести его вместо него. — Чего это он таким испуганным вышел? — спрашивает Кихун, когда пересекается с детективом Хваном, идущим со стороны допросной, перед этим повстречав у стенда с развешанными фотороботами вызванного свидетеля. Или подозреваемого. Зависит от результата допроса. Но, скорее, второе, иначе беседовали бы с ним всё-таки в кабинете, а не в помещении с зеркальным стеклом. — Вы были правы, кое-что он всё-таки скрывал, признавшись в этом. — Детектив Хван направляется в их кабинет, и Кихун с сожалением убирает пачку сигарет обратно в карман, следуя за ним. Когда они подходят к кабинету, детектив Хван пропускает Кихуна вперёд и, войдя следом, закрывает за собой дверь, отсекая любой идущий из коридора шум. — Из его рассказа выходит, что вечером, предшествующим ночи смерти, она помогала ему на ферме. Неофициально, записей о её нахождении там мы не найдём. Приехала по его звонку, поэтому теперь нам известно, где она находилась, — начинает детектив Хван. Останавливается, взглянув на дёрганного Кихуна. — Вы можете курить, если хотите, — говорит он, и Кихун, с благодарностью кивнув, достаёт сигареты. — Это объясняет наличие под ногтями удобрения. Возвращались они тоже вместе. Возникла ссора, и он высадил её на трассе. Дальше выходит довольно тривиально: её подбирает Распорядитель, она, вероятно, рассказывает, как там оказалась одна, заодно поделившись наличием долгов. Распорядитель её убивает. Полагаю, было так. — Тогда мы снова ничего не имеем, вновь не зная, где конкретно убийство произошло. — Кихун слегка раскручивается на стуле, устремив взгляд на потолок. — Почему мы считаем, что муж ни при чём? — спрашивает он. — От фермы до дома он добрался за пятьдесят семь минут. Через проходную, используя пропуск, он вышел в двадцать часов. В двадцать часов пятьдесят семь минут он появляется на записях с камеры домофона, установленного на двери подъезда его дома. Больше дом он не покидал. Убийство произошло около двух ночи. Продолжим за ним наблюдать, но я считаю, что это не он, — говорит детектив Хван. — Испуган был, потому что испытывает вину, считая, что косвенно в смерти жены виноват. И он правша, — добавляет детектив Хван. Кихун некоторое время размышляет, задумчиво выдыхая дым. — Камеры на трассе нужно проверить, — наконец говорит Кихун, докурив и затушив окурок. — Транспорт Распорядителя наверняка засветился. Они бы давно это сделали, если б муж жертвы не напиздел, сообщив изначально, что понятия не имел, где жена была начиная с момента, когда вышла из дома. — Засветился несомненно. Я уже попросил госпожу Чан направить запрос, — сообщает Инхо. — Трафик, могу предположить, там невысокий, поэтому поиск существенно сузится. Наконец-то хоть одна хорошая весть за весь день, думает Кихун про себя. Вечером, выпив несколько чашек крепкого кофе и, наконец, придя в себя, Кихун, приглушив свет, садится за ноутбук. Поначалу он принципиально собирался проигнорировать увещевания Чонбэ, но всё же сдался под интересом и посмотрел пару тру-крайм роликов, найдя информацию довольно занимательной. Кихуну пришлось признать, что Чонбэ знал, о чём говорил. В конце концов поиск привёл его на англоязычный сайт со статьями некой Фредди Лаундс, которые он прочёл через встроенный переводчик, так и не освоив английский хотя бы до приемлемого уровня, хоть и обещал Каён. Над статьями Кихун посмеялся, скинув пару ссылок Чонбэ. Будет что обсудить при встречах в курилке. Чонбэ, в свою очередь, отправил ему статьи (вновь же на английском) под авторством доктора Аланы Блум, которые оказались слишком сложными из-за обилия используемых терминов, но однозначно стоящими внимания. Было бы неплохо и самому разбираться в подобном — к сожалению, не хватало ни умственных навыков, ни соответствующего образования. Отчего-то возникла мысль, что детектив Хван мог бы понимать в этом хоть что-то, и Кихун мгновенно её отогнал. Детектив Хван вникал в происходящее, изучал и структурировал информацию удобным для него способом, и Кихун ему не мешал, действуя по своему усмотрению, но, в конце концов, признавая, что не зря того все расхваливали. Заходя каждый раз в кабинет, Кихун замечал, что порядок в нём становится всё более очевидным: папки были аккуратно рассортированы, расставленные по номерам и датам, а отчёты, показания и любые результаты чего бы то ни было филигранно распределены в определённом, согласованном принятыми стандартами, порядке, упрощая поиск. Детектив Хван действительно подходил к работе обдуманно, чем не могли похвастаться ни Кихун, ни Чонбэ (да и вряд ли кто-либо ещё в департаменте), но особенно — в их отделе по особо тяжким преступлениям. Может, и с детективом Хваном стоило этого ебанутого Ганнибала пообсуждать — интересно было бы послушать его мнение. Позвонить он, однако, решает дочери. Кихун, закрыв ноутбук, берёт телефон; чиркает зажигалкой, прикуривая. Гудки идут долго, и Кихун слишком поздно осознаёт отчего. — Алло? — раздаётся сонный голос. — Привет, Каён, — виновато произносит Кихун. — Разбудил. — Пять утра, пап. Конечно разбудил. — В динамике раздаётся отчётливый зевок. — Что-то случилось? — Нет. — Кихун пододвигает пепельницу. — Прости. Забыл о часовых поясах. Просто поболтать хотел. Перезвоню, когда встанешь. — Давай сейчас поговорим. Я рада, что ты позвонил. — В голосе Каён слышится улыбка. — Я скоро твой голос забуду. — Прости, — снова извиняется Кихун. — Был занят очень. — Бывшая жена права: отец из него вышел не самый лучший — чего стоил только случайный подарок в виде пистолета на день рождения Каён, пусть то и была всего лишь зажигалка. Каён была обескуражена. — Снова какое-то расследование? — оживляется Каён. — Подробности расскажешь? — Твоя мама мне голову оторвёт, — Кихун смеётся. — Ты раньше спать после этого не могла. — Да ну… — Каён морщится; Кихун отчётливо представляет, как смешно кривится её личико, и на сердце теплеет. — В пять лет, что ли? Я давно не ребёнок. — Знаю, — Кихун усмехается. — Ну, про дело как-нибудь расскажу. А пока могу вкинуть одну историю. Слышала про Ганнибала Лектера? — Не-а, — заинтересованно отзывается Каён. — Вот ознакомься тогда, потом поделишься, что об этом думаешь, — говорит Кихун. — Но маме — ни слова. — Договорились, — довольно отзывается Каён. — Бросил курить? — спрашивает она. Кихун стряхивает пепел. — В процессе, — пристыжённо отвечает он. — Я слышу, как ты куришь. — В голосе Каён проявляется строгость. Она вздыхает, и Кихун тоже молчит, но сигарету всё же тушит о стеклянное дно пепельницы. Наконец Каён говорит: — Когда ты прилетишь? Мы три года не виделись. — Как только закрою дело, — сразу же отвечает Кихун. — Беру отпуск, покупаю билет и к тебе. — Обещаешь? — Обещаю.***
— Вы изменились. — Что? — Кихун вскидывает на детектива Хвана удивлённый взгляд, оторвавшись от блокнота, который перелистывал, чтобы перечитать показания свидетеля (не почерпнув из них, правда, ничего полезного). Чонбэ говорил использовать диктофон или печатать на телефоне, считая методы Кихуна древностью, но Кихун привык действовать так. Писать от руки, постукивая задумчиво обратной стороной ручки по бумаге, его успокаивало. — Вы изменились, — повторяет детектив Хван. Они сидели в его машине, и детектив Хван расслабленно стучал пальцами по рулю, пока Кихун перечитывал показания и, естественно, курил, перед этим, конечно, спросив разрешения и получив его. — Вы… не поясните? — Кихун совершенно не понимал, что тот имел в виду. — Три года назад вы выглядели иначе. — Детектив Хван легко улыбается, пристегнувшись и заводя мотор. — Постригся? — недоумевающе произносит Кихун, тоже пристёгиваясь. Три года назад, кажется, у него были чуть длинные вьющиеся волосы; ныне же он стригся коротко, что, по его мнению, было гораздо удобнее, хотя Чонбэ говорил, что он растерял свой шарм. Как будто Кихуна это должно волновать. — И это тоже. — Детектив Хван смеётся (и Кихун готов поклясться, что слышит его смех впервые) и выезжает на главную дорогу. — Но я говорю про ваш взгляд. Вы смотрите иначе. Ведёте себя тоже. Раньше, — детектив Хван бросает на Кихуна короткий взор и возвращает его на дорогу, — вы привлекали к себе больше внимания. Были слишком… шумным. — А. — Кихун наконец понимает, о чём он. — Да… Многое случилось. — Поэтому так много пьёте? — спрашивает детектив Хван. Его вопрос звучит так, словно ответа не требуется, — это и без того сама по себе констатация. — Сейчас не так много, — неохотно признаётся Кихун. Он, вообще-то, не планировал откровенничать, но говорить с детективом Хваном отчего-то было легко — даже, как выяснилось, не по рабочим вопросам. — Сначала с женой развёлся. — Развод был тяжёлым и болезненным, возможно, даже скандальным. Кихун знал, что однажды его работа, на которой он проводил сутками, к этому приведёт, но всё равно не оказался к этому готовым. — Потом она с её новым мужем и дочерью переехали в Америку. — Кихун был против, но осознавал, что для Каён так будет лучше. Он ничего не мог ей дать. — Затем и мать умерла. — В одиночестве. И не рассказав ему, что болела. Кихун всё откладывал посещение к ней, ссылаясь на работу, пока не стало слишком поздно. За это он винил себя наиболее всего, так себе и не простив. — Навалилось всё разом, потому запил не просыхая. Старик, — говорит Кихун, имея в виду, конечно, Чондэ, — за меня вступился. Вытащили вместе с Чонбэ. Поэтому, да: пью я сейчас не много, — подводит итог Кихун. Детектив Хван выслушивает его молча, не отвлекаясь от дороги. Кихуну его ответ тоже не требовался: выговориться хотелось, а молчать вместе с ним не ощущалось чем-то неудобным. Ему было о чём поразмышлять. Ответ на запрос для просмотра камер на трассе поступил утром следующего дня, и они поехали с детективом Хваном вместе. Трасса была малопроходимая, поэтому камера была лишь одна — на въезде, однако записи, хранившиеся в архиве не более тридцати календарных дней, были уже стёрты, заменённые другими. Кихун только нервно пожал плечами — он и не рассчитывал, что им повезёт. На всякий случай, конечно, он решает проверить записи, доступные в архиве сейчас, — возможно, попадётся какой-то подозрительный транспорт (фургон или вроде того), обнаружив, что некоторые даты отсутствовали, удалённые. Ему пояснили, что подобное происходит для освобождения места, и Кихун объяснением остался удовлетворён, однако детектив Хван оказался недоволен: это было, разумеется, не запрещено, но пометки о преждевременном удалении записей в регистрационном журнале отсутствовали, что наводило на некоторые подозрения, поэтому он поделился своим мнением с Кихуном. Кихун его понимал, естественно, полностью с детективом Хваном согласный, но сделать они ничего не могли. Когда Кихун почти забывает, о чём они с детективом Хваном ранее говорили, а впереди виднеется департамент, детектив Хван вдруг произносит: — То же самое. За исключением произошедшего, я однажды пришёл к тому же: пил на грани потери работы. Кихун, встрепенувшись и устремив на того взгляд, по-настоящему удивлён: детектив Хван точно не производил впечатления человека с алкогольной зависимостью. — Почти десять лет назад после смерти жены, — продолжает детектив Хван. — Она была беременна. Я думаю, вы и так в курсе. — Ну… отчасти, — неловко отзывается Кихун. — В подробности сплетен не вдавался. Детектив Хван кивает. Его лицо вновь нечитаемо, но отчего-то Кихуну кажется, что он благодарен. — Спасибо, детектив Хван, — говорит Кихун. Пожалуй, им обоим необходимо было этим поделиться. — Инхо. — Детектив Хван останавливается у департамента, заглушая мотор. — Зовите меня Инхо. — И вы тоже. — Кихун отстёгивает ремень безопасности. — Зовите по имени. Инхо, взглянув на него, кивает, и на его губах появляется лёгкая улыбка, прежде чем он покидает машину.***
Когда выпадает снег, настроение в департаменте приподнятое у всех в ожидании скорых праздников (словно бы кто-то позволит им пропускать обязательные ночные дежурства), кроме, как замечает Кихун, Чунхи: она бросает короткое «здравствуйте» каждому и уходит, не поднимая взгляд. Кихун пытается разузнать, в чём же дело, но натыкается на преграду в виде вежливого «ничего, не беспокойтесь об этом» и всерьёз опасается, что виновата Нё, намереваясь с ней разобраться, ежели действительно окажется так. Однако Нё тоже оказывается ни при чём. — Да перестаньте вы беспокоиться о стажёрке, — говорит Чонбэ, когда Кихун в очередной раз делится с тем своими наблюдениями в курилке. — Сначала Дэхо, теперь ты… — А Дэхо что? — с подозрением косится Кихун на Чонбэ. — А то! — Чонбэ поджимает губы. — У нас очередной расчленённый труп в канаве, нам ехать надо, а он всё у её кабинета отирается. — Хочешь сказать, Дэхо влюблён в Чунхи? — спрашивает Кихун. Это многое бы объяснило, и тревога понемногу отступает. — Может, поссорились? — предполагает он. — Влюблён не влюблён, а неровно дышит точно, — задумчиво тянет Чонбэ. — Не поссорились они. Видел, до сих пор постоянно ей то шоколадки таскает, то помощь в чём предлагает. А она принимает как ни в чём не бывало. — Я тоже так делал, — пожимает плечами Кихун. — И ты. Можешь даже не отрицать. — Я ей как дядюшка. А ты — как отец, — глубокомысленно изрекает Чонбэ. — Как вот и детектив Хван тоже. А Дэхо вкладывает другой контекст, понимаешь? — Ты о чём? — удивляется Кихун. — Ну как тебе объяснить, — закатывает глаза Чонбэ. — Нравится она ему как женщина, потому и старается всяческими знаками внимания затащить её в постель. — Инхо? — поражённо переспрашивает Кихун. Чонбэ роняет сигарету, уставившись на Кихуна столь же озадаченно, как и Кихун на него. — Я про Дэхо говорил! — Чонбэ быстрее ориентируется в повернувшем не туда разговоре, смотря на Кихуна теперь осуждающе. — А я спрашивал, почему Инхо относится к Чунхи как отец, — бурчит Кихун; поднимает уроненную сигарету и передаёт обратно Чонбэ. Чонбэ задумчиво крутит ту в пальцах, нахмурившись. — Да тоже покупает ей в автоматах всякую сладкую дребедень, болтает с ней о том, о сём. Советы какие подкидывает, в делах разобраться помогает. Популярная, я погляжу, девчонка-то, — хмыкает Чонбэ. — Я за ними, если что, не следил, сами по себе постоянно как-то на глаза попадались. А ты почему его вдруг по имени называть начал? — Чонбэ переводит на Кихуна прищуренный взгляд. — Да договорились так, — отмахивается Кихун. — На «ты» уже перешли? — осведомляется Чонбэ. — Глядишь, и с ним лучшими друзьями заделаетесь, а то вон как спелись. Я тебя как пить не позову, ты всё с ним где-то катаешься, — беззлобно поддевает он. На «ты» пока не перешли, да и не то чтобы прям спелись, однако после разговора в машине времени вместе действительно проводили много. Кихун убеждал себя, что старается научиться у детектива, за плечами которого множество раскрытых дел, всему, что тот знал сам, но в действительности же Кихуну просто нравилось говорить с ним. С Инхо было легко: он спокойно реагировал на, зачастую, раздражительное настроение Кихуна, не вступал с ним в конфликты, да и в целом собеседником был приятным, с лёгкостью поддерживая любую тему. Кихун за последние годы стал менее общительным, и Инхо сам заполнял тишину, если она возникала. Впрочем, и молчать с ним тоже по-прежнему было нормально. — Никак-то ты не успокоишься. — Кихун, усмехнувшись, поднимается, хлопнув Чонбэ по плечу. — Я-то тебе как не позвоню, ты всё с бывшей женой где-то по делам вашим. Снова сошлись, что ли? — Возможно, — расплывчато произносит Чонбэ. — Да и ты не сравнивай любовь с дружбой-то, — хмыкает он. — Ну и возвращаясь к детективу Хвану: не знаю, чего вы там общего между собой отыскали, а я вот его шуток прямо совсем не понимаю. — По-моему, он смешно шутит. — Кихун, по крайней мере, шутки Инхо находил забавными. — Выпьем сегодня? — предлагает он. — Спрашиваешь, — тут же соглашается Чонбэ. — По одной, — сразу предупреждает Кихун. — По одной, — кивает Чонбэ. Оба знают, что никакой одной они не ограничатся. Кихун держит путь в свой кабинет мимо кабинета Чунхи; когда он почти оказывается у него, оттуда выходит Инхо. Он останавливается на пороге; кладёт руку на плечо Чунхи, и та на сказанное им искренне улыбается и кивает. Кихуну достаточно того, что хоть кому-то удалось поддержать её, поэтому вмешиваться не собирается. — Чунхи в порядке? — только спрашивает он у Инхо, когда они вместе следуют к себе. — Насколько возможно. — Инхо отвечает неопределённо, но Кихун остаётся удовлетворён ответом. Что бы с ней ни произошло, похоже, Инхо способен помочь ей. — Она расскажет вам позже. — Вы думаете? — удивлённо спрашивает Кихун. — Она так сказала, — отвечает Инхо. — Полагаю, — он останавливается у двери кабинета, привычно пропуская Кихуна первым, — ей не с кем особенно поделиться, а ваше мнение для неё важно. — Ваше, как я вижу, тоже. — Кихун садится за стол; откидывается на спинку стула, сцепив руки за головой. Провожает взглядом Инхо, остановившегося у окна. — Вероятно. — Это была не претензия, если что. — На деле же Кихун рад был знать, что Чунхи есть кому поддержать. Инхо не отвечает, но уголки его губ приподнимаются в лёгкой улыбке. Чунхи действительно обращается к Кихуну через пару недель, когда город сотрясается от нового убийства, и Кихун находится в наисквернейшем расположении духа: на сей раз на него орал не только Чондэ (пообещав и мгновенного увольнения, и лишения возможности устроиться на любую работу вообще), но и какой-то важный хер свыше, не забыв упомянуть об отсутствии продвижения и по делу подражателя, отчего Кихун, даже забыв как можно более вежливо поклониться, когда ему посоветовали выметаться, вылетел из кабинета, решив и впрямь уйти по собственной воле. Инхо же вместе с ним отчего-то не вызвали, поэтому огрёб Кихун единолично, разозлённый этим наиболее всего. — Детектив Сон. — Кихун слышит голос Чунхи за спиной в тот момент, когда пытается дрожащими от ярости пальцами достать из пачки сигарету, лишь сломав её пополам. Кихун чертыхается, отряхивая пальцы от налипшего на них табака; пытается глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы успокоиться, и оборачивается к Чунхи. Взгляд, на неё направленный, тоже старается смягчить. — Я не вовремя. — Чунхи внимательно оглядывает Кихуна, прижимая папку к груди. Видимо, казаться дружелюбным у него не вышло. — Найду вас позже. — Нет. — Кихун качает головой. — Садись. — Он падает на скамейку в курилке и указывает рядом с собой. Чунхи осторожно присаживается в некотором отдалении. — Случилось чего? — спрашивает он, доставая новую сигарету. Чунхи молчит, поджав губы и устремив взор строго перед собой. — Чунхи… — зовёт Кихун. Она не реагирует, и Кихун всерьёз начинает тревожиться. — Расскажи, что с тобой происходит, — мягко просит он, мысленно прокручивая самые страшные сценарии. Чунхи и правда была довольно талантливой и способной работать в подобном месте, где не было места слабости, проявляя твёрдость, когда требовала ситуация, и всё же, по мнению Кихуна, она, находясь лишь в начале своего пути, пропускала происходящее через себя, что было недопустимо, чтобы не сойти однажды с ума. Кихун учил её отстраняться; абстрагироваться от жертв и их убийц. Потому что сам был таким же: размышлять, через что прошли жертвы перед смертью, ловя себя на сочувствии, оказалось плохим решением, так же как и искать мотивы в поступках убийц, предполагая, что тех к этому привело, и достойно ли это оправдания. В конце концов, это не было его профилем: ему достаточно было поймать серийника и закрыть дело — над остальным должны думать специально обученные люди, а не он. Но если Чунхи считала иначе, и это как-то на неё повлияло, то ситуация складывалась крайне нехорошая. — Честно говоря, если ты мне не поможешь, я вряд ли сам догадаюсь, — признаётся Кихун. — Но если работа оказала на тебя такое воздействие… Не знаю, дело, может, какое?.. Что ты сейчас там расследуешь? Ты же вроде пока не занимаешься никакой жестью, тебе достаётся больше бытовуха, или… — Я беременна, — тихо произносит Чунхи. Кихун давится дымом, закашлявшись. Не то, что он ожидал услышать, но ситуация хотя бы начинает проясняться. Отдышавшись, Кихун осторожно спрашивает: — И это… плохо? Чунхи кивает. — Простите, — ещё тише говорит она. — Мне больше не с кем поговорить об этом, кроме вас и детектива Хвана. Кихун хмурится; недолго помолчав, спохватывается, тушит сигарету и поднимается: — Пошли, нечего тебе здесь сидеть. Чунхи тоже поднимается и идёт за Кихуном в сторону его кабинета. Инхо, как оказывается, там нет, поэтому они могут поговорить наедине. Кихун усаживает Чунхи на своё место и пододвигает стул Инхо к своему столу. — Итак… — Кихун, немного подумав, продолжает: — Почему это так сильно беспокоит тебя? Помню, когда моя бывшая жена узнала о беременности, то была очень рада. — Кихун и сам был вне себя от счастья тогда, ещё не зная, насколько дерьмовый отец из него выйдет. Однако, по признанию бывшей жены, высказанному во время развода, Каён была единственным, что хорошего, по её мнению, было в их браке, и что Кихун смог ей в нём дать. Звучало немного обидно, но справедливо. — И кстати… Отец кто? Неужто Дэхо? — поражается он. — Нет. — Чунхи качает головой. — Дэхо не знает. Я вижу, что нравлюсь ему, и он мне нравится тоже. Но до Дэхо у меня был парень, который бросил меня, просто исчезнув. Заблокировал везде. И о беременности я узнала слишком поздно, поэтому не смогу сделать аборт, — выдыхает Чунхи, пряча лицо в ладонях. — Значит… — задумчиво тянет Кихун; ну и дела, — тебе этот ребёнок не нужен? В этом проблема? — Я много об этом думала. — Чунхи вскидывает на Кихуна взгляд, отняв руки от лица, и всё, что Кихуну хочется сделать, это наплевать на все нормы корпоративной этики (или как там это называется, он не знает), и крепко обнять её. — Нужен. Я уже полюбила его. Но вы знаете, сколько сил я вложила, чтобы оказаться здесь; как я стараюсь, чтобы доказать, что достойна. Чтобы во мне видели не хрупкую девушку, а того, кто может занимать это место. Я хочу стать как вы. — Я не лучший пример для подражания, — неловко отзывается Кихун. — И я не вижу в тебе хрупкую девушку — мне нравится проявлять к тебе заботу просто так, — говорит он на всякий случай, если Чунхи и впрямь воспринимала его поддержку как-то иначе. — Я знаю. — Улыбка, озарившая её лицо, точно такая же, что видел Кихун, когда застал её разговаривавшей с Инхо. — Вы мне как отец, — говорит она. — И детектив Хван, хоть мы и знакомы с ним не так долго. — Я рад это слышать, — искренне произносит Кихун. Между делом радуется и за Инхо, что Чунхи его таковым считает. — Так и… Что ты собираешься делать дальше, Чунхи? Понятное дело, тебе придётся уйти в декрет, но ты обязательно вернёшься. Оглянуться не успеешь, как снова здесь, а ничего не изменилось. — Он рефлекторно тянется к сигаретам, но одёргивает себя. — Ты уже начала покупать какие-то детские вещи? Тебе помочь с этим? И учти: часть расходов я возьму на себя — это мой подарок к рождению ребёнка. И ещё согласуем время: съездим вместе, выберем — в машину загрузим и к тебе привезём. Что же тебе нужно помимо всякой мелочёвки… — задумывается он, начиная перечислять: — Коляску, естественно, кровать там — сразу и соберём. Разберёмся по ходу. Когда тебе рожать? Я тебя в роддом отвезу. — Кихун внимательно оглядывает Чунхи, но пока не видит никакого округлившегося живота; кажется, рано он начал паниковать. Чунхи смеётся: — Вы так далеко не заглядывайте — времени полно. Детектив Хван тоже предложил помощь, поэтому можем со всем определиться и вместе поехать, — говорит она, и Кихун наконец вновь слышит в её голосе приподнятость и оживлённость. Это тоже не могло не радовать. — Ещё он обещал периодически обсуждать со мной какие-нибудь дела, чтобы держать мозг в тонусе или вроде того. — Хорошее решение, — Кихун кивает. — Бывшая жена говорила, что тупеет в декрете. — Я тоже о таком слышала, — вздыхает Чунхи. — Будет сложно, — она устремляет на Кихуна твёрдый взгляд, — но я со всем справлюсь. — Я в этом не сомневаюсь, — Кихун тепло улыбается. — И ты всегда можешь на меня рассчитывать. — Он подаётся немного вперёд и сжимает пальцы Чунхи в поддержке. Инхо входит в кабинет через пару часов, когда они с Чунхи, позабыв и о времени, и о работе, обсудили ещё множество других требующих внимания моментов, отчего заявилась Нё, наорав на Кихуна, словно утром ему было мало, и забрав фыркающую в кулак Чунхи с собой; Инхо приближается к своему столу с видом довольно невозмутимым, поэтому сложно сказать, был ли он у Чондэ, или же его миновало. — Вы отчитывались перед стариком? — спрашивает как бы невзначай Кихун. — Да, — Инхо кивает. — Кажется, он остался доволен. — Чем доволен? — Кихун, опешив, закуривает, забыв, что старался не делать этого при Инхо непосредственно в кабинете (только если тот первым не предлагал), дабы производить благоприятное впечатление. Да и плевать: он не курил несколько часов и поэтому хотя бы сейчас заслуживал травиться никотином. — Тем, что я сказал. — Инхо только приоткрывает окно, никак курение Кихуна не прокомментировав. — Господин Им считает, что мы движемся в верном направлении. — Правда, блядь? — Кихун вконец забывается. — Мне он сказал, что я никчёмный кусок дерьма, и что я уволен. — Он откидывается на стуле, зажмурившись и устало прижав ладони к глазам. — Да и нахуй это всё. — Кихун остервенело берёт лист, разорвав его до середины. Скомкав, берёт новый и начинает строчить заявление об отставке. Инхо некоторое время молча наблюдает за ним. — Он его не примет, — произносит Инхо, когда Кихун заканчивает. — Вы и сами это знаете. Господин Им ценит вас. — Сегодня я убедился в обратном, — раздражённо бросает Кихун; поднимается, намереваясь отправиться прямиком в кабинет Чондэ. — Кихун, — зовёт Инхо, когда Кихун почти выходит за дверь. Кихун оборачивается. — Давайте выпьем, — предлагает он. — Нам с вами есть что обсудить. И… — Инхо приближается к застывшему в дверях Кихуну, — если не передумаете — отдадите заявление завтра. — Инхо аккуратно забирает лист, и Кихун не противится. — Хорошо, — соглашается он. — Я знаю хороший бар. — Ведите, — с лёгкой улыбкой произносит Инхо. Рабочий день ещё не закончился, но срать Кихун на это хотел, покидая департамент; он глубоко вдыхает зимний воздух, в котором, однако, чувствовалось лёгкое приближение весны. До бара они добираются пешком, оставив машины у департамента, — за руль после всё равно никто из них не сядет. Они заходят в тёплое помещение бара, освещённое мягким светом светильников; откуда-то раздаётся приятное мелодичное звучание — ещё достаточно рано, чтобы здесь стало слишком шумно. Они устраиваются за одним из самых дальних столиков — Кихун заказывает соджу и пиво, а Инхо какой-то невозможно дорогой виски, на который Кихун никогда не стал бы раскошеливаться. — Вы о чём хотели поговорить? — Кихун выливает соджу в пиво и выпивает за несколько больших глотков. Инхо же просто покачивает стакан, пока Кихун просит повторить. — Давайте ещё сразу несколько бутылок, — просит он подошедшую девушку. — О Чунхи. — Инхо делает небольшой глоток виски, когда девушка, принявшая заказ, отходит. — Она рассказала вам. — И что думаете? — спрашивает Кихун. — Думаю, нам следует сделать всё возможное, чтобы её поддержать. Чунхи должна знать, что о ней есть кому позаботиться, а ещё она талантлива, потому не должна заканчивать свой путь, я уверен, хорошего детектива так, — отвечает Инхо, не поясняя, что именно подразумевается под этим его «так». — Она должна вернуться. Но одной с ребёнком ей будет тяжело, поэтому, как я и сказал, ей следует знать, что у неё есть мы. Слышать от Инхо «нам» и «мы», словно это что-то само по себе разумеющееся и не подлежащее сомнению, заставляет Кихуна взглянуть на того удивлённо, пусть и впрямь воспринимается до того правильным, будто Чунхи действительно их общая дочь. Кихун едва ли не смеётся от собственного заключения: слишком поверхностным, пусть и располагающим, до того было их общение с Инхо, чтобы их вот так что-то крепко связало. — Я согласен, — тем не менее произносит он. — Вы курите? — Кихун достаёт пачку и уточняет из вежливости, потому что, конечно, Инхо не курил: в департаменте смолил каждый второй, а кто ещё нет, то обязательно начинал однажды, но Инхо с сигаретой Кихун видел примерно никогда. — Иногда, — отвечает Инхо. — Вообще-то бросил. — Я не могу даже так, — признаётся Кихун, не возражая, когда Инхо берёт из его рук пачку и достаёт сигарету. — Каён из-за этого на меня злится, но я даже не пытался хотя бы попробовать. — Он наблюдает, как Инхо зажимает сигарету губами, щёлкает зажигалкой и затягивается. — Каён — ваша дочь? — Инхо выдыхает дым, держа сигарету между указательным и средним пальцами как-то до того изящно, что Кихун не может отвести взгляда. Да и сам Инхо весь какой-то изящный: сидит прямо, закинув ногу на ногу, в отличие от Кихуна, уложившего руки на столе по обе стороны от бокала и по привычке сгорбившегося. — Да. — Кихун поспешно отводит взор; хватает бокал, отпивая сразу половину. — У вас нет вкуса, Кихун, — с лёгким смешком произносит Инхо, вновь затянувшись. — Это что значит? — чуть оскорблённо спрашивает Кихун. — Отвратительные сигареты, — говорит Инхо, и его губы изгибаются в улыбке: — Я принесу вам хорошие завтра. — Да не стоит. — Кихун фыркает, расслабившись. — Главное, что свою функцию выполняют; я могу выкурить штук по десять подряд, когда из кабинета старика выхожу: там уже не до вкуса — главное, чтоб успокоиться помогли. — Бросьте, — не соглашается Инхо. — Это нисколько не обременительно. Вы поймёте, о чём я говорю, когда распробуете. — Ладно, — больше не спорит Кихун. Дальше разговор идёт ещё легче: они проговаривают ещё пару моментов, связанных с Чунхи, примерно сориентировавшись со днём, когда лучше ехать за покупками для неё; обсуждают дело Распорядителя: Инхо признаётся, что и сам находится в тупике, и Кихун не единственный, кто должен расплачиваться за это, а Кихун соглашается пока не увольняться, разорвав заявление, которое Инхо ему отдаёт; разговаривают на отвлечённые темы, сошедшись на том, что общего между ними нет ничего: Кихуну, очевидно, не нравился джаз, потому названные Инхо исполнители этого жанра ни о чём ему не говорили, а приподнятая саркастично бровь Инхо в ответ на рассказ Кихуна, что после работы ему нравится завалиться у телека и смотреть какие-нибудь не напрягающие мозг передачи, вызывают у того искренний смех, причём до того громкий, что на них даже оборачиваются. В баре они сидят примерно до полуночи: Кихун, пусть уже и не на взводе после прошедшего дня, всё-таки напивается сильно, тогда как Инхо ограничивается ещё парой стаканов, опьянённым совершенно не выглядя. — Я провожу вас, — говорит Инхо, когда они выходят, отрезая закрывшейся дверью гомон набившихся в бар посетителей и бьющую оттуда музыку. — Да вы что-о-о, — тянет Кихун; хватается за Инхо, потому что стоять ему становится слишком сложно. — Не надо. — По правде говоря, Кихун едва ли держал глаза открытыми. — Идёмте, — игнорирует Инхо, закидывая руку Кихуна на плечо. — Где вы живёте? — Там, — указывает Кихун направление, подавшись вперёд и вновь едва устояв на ногах; он наверняка упал бы, не удерживай его Инхо. В том, что никто из них не предложил вызвать такси, тоже было преимущество: Кихун опасался, что не застрахован от того, чтобы ненароком заблевать салон, поэтому наслаждался неспешной прогулкой, опираясь на Инхо: с неба сыпался снег, ложась на волосы и холодя раскрасневшиеся щёки. — Пришли, — говорит Кихун, когда они добираются до его дома; он уже собирается рассыпаться в благодарностях и распрощаться, но Инхо заводит его в подъезд и затем в лифт. — Этаж? — спрашивает он и нажимает кнопку, когда Кихун называет. Кихун какое-то время копается в карманах в поисках ключей, и Инхо терпеливо ждёт, но когда Кихуну никак не удаётся попасть в замочную скважину, забирает ключи и отпирает дверь сам. — Вы знаете о существовании электронных замков? — спрашивает Инхо, заходя с ним в квартиру. — Я слишком стар для чего-то столь современного, — отмахивается Кихун; садится прямо на пол, разуваясь. Пожалуй, он подумает завтра о том, как ему наверняка затем будет неловко за своё поведение: всё же Инхо не Чонбэ, с которым они пили так часто и так много, что видели друг друга в любом состоянии. — Оставайтесь, Инхо, — предлагает он, — слишком поздно куда-то идти. Но если не хотите и вызовете такси, то я оплачу, даже и не вздумайте отказываться. — Кихун еле поднимается, устремляя на Инхо расфокусированный взгляд. Стоять прямо всё ещё невероятно непросто, поэтому он опирается плечом о стену. — Я останусь. — Инхо снимает пальто, вешая на крючок; притягивает Кихуна к себе, отчего тот едва не спотыкается, снимая с того куртку. — Я опасаюсь оставлять вас одного в таком состоянии. — Вы не должны этого делать, — неловко бормочет Кихун, едва ворочая языком и сохраняя речь связной; наблюдает, как Инхо расшнуровывает ботинки, снова прислонившись к стене. — Я после каждой попойки с Чонбэ в таком состоянии. Ничего со мной не случилось. Башку ещё не разбил, рвотой не подавился. — Ошибка выжившего, — говорит Инхо. — К тому же пьяны вы из-за меня, поэтому сегодня я за вас в ответе. Куда идти? — спрашивает он. Кихун кое как добирается до комнаты и сразу падает на диван; Инхо идёт следом. Кихун запоздало понимает, что необходимо предложить Инхо место, где бы он мог спать, но глаза сами закрываются, и Кихун засыпает. Просыпается он около шести утра: комната ненавязчиво освещена светильником, не вызывая рези в глазах и головной боли; Кихун переводит взгляд, обнаружив Инхо сидящим на том же диване в ногах Кихуна и листавшим что-то в телефоне. — Вы совсем не спали? — хрипло спрашивает Кихун; приподнимается, заметив, что укрыт пледом. Чёрт возьми, теперь ему действительно неловко. — Не хотелось. — Инхо довольно приветливо улыбается, отчего Кихун делает вывод, что раздражённым от сложившейся ситуации тот совершенно не был. — Ещё рано. Я разбужу вас, поспите ещё. — Нет уж. — Кихун откидывает плед и поднимается; с его стороны это будет совсем уж вопиющей наглостью. — Я сделаю нам кофе, подождите пока. Или тоже поспите, вот, — предлагает он. Инхо так же поднимается, сделав шаг к Кихуну. — Пара часов сна ничего мне не даст. — Инхо кладёт руку Кихуну на плечо и усаживает его обратно. — И я не пью растворимый. — У меня был в зёрнах, — едва слышно сообщает Кихун, провожая взглядом Инхо, уже идущего в сторону кухни. Раз уж Инхо устанавливает в его доме свои порядки, Кихун не видит смысла противиться, вновь заваливаясь на диван и закрывая глаза. Он просыпается снова, когда за окном уже заходится слабый рассвет, а по квартире разносится аромат свежесваренного кофе. Голова вроде не трещала, что безумно радовало, поэтому Кихун, окончательно проснувшись, поднимается, идёт мимо кухни в ванную, наскоро принимает душ и перед Инхо предстаёт уже полностью пришедшим в себя. Кофе, приготовленный Инхо, тоже оказывается превосходным, поэтому Кихун справедливо задаётся вопросом, есть ли что-то, что бы у того не получалось. — Увидимся в департаменте, — говорит Инхо, ставя перед Кихуном ко всему прочему ещё и завтрак в виде идеальной яичницы (у Кихуна вот желтки всегда растекались, как бы он ни старался), и неловкость вновь возвращается: гостеприимный хозяин из Кихуна так себе. — Вы уже туда? — удивляется Кихун, бросив взгляд на часы; делает глоток обжигающего кофе, переведя его вновь на Инхо. — Сначала домой, — сообщает Инхо. — До встречи, — бросает он и идёт к выходу. Кихун не провожает: ему и так за себя слишком стыдно — хуже сделать он уже неспособен. Когда Кихун добирается до департамента, хмуро оглядывая их припаркованные машины (из-за него Инхо мало того что вынужден был шататься с ним до его дома, проведя ночь без сна, так и наверняка ещё и потратился затем на такси), то его почти сразу перехватывает Чонбэ. — Ты куда вчера делся? — спрашивает он, держа путь к излюбленному месту. — Пил с Инхо, — говорит Кихун, тоже поворачивая в сторону курилки. — Кстати, ещё не видел его? — Не-а, не приходил он пока. Ну, я по крайней мере не видел. — Чонбэ поднимается по лестнице, кивая то тому, то другому. — Узнал о нём чего интересного? — Если ты о его личной жизни, то нет, — фыркает Кихун. — Но если я тебе скажу, что он ночевал у меня, ты опять начнёшь обижаться? — Когда это я обижался? — Чонбэ обиженным и правда не выглядит; садится на их любимую скамейку, доставая сигареты. — А с какой это стати он у тебя ночевал? — интересуется он, двигаясь, чтобы сел Кихун. — Я вчера очень странно напился, — говорит Кихун. — И он не стал оставлять меня одного. — Это как — «странно»? — спрашивает Чонбэ. — Ну, — принимается объяснять Кихун, — вроде пил как обычно, даже не так много, как пьём с тобой мы; как будто бы и сознание было ясным, а стоять еле мог. Говорить тоже. Спать хотелось безумно. Без него бы до дома точно не добрался. Чонбэ окидывает Кихуна изучающим взглядом. Наконец произносит: — Ты стареешь, приятель. — Иди ты. — Кихун толкает Чонбэ в плечо, ловя от него довольный смех. Когда Кихун заходит в кабинет, небрежно бросая куртку на спинку стула, Инхо уже там; отсутствия сна, по наблюдениям Кихуна, коротко на него взглянувшего, на нём никак не сказалось: выглядел тот, как всегда, безупречно. — Как себя чувствуете? — спрашивает Инхо. — Приемлемо, — пожимает плечами Кихун; лёгкая слабость до сих пор ощущалась, но в остальном — нормально. Кихун падает на стул и нехотя включает компьютер — хорошо хоть завтра выходной. — Это вам. — Инхо останавливается у стола Кихуна и кладёт на него красную с золотым тиснением пачку сигарет. Подобную марку Кихун всегда обходил стороной из-за завышенного, по его мнению, ценника, но если они и впрямь окажутся настолько хороши, как заявляет Инхо, Кихун не против на неё перейти — ну или приобретать хотя бы изредка: например, когда Чондэ на него не орёт, отмечая тем самым удачно сложившийся день. — Спасибо, — благодарит он и убирает пачку в карман; заценят с Чонбэ, как снова пересекутся. После обеда в кабинет заглядывает Минё, сообщив, что необходимо немедленно выезжать, и настроение Кихуна окончательно падает ровно в тот момент, когда машина Инхо, с которым он решил поехать вместе, останавливается у огороженного лентой места преступления. Этого просто не могло быть. — Думаю, смерть наступила примерно в три-четыре часа утра, — говорит Ноыль, обернувшись к подошедшим к ней Кихуну и Инхо. — Пока предварительно. Позже сообщу точнее. — Да он совсем охуел, — выдыхает Кихун, аккуратно отодвигая никак не отреагировавшую Ноыль и подходя к телу. — Два убийства за два дня, — поражённо произносит он, словно пытаясь это осознать. — Мне пиздец, — говорит Кихун, ни к кому конкретно не обращаясь. — Этого мне старик точно не простит. — Зря он порвал то заявление. Теперь его не просто попросят, а действительно выгонят с таким позором, от которого Кихун вовек не избавится. Ни Инхо, остановившийся рядом, ни Ноыль ничего не говорят, когда Кихун стремительно разворачивается и возвращается обратно к машине. Он не осматривает тело, не составляет никакого отчёта — ни мысленно, ни на бумаге; Кихун сидит в машине, смотрит перед собой и трясётся от злости и возрастающей внутри ненависти к Распорядителю. Кихун учил Чунхи не испытывать эмоций ни к жертвам, ни к их убийцам, но, похоже, был готов нарушить собственное правило. — Я сам схожу к господину Иму, — говорит Инхо, когда они возвращаются в департамент, до этого ехавшие обратно молча, не обсуждая увиденное, и Кихун отстранённо кивает. Кихун, пока Инхо нет, выкуривает в кабинете целую пачку (своих) сигарет, про себя размышляя, куда ему теперь податься. Возможно, его примут в какой-нибудь мелкий отдел на окраине города на какую-нибудь незначительную должность, или и вовсе можно не работать больше в полиции, а заняться чем-нибудь иным вроде грузоперевозок или типа того. Может, открыть какую-нибудь лавку, продавая морепродукты, или уговорить Сану помочь ему и устроить к себе кем-то не особо важным. — Всё в порядке, — сообщает вернувшийся Инхо, когда Кихун, перебирая варианты, представляет себя раздающим флаеры. — В порядке? — хмурится Кихун, возвращаясь в действительность; в кабинете так сильно накурено из-за неоткрытого вовремя окна, что разглядеть Инхо сквозь дым становится сложновато. — О вас господин Им не говорил, и к себе не вызывает. — Инхо настежь распахивает окно, впуская прохладный воздух, и садится за свой стол. — Если вам станет легче, то приезжало моё начальство, и я услышал о себе немало всего интересного. — Вопреки сказанному, на лице Инхо лёгкая улыбка. — И почему вас это радует? — спрашивает Кихун, но легче ему действительно становится. — Чувствую единение с вами, — Инхо едва слышно усмехается. — Дело передают дальше, кстати говоря. Мы им больше не занимаемся. — Значит, вы возвращаетесь к себе? — Кихун испытывает множество различных эмоций от услышанного: с одной стороны он рад, что наконец не должен быть сосредоточенным только на Распорядителе, и может теперь уделить должное внимание и всему остальному — у него и без этого работы навалом; но с другой — оставленное нераскрытым дело начнёт тяготить его, как бывало при любом висяке. Но главным образом ему жаль прощаться с Инхо — работать с ним вместе действительно было приятно. Ну, можно будет созваниваться или переписываться иногда. Наверное, Инхо не посчитает это обременительным? — Что скажете, если я запрошу постоянного перевода? — Инхо, сложив руки на груди, устремляет взгляд на Кихуна. — По правде сказать, сюда мне добираться ближе, чем в центр. — Скажу, что буду этому рад, — искренне признаётся Кихун. Он и сам не знает, почему так реагирует.***
— Я пока не знаю, мальчик будет или девочка. — Чунхи придирчиво рассматривает детскую одежду, застряв в этом отделе на добрых полчаса. — Не могу решить, что выбрать. — А разве ребёнку не всё равно на расцветку? — Кихун терпеливо ждёт, пока Чунхи вконец не начинает психовать. — Ну там розовое или синее, ему-то какая разница? Они поначалу, наверное, цвета даже не различают. Мы для Каён вообще брали всякое бежевое, и она не возмущалась и, когда говорить научилась, за это не предъявляла. — Согласен. — Инхо посматривает на часы. — Возьми что-то нейтральное, Чунхи. Или, когда узнаешь пол, мы приедем ещё раз. — Нет, — Чунхи вздыхает. — Не хочу ваше время снова тратить. Возьму нейтральное. — Ты его не тратишь, — Кихун по-доброму ей улыбается. — Но нам сегодня кучу всего ещё купить надо. Не бери пока ничего, вернёмся сюда в следующий раз. — Он осторожно берёт её под руку и выводит из отдела. Инхо идёт за ними. Он действительно запрашивает перевода, и начальство Инхо, пусть и с огромной неохотой, в конце концов его одобряет — чему несказанно обрадовался Чондэ, без устали повторяя, что наконец-то под его началом работают и впрямь толковые люди, оставив Кихуна и Инхо напарниками. Чонбэ на новости только пожал плечами — с Дэхо ему работать нравилось, и команда из них тоже вышла довольно неплохая, а пересекаться с Кихуном он может как в курилке, так и после, непосредственно, работы (что они и делали, продолжая их традицию напиваться). После последнего двойного убийства Распорядитель словно залёг на дно, и даже когда пришла весна, растопившая снег, и расцвели деревья, новых тел найдено не было. Кихун и Инхо вели совместные расследования — не такие, как правило, интересные, но в основном раскрываемые, отчего Чондэ сиял, нахваливая как Инхо, так и Кихуна, поэтому тот перестал наконец прятаться от него при каждом удобном случае, копируя Чонбэ. Живот Чунхи начал отчётливо округляться, и скрывать своё положение для неё стало невозможным, поэтому о беременности вскоре стало известно всем, в том числе ошарашенному Дэхо, одним днём собравшегося с духом и пригласившего её на серьёзный разговор. — Дэхо сказал, что примет моего ребёнка как своего, — сообщает Чунхи, когда они неспешно прогуливаются в отделе с колясками. — Но я пока не уверена в серьёзности его намерений. Говорить можно что угодно. Бывший тоже горы мне обещал. — Да и пошёл он на хуй, — произносит Кихун, остановившись у одной из колясок; берёт прайс и внимательно изучает комплектацию. Неплохой вариант. — Я про бывшего, — спохватывается он, почувствовав на себе долгий взгляд Инхо. — Верно, — Чунхи фыркает. — Мне нравится, — говорит она, тоже пробежавшись по информации в прайсе, переданном ей Кихуном. — Берём? — спрашивает Инхо. — Да, — Чунхи кивает, и Инхо уходит к консультанту для оформления покупки. — Надеюсь, у нас с ним получится, — оборачивается она к Кихуну. — Если он как-то проебётся, Чонбэ лично обещал ему ебало набить, — сообщает Кихун, при отсутствии Инхо разговаривая так, как ему нравилось, — то есть в слегка грубоватой манере, зная, что Чунхи нисколько это не смущало. Инхо тоже, но Кихуну отчего-то не хотелось рядом с ним перебарщивать. — Я больше опасаюсь другого. — Чунхи следует к кассам. — Того, что я настолько отупею в декрете, что никогда не смогу вернуться. Или снова забеременею, превратив его в вечность. Стану какой-нибудь типичной домохозяйкой, которая вся в заботах о детях и доме. — Ты вернёшься, — обещает Кихун. — И станешь однажды лучше любого из нас. — Хотелось бы. — Чунхи останавливается, вскинув взгляд на Кихуна: — Спасибо. За то, что верите в меня. — Конечно. — И Кихун делает то, чего ранее себе не позволял, — крепко обнимает Чунхи, и её руки сжимаются в ответ.***
— Какие версии, Кихун? — Инхо просматривает фотографии, по привычке раскладывая их в определённом, удобном для него порядке. — Да хер знает. — Кихун, усевшийся на край стола Инхо, давно наплевав на все нормы какой-то субординации между ними, тоже неохотно оглядывает сделанные снимки. — По-моему, он просто конченый, — приходит Кихун к вердикту. — Даже знать не хочу, что у него в башке. Пусть передают дело дальше, как с Распорядителем. Старик сказал, там этим занимаются всякие психиатры и профайлеры, вот пускай они и думают. Однажды, вернувшись домой, Кихун обнаружил оставленную в стыке двери визитку, безошибочно узнаваемую по одному только брошенному на неё взгляду. Кихун, как правило, на бо́льшую часть событий реагировал довольно спокойно, но от осознания, что Распорядителю известен его адрес, сердечко немного поволновалось, бешено заколотившись где-то в горле. На визитке почерком Распорядителя были указаны ориентиры локации, куда Кихуну, очевидно, предполагалось поехать. Кихун же, естественно, лично туда не отправился, сообщив об этом куда следует. На месте был обнаружен новый труп, но… убитый подражателем. За домом Кихуна на какое-то время установили наблюдение, а Чондэ по секрету сообщил, что к расследованию подключились психиатры и профайлеры, дабы выяснить, действовали ли Распорядитель и подражатель заодно, или Распорядителю известна личность подражателя, и он желал вывести полицию на него, или что-то ещё, словом, взялись за дело Распорядителя и подражателя с новым усердием, а Кихун только порадовался, что это больше не его проблема. Пару дней, однако, с пистолетом он, на всякий случай, не расставался даже во сне. Кихун достаёт сигареты — он всё же перешёл на марку, что посоветовал Инхо, признав, что они лучше, пусть и по карману это существенно ударило, потому как меры он не знал — и закуривает. Протягивает одну Инхо: иногда тот отказывался, иногда — принимал; сейчас был второй случай. — Мне было бы интереснее разобраться самому, — говорит Инхо, наклоняя кончик сигареты к зажжённой зажигалке, поднесённой Кихуном. Он затягивается и выдыхает дым. — Вам нет? — Мне нет. — Кихун убирает пачку и зажигалку в карман и слезает со стола. — Может, уже домой? — предлагает он. Рабочее время давно закончилось: за окном зажглись фонари, а в департаменте стояла небывалая тишина — похоже, они единственные так припозднились. — Или выпьем. — Разве вы не пьёте сегодня с детективом Паком? — Инхо всё же складывает фотографии в стопку и убирает. — Нет, не пьём мы сегодня, у него там опять какие-то дела совместные с бывшей женой, — говорит Кихун и добавляет: — Но я зову вас не как замену ему. Мне нравится проводить время с вами. — Мне тоже. — Инхо поднимается. — Нравится проводить время с вами. И я предлагаю поехать ко мне — угощу вас хорошим алкоголем. — Не вижу смысла отказываться. Едут они на машине Инхо — Кихун потом вызовет такси, отклонив предложение Инхо его оплатить, — и свою он спокойно оставляет у департамента, как делал множество раз до этого. Инхо, когда они подъезжают, как оказывается, жил в районе получше, чем тот, в котором проживал Кихун, да и дом его выглядел посолиднее, поэтому — Кихун не сомневался — квартира у того тоже должна была быть весьма недурственной, и не ошибся, когда увидел её воочию: довольно просторная для одного, днём наверняка светлая из-за панорамных окон, а ещё в идеальном порядке — в отличие от квартиры Кихуна, не утруждавшего себя уборкой: когда Инхо в тот раз остался у него, наверняка видел и брошенную повсюду одежду, и не выброшенные коробки от еды из доставок и на вынос. И замок у него, кстати, был электронный. — Вам соджу? — спрашивает Инхо, доставая бутылки. — Пожалуй, но не откажусь и от вашего виски, — отвечает Кихун, осматриваясь: наиболее всего заинтересовывает отсвечивающая золотом инсталляция из сцены с певицей в красном платье у микрофона. Он наклоняется к ней, рассматривая. — Это подарок от старого друга, — говорит Инхо. — Она исполняет джаз, — с лёгким смешком произносит он. — Я даже не удивлён. Рядом с инсталляцией — аккуратная стопка бумаг; поверх — открытка с глянцевым залом какого-то музея. Повернув, видит почерк: чёткий, тонкий, почти каллиграфический — схожий слегка с Распорядителем. Но на английском написано, поэтому Кихун почти ничего не разбирает. Тоже, наверное, от какого-то старого друга. Подпись: H. Lecter. Кихун садится на диван, расслабленно откидываясь на спинку. Инхо ставит на столик у дивана бутылку соджу и наливает в стаканы виски. Кихун не знает, хорошая ли идея смешивать, поэтому решает пока остановиться только на виски. Ну или как пойдёт. — Давайте сейчас говорить не о работе. Заебало. — Он делает глоток. Ценителем алкоголя с точки зрения не обычного выпивохи он никогда не был, поэтому оценить глубину вкуса у него слабо выходит. — А о чём хотите, если общих интересов у нас нет? — Инхо тоже делает глоток, и вкусом он, очевидно, наслаждается. — Не знаю, — вздыхает Кихун. — Можем помолчать. — Можем, — кивает Инхо. — Теперь вы на это способны. — Вы про меня трёхлетней давности? — Кихун мрачно хмыкает. — Наверное, почти даже четырёхлетней, — подсчитывает он. — Да. — Инхо чуть оборачивается к Кихуну и подпирает голову сложенной на спинке дивана рукой, внимательно оглядывая его. — Не хочу обидеть, но слышно вас было отовсюду. Кихун залпом опрокидывает в себя виски, берёт бутылку и наливает ещё; снова выпивает. Инхо его не останавливает, но и взгляда не отрывает. — Вряд ли я снова стану таким, как был прежде. — Кихун достаёт сигареты и закуривает, забыв спросить разрешения. Но и здесь Инхо не против — он лишь подаётся вперёд, перегибаясь через Кихуна, и достаёт откуда-то позади него пепельницу, ставя на стол. Кихун протягивает сигарету и ему, и Инхо принимает. — Мне нравятся обе ваши версии, — Инхо усмехается. — Ну, сочту за комплимент, — фыркает Кихун. — Это он и есть, — вполне серьёзно отвечает Инхо, выдыхая дым и допивая виски; наливает себе ещё. Кихун некоторое время молчит, изредка украдкой бросая взгляды на Инхо, теперь устремившему взор куда-то наверх. — Вы красиво курите, — зачем-то сообщает он, и Инхо вновь обращает взгляд к нему, а Кихун свой поспешно отводит. Что за херню он несёт? Он нервно тушит сигарету. — Кихун, — зовёт Инхо. Лишь наполовину выкуренная сигарета тоже оказывается в пепельнице. Кихун возвращает взор, чуть повернувшись, и чувствует ладонь Инхо на своём лице; большой палец проводит по щеке, и Кихун совершенно не может дышать, когда Инхо оказывается ближе, а губы оказываются на его губах. Он настолько этого не ожидает, поэтому не противится, когда язык проникает ему в рот, и более того — начинает отвечать, позволяя утянуть себя в поцелуй. Чёрт возьми, как давно никто его не целовал. Инхо, уложив другую руку ему на шею, притягивает Кихуна к себе, и у того сердце начинает стучать где-то в висках, когда пальцы исчезают с лица, забираясь под свитер. Не прикасались к нему слишком давно тоже, поэтому он сам тянется, углубив поцелуй. Если Инхо и порывается опрокинуть его на диван, то Кихун не позволяет, опережая: прижимает его к спинке дивана и садится сверху, сжимая коленями бёдра. Теперь его руки оказываются на лице Инхо, проводя изучающе, а язык требовательно врывается в рот, перехватывая инициативу. Кихун чувствует, как рука Инхо оттягивает резинку штанов и обхватывает член; он не сдерживает тихий стон, едва не задыхаясь от накрывшего ощущения, и пытается сделать то же самое, но пальцы до того сильно дрожат, что справиться с ремнём не получается. Инхо, разорвав поцелуй и убрав руку с члена Кихуна, отчего тот разочарованно в нетерпении выдыхает, помогает сам; затем берёт его руку и ведёт к своему члену. Кихун обхватывает его и, когда пальцы Инхо вновь возвращаются туда, где им и следует быть, снова целует его. Нетерпеливо и жадно. Скажи ему кто, что он в свои пятьдесят будет дрочить другому почти пятидесятилетнему мужику, и тот будет поступать точно так же в его отношении, Кихун наверняка бы долго смеялся и даже оскорбился, но действительность оказывается именно таковой, и когда они вновь разрывают поцелуй, а язык Инхо проводит по шее Кихуна, оставляя влажный след, это тоже ощущается правильным, и Кихун совершенно не хотел бы, чтобы тот останавливался. Его движения становятся рваными, и он сбивается с ритма при приближении оргазма; Инхо слегка прикусывает его шею, и Кихун уже не сдерживается — тихо стонет, пачкая спермой пальцы Инхо, и его продолжает потряхивать, когда он парой движений доводит до разрядки Инхо, себя тоже не заглушающего. Его пальцы и одежда так же перепачканы в сперме, и Кихун не знает, как теперь себя правильно вести, поэтому просто утыкается лбом в плечо Инхо, выравнивая дыхание. И что ему сейчас полагается делать? Вскочить, неловко отведя взгляд, и, извинившись, сбежать из квартиры? И не появляться больше на работе, чтобы никогда отныне не пересекаться, уволившись одним днём. Или делать вид, что ничего не произошло, вроде бы забыв об этом, на деле наедине с собой посыпая голову с пеплом и желая повернуть время вспять? Что с ним было не так, что он, никогда на мужчин прежде не смотревший, пошёл на подобное по собственной воле — не таким уж и пьяным, да и не настолько отчаявшимся: пусть после развода отношений, как таковых, у него и не случалось — да и не в том он был возрасте, чтобы с кем-то знакомиться; ну и времени не хватало, — но какие-никакие короткие на одну ночь интрижки бывали. Да, давно, но всё же. И опять же — с женщинами. Кихун не знал, что ему делать, поэтому не стал делать ничего. — Честно говоря, я был уверен, что ты меня ударишь, — говорит Инхо. — А чего полез тогда? — Кихун фыркает, но не озлобленно; поднимает голову, взглянув на Инхо. Вот и на «ты» перешли. Зрачки у того были настолько расширенными, что глаза казались почти чёрными. Не получив ответа, Кихун слезает с него, протянув вперёд затёкшие ноги; наливает виски и себе, и Инхо. — Я всегда думал, что так бы и сделал. Не знаю, почему именно так вышло. Надо подумать. А ты, что ли, за обе команды играешь? — спрашивает он и протягивает Инхо стакан. — Вряд ли, — Инхо качает головой; берёт стакан и залпом выпивает. — Вот и я — вряд ли. — Кихун тоже вливает в себя виски, затем, отставив стакан, поднимается и наскоро отмывает руки. По-хорошему, ему бы принять душ, и если с этим проблем особых нет, то у Инхо вряд ли найдётся подходящая для него одежда, а надевать эту же он точно не станет. Поэтому Кихун начинает собираться домой; достаёт телефон, открывая приложение по вызову такси. — Я отвезу тебя, — немного понаблюдав за ним, наконец говорит Инхо. — Не отказывайся. — Ты же пил. — Кихун, проглотив колкое «совсем ебанулся?», набрасывает куртку и начинает обуваться. — Я сегодня оказываться за решёткой или и вовсе помереть не планировал. Конечно, я и дрочить тебе не собирался, а оно вон как получилось, — хмыкает он. Инхо игнорирует и оказывается готовым даже быстрее Кихуна. — Мне нужно действительно много выпить, чтобы по-настоящему опьянеть, Кихун, — говорит он и открывает дверь. — Как скажешь. — Кихун и в этот раз не знает, почему уступил, и следует за Инхо. Едут они молча — и молчание это вновь не обременительное. Ведёт Инхо ровно, поэтому Кихун успокаивается и думает. В конце концов, ничего плохого не случилось — удовольствие получили оба, болтать об этом никто из них не станет, а возможный кризис ориентации совершенно не то, чем Кихун станет забивать себе голову, потому что нет никакого кризиса: Кихун исключительно по женщинам (женщины ему нравятся, женщины его возбуждают), а произошедшее с Инхо — досадное недоразумение. Инхо останавливается у дома Кихуна, не заглушая мотор, чему Кихун рад, не планировавший приглашать того к себе. — Ну, целоваться на прощание, пожалуй, не будем, — усмехается он и выходит.***
— Ты где ночью был, а? — спрашивает Чонбэ. — Чего? — пугается Кихун. В курилке они одни, но Кихун на всякий случай оглядывается. — Где был, спрашиваю? — Чонбэ его короткой паники, похоже, не замечает. — Я к тебе заходил, тебя дома не было. — Ты ж с бывшей женой встречался, зачем ко мне-то пошёл? — Если они и разминулись, то вышло это крайне удачно — Кихун не знает, как объяснялся бы за свой вид; скорее всего, выложил бы всё подчистую. Они хоть и лучшие друзья, но Кихуну неведомо, как Чонбэ отреагировал бы. — Поссорились, — вздыхает Чонбэ. — Так посрались, что она мне чуть всё лицо не исцарапала. Вот, видишь? — Он поворачивается к свету, и Кихун и правда замечает пару неглубоких царапин. — Потому и пошёл к тебе. Думал, выпьем. Так что? — не отстаёт Чонбэ. — Занят был. — Нет, пожалуй, рассказывать об этом он пока не готов — даже Чонбэ. — С детективом Хваном, что ли? — понимающе тянет Чонбэ. — Да, с ним, — стараясь скрыть нервозность в голосе, отвечает Кихун. — По делу какому? — Чонбэ просто ведёт незначительный разговор, каких бывало у них несчётное множество, но Кихун ощущает себя словно бы под допросом. — По делу, ага. — Кихун, не докурив, поднимается. — Увидимся, — говорит он и спешно выходит из курилки, пока Чонбэ снова с какими расспросами не прицепился. За прошедшую ночь ничего толкового Кихун не надумал, хоть и валялся без сна до утра. Да и не о чем было думать: ну случилось, ну с мужиком, ну понравилось. Ну даже и повторил бы. Ну даже и зашёл бы дальше. Всё это не являлось тем, чтобы переживать из-за этого. Но обсудить с Инхо, наверное, стоило. — Вечером поговорим, — бросает он Инхо в кабинете и садится за стол. Включает компьютер и, сосредоточившись, исполнительно работает, не отвлекаясь даже на сбегать покурить и выпить кофе. Возможно, тем самым он вызовет лишь больше подозрений, но парочку оговорок на этот счёт он уже придумал, если кто пристанет. Лишь вечером Кихун понимает, что, в общем-то, место встречи для разговора озвучено не было, а поэтому куда идти и идти ли вместе с Инхо, или лучше по отдельности, вызвало некоторые затруднения и заставило замешкаться на улице. Он останавливается у машины, раздумывая, как поступить дальше. «Ко мне приезжай», — отправляет он тому сообщение, наконец решив. Садится в машину и едет домой. По пути — вновь запоздало — думает о том, что Инхо, быть может, этот разговор и вовсе не нужен, поэтому никуда он не поедет. Может, для него это ничего и не значило — просто разовый способ снять стресс, и он перестал об этом размышлять вообще в тот самый момент, как отвёз его и вернулся к себе. Но решать и додумывать за Инхо Кихун, конечно же, не стал, поэтому всё же ждал его. И Инхо приехал минут через сорок после него, постучав в дверь. Кихун открывает и пропускает его в квартиру. — Хочу для начала послушать тебя. — Начать оказывается легко, перекладывая ответственность на другого. Кихун садится на диван, потому как больше особенно-то и некуда, оставляя место для Инхо. Но у Инхо то ли не оказывается подходящих слов, то ли он сразу всё для себя решил, поэтому садится вплотную и притягивает Кихуна к себе, целуя. Нормально поговорили — подробно обсудили и пришли к неоспоримому согласию во всех вопросах. И Кихун на поцелуй отвечает. На этот раз взять инициативу на себя ему не дают, поэтому Кихун оказывается опрокинутым на диван и прижатым сверху Инхо, вместившим колено между его ног. — Я, конечно, прям сейчас спать с тобой не собирался, — Кихун разрывает поцелуй, пусть и с явной неохотой, — и ответ мне известен, но я должен спросить: у тебя был секс с мужчиной, Инхо? — Что ты ожидаешь услышать на очевидное? — Инхо целует его по линии челюсти, и Кихун едва ли способен теперь мыслить ясно. — Но я знаю, что делать. — В теории и я знаю. Вообще ради интереса почитал кой-чего, ну и пару занимательных видео посмотрел, но не сказал бы, что мне понравилось, поэтому считаю, что нужны основательный подход к изучению вопроса и тщательная подготовка. И исходя из того, что ты делаешь, в какой момент мы негласно решили, что трахают меня? — интересуется Кихун. — Мне не принципиально. — Инхо, вновь утягивая в поцелуй, накрывает член Кихуна сквозь ткань штанов, и на этом какое бы то ни было обсуждение заканчивается. Но Кихун всё же сбивчиво добавляет: — Я дату назначу. Инхо ему не отвечает, хмыкнув куда-то в шею. И Кихун в действительности изучает предстоящее настолько углублённо, насколько позволяло свободное время (потому что дел наваливалось всё больше, а домой он возвращался всё позднее, отчего и с Инхо они пересекались помимо работы не так часто, как того бы хотелось), надеясь, что Инхо занят тем же, пусть и не спрашивая напрямую, — не хотелось испытать разочарования как и со своей стороны, так и какими-то неверными действиями доставить его Инхо. Словом, Кихун рассчитывал на приятное времяпровождение для обоих, поэтому читал, смотрел и запоминал изученную информацию, намереваясь верно применить теоретическую часть на практике. Со своей ролью он пока так и не определился, посчитав, что разберутся они по ходу, когда до самого, собственно, секса дойдёт. Никакой даты, естественно, назначать Кихун не собирался, решив, что ни хера у них толкового (помимо взаимной неловкости) не получится, если произойдёт запланировано, а не в моменте. — Что ты там постоянно так усердно читаешь? — однажды фыркает Чонбэ, и Кихун вскидывает на того непонимающий взгляд, потому как только что опрокидывал в себя соджу и определённо ничего не читал. Он даже пробегается озадаченно по заставленному бутылками столу, выискивая какой-то текст, который Чонбэ мог бы иметь в виду. — Я тебя как одного не застану, ты всё в телефоне, — поясняет тот, развеселившись от растерянного выражения на лице Кихуна. — А как я подойду — сразу вкладки быстренько закрываешь. И выглядишь так встревоженно. Я сначала думал, ты подружку завёл, а рассказывать не хочешь, а потом увидал статьи, что ли, какие-то. Не подглядывал, честно, просто мельком зацепился. Кихун про себя порадовался, что на работе действительно только читал — а не смотрел, но поставил мысленно пометку заменить защитное стекло на антишпионское, как посоветовал как-то Сану, прочитав ему заумную лекцию; Кихун тогда отмахнулся, заявив, что ему скрывать нечего, а жизнь вон как повернулась. — Я могу тебе пока не рассказывать? — Кихун решает не увиливать, выдумывая, что увлёкся какими-то темами навроде космоса и взрыва сверхновых или произведениями английской литературы эпохи позднего средневековья: когда-нибудь, как он будет готов, Чонбэ тоже окажется в курсе, и будь Кихун проклят, если тот, как его лучший друг, не примет этого и не поймёт. — Можешь, — покладисто кивает Чонбэ. — Но звучит как что-то серьёзное, потому что я вообще-то просто шутил. — Где-то глубоко во взгляде Чонбэ мелькает тревога, сокрытая блеском висящих над ними рассеивающих тёплый свет ламп. — Если тебе угрожает опасность, я хотел бы знать. — Не угрожает мне никакая опасность. — Кихун искренне и громко смеётся. — Да уж вижу, — бурчит Чонбэ несколько облегчённо. — Но тебе же Распорядитель визитку отправлял, — добавляет он. — Ну я же с ним ответную переписку не вёл, — фыркает Кихун. — К тому же новых убийств, о которых было бы известно, давно не происходило; может, он уехал куда или помер уже, — пожимает Кихун плечами. — Хотелось бы верить, — расслабляется Чонбэ. — Я про второй вариант. Ну ладно, — он берёт бокал, делая глоток пива, — как Чунхи? — меняет Чонбэ тему. — В порядке. — И Кихун с удовольствием ухватывается за неё: пересказывает последние новости о Чунхи; рассказывает о Каён, которой стал звонить чаще, выкраивая время после работы, как бы ни валился от усталости с ног. — Ну а как твои дела с бывшей женой? — спрашивает он. — То ссоримся, то снова миримся, — вздыхает Чонбэ. — Сейчас вроде мир, но очень шаткий, — делится он. — Лучше б и не разводились — всё равно ничего не поменялось. Иной раз думаю, что надо делать как ты: держаться от отношений подальше вовсе, — заключает Чонбэ. — Ходить на работу да пить после — и всё. — Печальная перспектива выходит, — качает Кихун головой. Свои не профессиональные встречи с Инхо как «отношения» Кихун никогда не рассматривал, поэтому описал его жизнь Чонбэ по сути верно. — Ну ты же так живёшь, — усмехается Чонбэ. — Тебе вроде нормально. — Взгляни на меня внимательно и скажи: озарено ли моё лицо счастьем? — Кихун мрачно хмыкает. — Ну не счастьем, — задумчиво тянет Чонбэ, пристально в него всматриваясь, — но выглядишь ты в последнее время как-то… — задумывается он, — не так напряжённо, — выносит вердикт Чонбэ. Потому что напряжение, благодаря Инхо, сбрасывать у Кихуна теперь выходило превосходно. Хотя бы изредка. Кихун надеялся, что работало это в обе стороны, пусть по Инхо никогда нельзя было сказать и прежде, чтобы того вообще что-то напрягало. — Тебе бы влюбиться, друг. — Чонбэ хлопает Кихуна по плечу. — Вот тогда, возможно, и счастьем озаришься. — Этого только не хватало, — ворчит Кихун, чуть не поперхнувшись дымом от только что прикуренной сигареты. — Я слишком стар для всего этого дерьма, Чонбэ. — Пятьдесят — ещё не приговор, — усмехается Чонбэ, но в голосе его звучит понимание.***
Лето приближается неумолимо, и Кихун, посчитав, что и без того достаточно откладывал, покупает билет до США и пишет заявление о прошении отпуска, коего и так не видел много лет — и, к всеобъемлющей радости Каён, которой он первой и сообщает, его без каких-либо проволочек одобряют. Даже Чондэ, по-отечески хлопнув Кихуна по плечу, желает хорошего отдыха. — Надеюсь, ты не потеряешь билет или не опоздаешь на самолёт, или что-то вроде того. — В трубке отчётливо раздаётся звук втягиваемой через трубочку газировки. — Сообщай мне о каждом своём шаге, начиная с момента, как проснёшься с утра. Я буду всё отслеживать и координировать, чтобы точно ничего не сорвалось. И мама разрешила встретить тебя в аэропорту, поэтому я заранее туда приеду. — Каён… — Кихун фыркает, но на всякий случай и правда кладёт билет на самое видное место, чтобы точно куда не завалился; хочет сказать, что отец здесь вообще-то он, и не надо его контролировать, но решает, что Каён права, поэтому произносит: — Я не подведу тебя. — Я в тебя верю, пап. — Каён смеётся; бросает что-то на английском, вероятно, прощаясь с подругами, с которыми гуляла по торговому центру, и возвращается к разговору: — Ты решил, где жить будешь? — В отеле каком-нибудь, — рассеянно отзывается Кихун, решая заодно заняться и уборкой, поэтому, зажав телефон плечом, раскладывает в стопки разбросанные на столе бумаги — потом разберётся, нужны ли они. — Не думал ещё. Время есть пока. — Лучше сейчас начинай определяться, чтобы потом на улице не остаться, — говорит Каён. — Но отчим не против, если ты у нас остановишься. Мама, вроде как, тоже. — Да пошёл он на ху… — Кихун вовремя прерывает себя; Каён осуждающе хмыкает. С новым мужем бывшей жены Кихун не то чтобы был в каком-то конфликте — они говорили-то пару раз от силы, да и с Каён отношения у них были хорошие, но взаимодействовать с ним Кихун всё равно не хотел. — Передай, что за гостеприимство я благодарен, но остановлюсь всё же в отеле. — Как скажешь, — вздыхает Каён. — Привезёшь что-нибудь интересное? — оживляется она. — А как же, — подхватывает Кихун. — Как насчёт снайперской винтовки? Или, может, хочешь миниган? — Хочу что-то поменьше, чтобы от мамы прятать, — смеётся Каён. — Но вообще здесь все с оружием ходят, поэтому при виде меня с револьвером никто не удивится, — сообщает она. — Ты преувеличиваешь, — Кихун против воли тепло улыбается. — Вы живёте в спокойном семейном штате. — Я планирую переехать в штат, разрешающий свободное ношение оружия подросткам с тринадцати лет вместе с моим двадцатилетним парнем-преступником, толкающим наркотики, — серьёзно говорит Каён. — Чего? — поперхнувшись, переспрашивает Кихун, на что Каён заливисто смеётся. — Про наркотики я пошутила, — фыркает Каён. — А про парня? — с опаской интересуется Кихун. — Ну а как ты думаешь? — Каён усмехается. — Ладно, пап, мама за мной приехала. Позже ещё созвонимся, хорошо? — Она сбрасывает звонок, и Кихун устало выдыхает. Он набирает Чонбэ, сообщив и ему, что собирается в отпуск к Каён, пересказав между делом их разговор. — А чего ты думал? Что в её возрасте у неё не будет парня? — Чонбэ, очевидно, находился где-то в пробке, отчего в динамике то и дело слышались раздражённые автомобильные гудки и приглушённые ругательства обычно неконфликтного Чонбэ. — Это ещё ничего, а вот исполнится ей шестнадцать… — Даже знать не хочу, — обрывает его Кихун. — Америка — свободная страна со свободными нравами, — важно изрекает Чонбэ. — Ничего ты с этим не сделаешь, друг мой, Каён ассимилируется и станет как самая типичная американка, вот. И я, чтоб ты понимал, не считаю, что это плохо. — Я не знаю, что ты подразумеваешь под этим, — нервно отзывается Кихун. — Но мне стоит позвонить бывшей жене и поговорить с ней об этом? — С ума сошёл? — несколько сочувствующе интересуется Чонбэ. — Во-первых, совершенно очевидно, что Каён просто шутила, прикалывалась, ну… рофлила над тобой, а ты слишком старый, чтобы это понять. Я своих тоже временами не понимаю. Как же мои старшие говорят?.. Ты бумер, ага. — Кто я? — фыркает Кихун. — Не важно. — Чонбэ снова кому-то отчаянно сигналит. — А во-вторых, ты что, хочешь с Каён поссориться? Настучишь на неё матери, и она посчитает это за предательство с твоей стороны. — Ну, я не собирался стучать, — виновато говорит Кихун. — Просто зайти как-то издалека. — Возможно, он действительно рано начал паниковать, и впрямь застигнутый врасплох стремительным взрослением находившейся вдали от него дочери. — Ты прав, — признаёт Кихун. — Приятно слышать, когда ты так говоришь, — довольно отзывается Чонбэ. — А Каён всё равно поймёт, как бы ты с бывшей разговор ни начал и к чему бы его ни подвёл — итог один будет. Так что если беспокоишься — лично с Каён один на один говори и ей же лично свои опасения высказывай, только осторожно. Она не в тебя пошла, а потому не тупая и осознает сразу, что ты волнуешься за неё, а не просто в отца вдруг решил поиграть, взявшись за позднее воспитание. Подростков такое обычно из себя выводит, они считают, что им лучше известно, как жизнь-то свою проживать, но в вашем случае Каён знать будет, что с твоей стороны это искренне, а потому, быть может, даже прислушается. И вообще, — Чонбэ выезжает куда-то на тихую улицу, вырвавшись, наконец, из пробки, — ты конкретно чего опасаешься? Не продаёт её парень наркотики, если он и вовсе есть, да и не двадцать ему. Ровесники они, я уверен. И ни в какой опасный штат с ним она не поедет. Так что тогда? Подростковый секс и ранняя беременность? Этого боишься? — Мне совсем не стало легче после разговора с тобой, Чонбэ, — говорит раздосадовано Кихун. — Я боялся, что он может обидеть её, а ты мне подкинул ещё вариантов для переживаний. Забил последний гвоздь в крышку гроба и произвёл контрольный в голову. — Да перестань. — Кихун словно видит, как Чонбэ закатывает глаза. — Насчёт того, что я сказал: поговоришь с ней и ненавязчиво, не напирая, очень аккуратно расскажешь о последствиях отношений и как этого избежать, но повторяю: максимально тактично — об этом девочке лучше с матерью говорить всё-таки. Но вообще скажу тебе, что времена сейчас такие, что Каён наверняка и сама всё это знает — в интернете информации об этом полно, так что не зацикливайся на этом. А насчёт того, что сказал ты: Каён есть кому защитить, ну и скажет в случае чего, что отец её в полиции работает — необязательно сообщать ведь, что в Корее — и ловит самых конченных маньяков, так что никто не посмеет к ней даже прикоснуться, услышал? — Чонбэ, высказавшись, выходит из машины и хлопает дверью. — Услышал. — Кихун кивает, забывшись, что Чонбэ его не видит, всё же немного успокоившись. — Спасибо. — А для чего я ещё нужен, если не поддерживать тебя, — фыркает Чонбэ. — Как насчёт встретиться вечером? — предлагает он. — Давно никуда не выбирались. — Согласен, — без раздумий соглашается Кихун. — Только ты платишь. — Чтоб ты хоть раз за меня заплатил, — цыкает Чонбэ. — Договорились. Чонбэ первым скидывает вызов, и Кихун, пролистав контакты, набирает Чунхи. Ей тоже следует сообщить, что какое-то время в стране его не будет. — Детектив Сон, — спустя пару гудков принимает вызов Чунхи. Официально в декретный отпуск она ещё не ушла, но занималась теперь в основном бумажной работой, отправленная куда-то в архив, поэтому в департаменте они не пересекались. У Кихуна не находилось времени её навестить, однако он знал, что Инхо пару раз заезжал к ней, поэтому в курсе происходящего в какой-то степени всё равно находился. — Рада вас слышать. — Я тоже, — отзывается Кихун, и от её голоса сжимающее сердце чувство после разговора с Каён окончательно отпускает. — Привет, Чунхи. Как ты? — В порядке, — довольно радостно отвечает Чунхи. — Если что — ни о чём не беспокойтесь, у меня всё есть: детектив Хван заезжал недавно. И детектив Пак кое-что передавал. Дэхо тоже каждый день заглядывает — не знаю уже, как выпроводить с этой его бесконтрольной заботой, — фыркает она, — словно я из дома выйти не в состоянии. Я не жалуюсь, конечно, мне невероятно повезло, что вы все не бросили меня, и я безумно каждому из вас благодарна. — Ты не должна нас за это благодарить, — вполне серьёзно произносит Кихун. — Конечно должна, — не соглашается Чунхи. — Вы все для меня как семья. — Звучит слишком… — Кихун не может подобрать подходящего определения, поэтому говорит Чунхи: — Велеречиво, — усмехается она. — Я такого слова не знаю, Чунхи, — смеётся Кихун. — Но я хотел сказать, что, как бы это ни звучало, я рад, что ты так считаешь. Это совершенно взаимно — по крайней мере с моей стороны. И я обещаю, что не стану учить тебя жизни и лезть в твои методы воспитания. — Это вы к чему? — удивлённо спрашивает Чунхи, шурша чем-то на той стороне. — Поговорил с дочерью, — вздыхает Кихун, рассказав о цели звонка и пересказав разговор с Каён и Чонбэ. — Детектив Пак прав: она шутила, — выслушав его, отзывается Чунхи. — Учитывая ваши доверительные отношения, думаю, она и не ожидала, что вы настолько серьёзно её слова воспримете. Будь мой отец таким же понимающим как вы, я тоже бы с ним так разговаривала, — делится она. — Я оказался не готов к тому, что она так быстро повзрослела, — признаётся Кихун. — Особенно учитывая, что и взрослеет-то она не на моих глазах. — Полагаю, однажды и меня это ожидает, если родится девочка, — по-доброму усмехается Чунхи. — Так что ваш опыт взаимодействия с Каён мне пригодится. — Ты до сих пор не знаешь, кто у тебя будет? — поражается Кихун. — Я решила не узнавать, — отзывается Чунхи. — Иначе точно побегу обменивать все нейтральные вещи, что мы купили, на девачковые или для мальчиков, — фыркает она. — Ну и возвращаясь к Каён: по своему опыту скажу, что сильно бы расстроилась, если б мой отец маме моей на меня настучал. — Да не собирался я стучать… — слабо возражает Кихун, но Чунхи не слушает, перебивая: — Или если бы они ещё семейное собрание какое на этот счёт устроили. Как и сказал детектив Пак: поговорите с ней осторожно, о чём беспокоитесь, но если она не захочет, то есть, если почувствуете, что разговор для неё ощущается некомфортным, — немедленно его прекращайте. — Я так и сделаю, — заверяет Кихун. — Вы хороший отец, детектив Сон, — в голосе Чунхи слышится улыбка, — я бы всё отдала за то, чтобы у меня был такой же. И я сожалею, что ошиблась с выбором и для своего ребёнка не выбрала такого же. — Мало кто так считает, но спасибо, Чунхи, — вконец растрогавшись от её слов, отзывается Кихун. Его бывшая жена нашла бы миллиард аргументов, чтобы оспорить мнение Чунхи, и во всём была бы права. — Уверена, Каён так считает, — серьёзно говорит Чунхи. — Спасибо, — ещё раз благодарит Кихун. — Я заеду к тебе на неделе. — Конечно, — отзывается Чунхи. — Увидимся, детектив Сон. Кихун сбрасывает вызов, заносит палец над одним из последних контактов и, решившись, нажимает. — Что-то случилось? — отвечают ему взволнованно и излишне быстро. — Всё уже переигралось? — Нет, с чего ты взяла? — опешив, спрашивает Кихун. — Ну, мы же недавно говорили, зачем ты перезваниваешь? — Голос Каён по-прежнему звучит встревоженно. — Подумала, хочешь сообщить, что не прилетишь. — Нет, всё в порядке, — успокаивает Кихун. — Хотел поговорить о том, что ты сказала. Я, похоже, принял твои слова слишком близко к сердцу. — О парне, что ли? — рассмеявшись, уточняет Каён. — Па-а-п, — тянет она, — ну шутка же. — Да, я уже осознал, — слегка виновато произносит Кихун. — Просто… — Он не находится, что сказать, и замолкает. — Когда у меня кто-то появится, я тебе первым расскажу и уточню, что это правда, — Каён фыркает. — Обещаю, это будет не продавец наркотиков лет на десять или того больше старше меня. — Ну, сердцу, бывает, не прикажешь, — невесело усмехается Кихун. — Обязательно скажи ему, что я коп, чтобы не думал там о себе. — Конечно скажу, — заверяет Каён. — И о всех средствах защиты я в курсе, можешь не переживать, что в ближайшее время заделаешься дедушкой, или что я отъеду в больничку с каким-нибудь не самым приятным женским заболеванием. Мне ведь не рано с тобой о таком говорить? — уточняет она. — Я не собирался говорить с тобой об этом в принципе, — пугается Кихун. — Давай лучше с мамой это обсуди, но я рад, что ты обо всём знаешь. — Ну вот, — довольно подводит итог Каён. — Не переживай, думать я буду головой, а не сердцем. — Все так считают, — вздохнув, произносит Кихун. — Я не все, я — как ты, — отзывается Каён. — Прежде чем сделать, спрашиваю себя, как бы ты поступил. — Очень зря, — вполне искренне говорит Кихун. — Я последний, с кого стоило бы брать пример. — По крайней мере, взвешивай Кихун свои решения и думай перед тем, прежде чем пойти на что-то, не связался бы как минимум с Инхо. Поэтому решает сказать: — И если вдруг поймёшь, что тебе нравятся девушки, я не стану осуждать и бросаться обвинениями, — сообщает он на всякий случай. — Можешь смело мне сказать. — Спасибо, — внезапно серьёзно говорит Каён. — У меня есть подруга, которая не знает, как совершить каминг-аут родителям. Считает, они её из дома выгонят, и, я думаю, так оно и случится, учитывая, какие они консервы. — Кто? — не понимает Кихун. — Консерваторы, — поясняет Каён. — Типичные республиканцы. Отчим так говорит постоянно. Ох, — Каён прерывается, а затем говорит: — Мама ужинать зовёт. Ну, так у нас всё в порядке? — Да. Конечно, Каён. Созвонимся ещё, — прощается Кихун. Он вновь сбрасывает звонок. Последним Кихун решает позвонить Инхо. В этот раз ждать приходится дольше всего. — Кихун? — наконец отвечают ему. Голос Инхо словно бы приглушён, поэтому Кихуну приходится напрягаться, чтобы услышать его. — Привет. Я не вовремя? — уточняет Кихун. — Ты всегда вовремя, — говорит Инхо. — Но звонишь не по делу ты редко. Что-то произошло? — Уже нет, — неопределённо отзывается Кихун. — Хотел сообщить, что скоро ухожу в отпуск и улетаю в Штаты к Каён. — Да, слышал от господина Има, — отзывается Инхо, и его становится лучше слышно, словно он вышел из какого-то подвала на улицу. — Заезжал утром в департамент. — Не отдыхается-то тебе, — ворчит Кихун. — Чем ты там занят? — хмурится он, услышав отчётливый скрип от несмазанных ржавых петель и звук удара обо что-то железное. — Осмотром места преступления, — говорит Инхо. — По какому делу? — удивляется Кихун. — А впрочем, не хочу знать, — тут же говорит он, — у меня выходной. — Как скажешь, — не настаивает Инхо. — Сегодня сможем встретиться? — Я с Чонбэ вечером выпить договорился, — отвечает Кихун, и на том конце воцаряется молчание. — Это… проблема? — осторожно спрашивает он, когда оно излишне затягивается. — Разумеется, это не проблема, Кихун, — мягко отвечает Инхо. — Увидимся, когда сможешь. — Да, — расслабляется Кихун. В конце концов, разве они что-то друг другу обещали и должны отчитываться? Естественно, нет. — Завтра тоже выходной, — говорит Кихун. — Приезжай? — предлагает он. — Приеду, — соглашается Инхо. — В любое время, — добавляет Кихун и отключается.***
— Где Чунхи? — налетает на Кихуна Дэхо аккурат в момент, когда тот устраивается в курилке вместе с Чонбэ. — У себя дома? — недовольно отзывается Кихун, поморщившись от пронзившей виски головной боли из-за громкого голоса Дэхо. Обезболивающее ещё не подействовало должным образом, а оттого очередная попойка с Чонбэ до сих пор давала о себе знать. — Нет её там, — нервно говорит Дэхо и втискивается на скамейку между Кихуном и потеснившимся Чонбэ. — Я вчера час стучался. Сегодня заезжал — то же самое. И телефон у неё отключён. — Она уехать куда не могла? — спрашивает Чонбэ. — А куда? — спрашивает Дэхо. — С родителями Чунхи особенно-то связь не поддерживает. Про подруг каких я тоже от неё не слышал. Да и работает она ведь пока, а в архиве, мне сказали, вчера не появлялась. Ещё варианты? У Хвана этого только что спрашивал — он тоже ничего не знает. — Надо съездить домой к ней проверить, может, плохо ей стало. Упала и головой ударилась, например? — взволнованно предполагает Чонбэ. Кихун, не успевает тот договорить, поднимается, выбрасывая сигарету. — Я поеду, — говорит он. — Перед стариком прикройте. — Детектива Хвана возьмёшь с собой? — спрашивает Чонбэ. — Да, — Кихун кивает. — Если что — скажете, мы на опрос свидетелей поехали, — бросает он, покидая курилку; набирает Инхо: — К машине своей подходи, — коротко произносит Кихун, когда ему отвечают. Сбрасывает звонок и идёт к выходу из департамента. Через пару минут Инхо тоже выходит, приближаясь к Кихуну. — Дэхо прав, телефон у неё отключён, — говорит Инхо; достаёт ключи, снимая машину с сигнализации. Кихун про себя радуется, что Инхо мгновенно сообразил, что к чему, и объяснять ничего не надо. — Ты с ней когда в последний раз говорил? — спрашивает Кихун, когда они отъезжают. — Я около недели назад к ней заходил. — Четыре дня назад звонил, — отвечает Инхо. Кихун достаёт телефон, набирает Дэхо и спрашивает о том же его, чтобы понять, когда Чунхи видели или слышали в последний раз. — Позавчера был у неё, — говорит Дэхо. — Время? — Около семи вечера ушёл от неё, — силится припомнить Дэхо. — Да, в семь. Она всё выпроваживала меня, потому что какая-то там дорама у неё начиналась. — Значит, позавчера в семь вечера, — повторяет Кихун, сбрасывая звонок. Внутри его сковывает холодом ужаса, когда он прокручивает в голове слова Чонбэ. — Ещё ничего не случилось, Кихун, — тихо, но твёрдо произносит Инхо. — Да, — соглашается Кихун; старается не паниковать и не думать, в каком состоянии они могут её найти, если предположения Чонбэ окажутся правдивы — и жива ли Чунхи вообще, пролежав свыше суток без помощи с разбитой головой. Когда они подъезжают к дому Чунхи, Кихун вылетает из машины, не дожидаясь Инхо, бегом поднимается на этаж, на котором расположена её квартира, и с размаху выбивает деревянную дверь ногой. Квартира пуста. Кихун пока не знает, хорошо ли это или, скорее, не очень. — Её здесь нет, — говорит он вошедшему Инхо. — Телефон Чунхи здесь, — Инхо кивает на лежащий на тумбочке телефон. Кихун берёт его, нажимает на боковые кнопки и проводит по экрану. — Разряжен, — сообщает Кихун, кладя телефон обратно. Опустив голову, коротко выдыхает. — Так. — Он пытается привести мысли в порядок, чтобы успокоиться и понять, в каком направлении двигаться дальше. — Если не уехала — что вряд ли, учитывая работу в архиве, оставленный телефон и отсутствие предупреждения хоть кого-то из нас, — она могла выйти куда-то, допустим, в магазин. Затем на неё напали или сбила, скажем, машина. Я обзвоню больницы, — решает он. — На дверь посмотри, — говорит Инхо. — Куда конкретно я должен смотреть? — спрашивает Кихун, окинув взглядом болтавшуюся на одной петле дверь. Интересно, соседи все на работе, учитывая раннее время, или кто-то уже вызвал полицию? — На замок, — отвечает Инхо. — Дверь была закрыта изнутри. — Не может быть. — Кихун приближается к двери и действительно видит повёрнутую в закрытом положении защёлку замка и выдвинутые наружу засовы. Кинув взгляд на дверь, замечает оставшиеся от них отчётливые при её выбивании следы. — Тебе точно только эксперт скажет, визуальный осмотр ещё ни о чём не говорит. — Не говорит, — соглашается Инхо. — Но это то, что я вижу сейчас. — Если замок снаружи на ключ закрывается, защёлка изнутри тоже поворачивается, — говорит Кихун. — Чунхи, когда из дома выходила, ключ всегда в верхнюю скважину вставляла — в таком случае дверь изнутри открыть невозможно, а защёлка от нижней скважины не проворачивается. — Говорит Инхо спокойно, не пытаясь с Кихуном спорить, а только подмечая очевидное. — Тогда куда она из закрытой квартиры могла деться? — Квартира Чунхи не то чтобы была огромной — скорее, типично-маленькой для корейского жилища, — состоящей из совмещённых прихожей, кухни и спальни, плюс ванная комната. Вряд ли Кихун просто бы Чунхи не заметил, но на всякий случай он обходит всё ещё раз, словно бы вообще особенно есть где расхаживать. — Окно открыто, — говорит Инхо и в подтверждение своих слов приоткрывает створки выходящего на наружную лестницу окна. Кихун закрывает глаза, выдыхает сквозь крепко сжатые зубы и вновь устремляет взгляд на Инхо. — Я сначала буду рассуждать логически, хорошо? — предлагает он. — Могло ли быть так, что замок заело, она не смогла открыть дверь, поэтому вышла куда-то через окно, а затем с ней что-то произошло? — Теоретически, звучит вполне здраво, я бы так же подумал, — отвечает Инхо. — Но твою версию может, как ты и сказал, подтвердить только эксперт, осмотревший замок на наличие неисправностей. — Не дожидаясь ответа Кихуна, он прикасается к защёлке замка и с лёгкостью проворачивает его, открывая. — Но, на мой взгляд, замок исправен. — Ну он мог не открываться, потому что дверь, скажем, почти незаметно сместилась куда-то в сторону, или вниз просела, мешая движению засовов? — продолжает накидывать варианты Кихун, потому что должно быть простое объяснение. — Сложно будет сказать, учитывая, что ты её выбил, но вероятность есть, — говорит Инхо. — Тогда я обзваниваю больницы? — возвращается Кихун к первоначальной идее. — Да, — кивает Инхо и присоединяется к Кихуну, доставая телефон. Но обзвон больниц ничего не даёт: с похожим описанием не поступало никого — ни живым, ни, слава тебе господи, мёртвым, что Кихуна довольно сильно успокаивает. — Нужно узнать номер её родителей и им позвонить. — Кихун отправляет сообщение Чонбэ с просьбой сделать это как можно скорее. — Может, и правда к ним отправилась. Возможно, с кем-то из них что произошло, вот она к ним и поехала, забыв обо всём остальном. Я не знаю. — Кихун садится на диван и утыкается лицом в ладони, ожидая ответа от Чонбэ. — Вариант о похищении не рассматриваешь? — Инхо садится рядом. — С целью чего? — глухо отзывается Кихун. — Не выкупа, но… — Инхо задумывается. — Чунхи рассказывала, что объявился её бывший. Предлагал снова сойтись, узнав о беременности. Я бы его проверил. Ещё, если твоя версия правдива, она могла кого-то впустить, обратившись за помощью, когда дверь открыть не смогла, и с ним же через окно затем выйти. Чтобы мастера, скажем, снаружи встретить. Говорю в качестве возможной вероятности. Кихуну на практике и не такое встречалось, казавшееся поначалу чем-то нелепым, но оказавшись действительностью, поэтому не стоило выдвинутого предположения игнорировать. — Ну, звучит логично. — Кихун отнимает ладони от лица и вскидывает взгляд на Инхо. — Следов борьбы я не вижу. Если она кого-то впустила, то точно его хорошо знала. Тогда и мы подозреваемые тоже, — невесело усмехается он. — У тебя алиби есть? — Думаю, найдётся, — отзывается Инхо. — Зависит от точного времени исчезновения. Какое-то время они сидят в тишине, пока экран телефона Кихуна не загорается от уведомления с сообщением от Чонбэ. Кихун набирает отправленный номер. — Родители говорят, что давно её не видели, — говорит Кихун, закончив разговор. — Думаю, им плевать. — По крайней мере у Кихуна сложилось такое впечатление после разговора с отцом Чунхи. С матерью беседа вышла не лучше. — Ладно. — Он поднимается. — Позвоню Сану, попробую уговорить его дать доступ к камерам, может, на них попало чего. Думаю, согласится, она всё же из наших. Если ничего, тогда… — Кихун не знает, что дальше. Оставалось только подавать заявление о пропаже. Но розыск вести будет не он и даже никто из их департамента. И Кихун не был уверен, что делу будет дан какой-то особый приоритет, пусть Чунхи и числилась на службе в полиции, а значит, была «своей». — Версию с бывшим тоже стоит проверить. Пока неофициально. К вечеру, вероятно, стараниями Дэхо, каждый в департаменте знал о пропаже Чунхи. Даже Нё подошла к Кихуну, выслушавшего давно не оравшего на него Чондэ за выбитую дверь и самоуправство, оставив без внимания ответный ор Кихуна, что у них так-то действующий сотрудник исчез, предложившей любую посильную помощь. — Спасибо, Нё, — рассеянно благодарит Кихун; он вертит в пальцах сигарету, размышляя, за что взяться в первую очередь: бывшего, которого, как они выяснили, звали Ли Мёнги опросит Инхо. Чонбэ попробует связаться с немногочисленными подругами Чунхи, расспросив их хоть о чём-нибудь, даже самом незначительном, что могло бы помочь. Кихуну же, наверное, стоило поехать к Сану, пусть и неохотно, но давшему согласие на помощь в доступе к просмотру камер без заведения дела. Дэхо пока отправили домой, но завтра он заглянет к её родителям. — Старик говорит, мы заявление о пропаже подать не можем, потому что оснований вроде как пока нет, а мы обо всём узнали незаконно. Нужно, чтобы родственники хотя бы, а им на неё насрать совершенно. Попробуй уговорить его, он тебя побаивается, — просит Кихун. — Уговорю, — кивает Нё, обыденно смотря на Кихуна пристально и немигающе. — Знаю действенный способ. — Она направляется к кабинету Чондэ. Кихун же, убрав сигарету обратно, выходит из департамента и садится в машину. Мыслить ясно становится всё сложнее, а тревога с каждым часом становится всё ощутимее. Когда он подъезжает к месту встречи с Сану, ему удаётся немного успокоиться, но на это уходит целая пачка. — Я могу лишиться должности, если об этом узнают, — сообщает Сану, проигнорировав приветствие вошедшего Кихуна. — Мне пришлось соврать из-за тебя, Кихун. — Не нагнетай, а, ничего с тобой не случится, — отмахивается Кихун. — Вы, прокурорские, всегда такие взвинченные. Сану поправляет очки, окидывая Кихуна нечитаемым взглядом. Кихун знал Сану с детства, и с того времени тот совершенно не изменился — разве что стал гораздо надменнее, получив отличное образование, чем гордился каждый в районе, где они выросли, словно это было их заслугой. — Если об этом узнают, я свалю всю вину на тебя. — Сану встаёт рядом с Кихуном, уже усевшимся около мониторов. — Знаешь, что мне пришлось сказать, чтобы нас впустили и оставили здесь одних? — Не знаю, но не имеет значения, что ты сказал, — тебя боятся, а потому не посмеют даже упомянуть хоть кому-то, что мы вообще были здесь, — отвечает Кихун, щёлкая мышкой. — Расслабься, ты мне на нервы действуешь. Сядь. Сану слушается и садится; Кихун ощущает исходившее от того напряжение, замечает краем глаза поджатые губы и неестественно прямую спину и про себя хмыкает. Кихуну всегда было весело подбивать Сану нарушать правила. Сосредотачивается и ищет нужные даты и записи с камер поблизости дома Чунхи. Камер ни в самом доме, ни около него, естественно, не оказывается. Камера около магазина неподалёку, в который Чунхи ходила, запечатлевает её в день, когда ту видел в последний раз Дэхо. После — ничего. Есть ещё камеры, снимающие дорогу, ведущую во двор, и стоянку, а также камера на подъезде соседнего дома, частично захватывающая дом Чунхи, но не с той стороны, где располагалась её квартира. На них Кихун ничего интересного не находит. — Я записи себе перекину, — говорит Кихун и, не дожидаясь согласия, вставляет флэшку. Посмотрит ещё раз дома внимательнее. — Что думаешь об этом, Сану? — спрашивает Кихун. — Не знаю, — Сану пожимает плечами. — История странная начиная от выхода через окно и заканчивая самим исчезновением. Если не несчастный случай и действительно похищение, то кому девчонка вообще могла понадобиться? — Вот и я не знаю. — Кихун откидывается на спинку стула, ожидая, когда записи перекинутся на флэшку. — Да и мало ли кому, — пожимает плечами Кихун. — Сам знаешь, сколько кругом ебанутых. — Знаю. — Сану достаёт пачку, раздумывая, стоит ли здесь курить. Кихун не раздумывает, поэтому достаёт свою, щёлкает зажигалкой и затягивается. — Ты не должен был к ней привязываться. Ты знаешь, я должен об этом сказать. Себе же хуже сделал, если с ней и правда что-то случилось. — Не всем же быть таким как ты, — огрызается Кихун. — Ты вот матери своей последний раз когда звонил? — кидает он на Сану раздражённый взгляд. — Можешь даже не отвечать — не звонил ты ей ни хера. Потом тоже жалеть будешь, пусть и отдалился сейчас от неё. — Он стряхивает пепел прямо на пол. — Проверь, имею представление, о чём говорю. — Ты чего добиваешься? — Сану спрашивает спокойно, но вновь поправляет очки — так он делал, когда нервничал, и Кихуну прекрасно было известно об этом. Кихун ему не отвечает, и Сану продолжает: — Ты мой друг, и я имею право высказать своё мнение. — Ну так и я своё высказывать тогда имею, — кидает Кихун рассерженно. — Ты по головам идёшь ради достижения собственных целей, и считаешь, если людей от себя отталкиваешь, связей с них никаких не имеешь, то потом легче от этого станет, когда назад на прожитую жизнь оглядываться начнёшь? — Если оно так, — голос Сану по-прежнему спокоен, в то время как у Кихуна уже повышен на пару тональностей, — зачем сам общение со мной продолжаешь? — Потому что ты мой друг. Твои слова — не мои. И потому что вижу в людях хорошее. Значит, и в тебе вижу тоже, — отвечает Кихун. — В этом вся твоя проблема, Кихун, — говорит Сану. — Однажды тоже пожалеешь, что доверился не тому, увидав в том хорошее. Уведомление на мониторе мигает, сообщив об окончании копировании записей, и Кихун вытаскивает флэшку, оставив слова Сану без ответа. На улицу они тоже выходят вместе; останавливаются у выхода, снова закуривая, но сохраняя нейтральное молчание. Кихун вскидывает взгляд на чернеющее небо — звёзд над ночным Сеулом никогда не видно. — Спасибо за помощь, — всё-таки благодарит Кихун. — Я с тобой ссориться не хотел. — Как-то оно само получилось, учитывая взвинченное состояние аккурат с самого утра, помноженное на часы неизвестности, и продолжавшееся до ночи. — Знаю, что не хотел. — Сану вскидывает руку, смотря на часы. — Мне пора, — сообщает он и направляется к своей машине. — Не за что, — добавляет он, не оборачиваясь. Кихун же едет не домой, а к Инхо, пусть об этом они и не договаривались. Однако тот, не высказав ни удивления, не задав ни вопросов, пропускает его в квартиру. — Ли Мёнги ни при чём, — говорит Инхо, когда Кихун, уже привыкнув разрешения никакого не спрашивать, берёт ноутбук Инхо и вставляет в него флэшку. Он садится рядом с Кихуном, сосредоточенно смотрящего в экран. — Алиби у него есть, и я его подтвердил. — Что скажешь о нём? — Кихун щёлкает по первой записи. — Спокойный. Тихий, — Инхо пожимает плечами. — Замешан в мошенничестве с криптовалютой или вроде того. Говорит, в последний раз видел Чунхи недели полторы назад. — Такие как он — спокойные, тихие — наиболее способны на подобное. — Кихун останавливает запись, рассматривая, во что была одета Чунхи и что при ней было, когда камера запечатлела её в последний раз, подмечая и выискивая каждую деталь, которая могла бы помочь. — Алиби, — снова повторяет Инхо. — Действовал не один. — Ничего необычного Кихун не замечает. — Хорошо, — соглашается Инхо. — Продолжим наблюдать. — Слежку нужно приставить. — Кихун открывает следующую запись, на которую Чунхи не попадала, но, возможно, попал кто-то, кто к её исчезновению причастен. — Кого? Господин Им никого тебе не выделит, — подмечает Инхо. — Ты действуешь неофициально. — Я у него спрашивать не буду. — Кого? — снова спрашивает Инхо. — Не знаю пока. Но, думаю, много кто согласится в своё свободное время. — В конце концов, Чунхи в департаменте и впрямь нравилась многим, поэтому Кихун был уверен, что никто не откажет. Чунхи была своей, и для каждого это являлось достаточным основанием для того, чтобы согласиться помочь. — Давай дальше я. — Инхо мягко, но требовательно забирает из рук Кихуна ноутбук, когда за окном брезжит рассвет, а Кихун продолжает удерживать внимание на просмотре записей только лишь усилием воли и чашками кофе, которые Инхо периодически ему подавал. — Отдохни пока. — Я в порядке. — Конечно, Кихун не в порядке, поэтому позволяет забрать ноутбук; он бросает взгляд на часы: ещё достаточно рано, но засыпать, пусть и на пару часов, кажется идеей безумной, словно стоит сомкнуть глаза, и по пробуждении появятся новости — и едва ли хорошие. Да и не спать сутками — дело привычное. Голова Кихуна против его воли падает на плечо Инхо, и он засыпает. Из сна он вырывается резко, рывком, когда разносится сигнал будильника на телефоне. — Есть что-нибудь? — сразу спрашивает он, разминая затёкшую шею: Инхо своего положения так и не поменял, позволив Кихуну спать на своём плече. — Нет. — Инхо закрывает ноутбук. — И я не думаю, что мы что-то найдём. — Почему это? — Кихун поднимается вслед за Инхо, следовавшего на кухню, чтобы сделать им обоим ещё кофе. Кихуна от количества употреблённого за последние часы кофеина, по правде говоря, начинает подташнивать, но без этого он едва ли сможет адекватно функционировать весь предстоящий день. — Ты не рассматриваешь вариант того, что если кто и приходил к Чунхи, то он знал о расположении каждой камеры вблизи её дома? — Чашек в доме Инхо, жившему одному, всего две, поэтому он ставит перед Кихуном ту же, из которой тот пил ранее, — с коричневыми подтёками и следами до этого недопитого. Кихун кидает предупреждающий взгляд, чтобы Инхо не тратил время на то, чтобы её сполоснуть — ему и так было нормально, — и Инхо, верно растолковав, наливает в неё остывший кофе, подавая ему. — Намекаешь, это кто-то из наших? — Кихун, сделав глоток, тянется к карману штанов, чтобы достать сигареты. — Не конкретно из нашего департамента. — Инхо, когда Кихун закуривает, этого, естественно, привычно не комментирует. — Но не исключаю и этого. — Кто? — Кихун, залпом допив холодный кофе, стряхивает пепел в чашку. — Если из нашего. Не Дэхо же, — фыркает он. — Потому что пока я только на него подумать могу. К тому же… — задумывается Кихун. — Даже я об этих камерах не знал — на хер оно мне было надо? — пока Сану о помощи не попросил. Значит, кто-то, у кого есть какие-то связи, если, конечно, он по улице не ходил и сам их не высматривал. Что совсем неадекватно, на мой взгляд. — Я не пытаюсь тебя не по тому следу вести, — говорит Инхо. — Просто держи и этот вариант в голове. Кихун кивает. Ничего другого у них на данный момент нет всё равно. Домой он не заезжает, отправившись в департамент прямо от Инхо. — Я вечером кое-каким подружкам её написал, — сообщает Чонбэ, стоит им пересечься, нисколько не удивившись, что приехал Кихун вместе с Инхо — благо, хоть по-отдельности на своих машинах. — Одна даже номер дала и согласилась созвониться. Но ничего конкретного я не узнал. Однако каждая говорит, что не могла она так просто исчезнуть — не в её характере делать так, никого не предупреждая. — Инхо считает, это может быть кто-то из наших. — Кихун пересказывает Чонбэ предположения Инхо. — Как считаешь? — Вот на Дэхо вину сваливать не надо, — подумав, нахмурившись говорит Чонбэ. — Не настолько он хороший актёр, чтобы отчаяние так изображать. Увидишь его — сам поймёшь. Он пока к родителям её укатил — думаю, господин Им его не хватится, но помоги, если что, оправдание для него какое придумать? — Никто на Дэхо всерьёз не думал, — отмахивается Кихун. — Скажешь, за результатами экспертизы какой-нибудь лично поехал. Нё видел? — спрашивает он, решив узнать, получилось ли у неё чего. — Да у себя вроде должна быть. Смотри-ка как общая беда людей объединяет — уже и её по имени называть начал, — фыркает Чонбэ. — Глядишь, и с ней хорошими товарищами заделаетесь, а то и ещё чего поинтереснее. — Отстань, — по-доброму отзывается Кихун и разворачивается, отправившись к Нё. — Что скажешь? — спрашивает он, без стука заходя в её кабинет. Он садится на бывшее место Чунхи: никакого напарника или нового стажёра к Нё ещё не приставили, поэтому на столе по-прежнему оставались вещи Чунхи — резинки, обёртки от жвачек и даже, запиханная среди папок, пустая банка от персиковой газировки, которую ей покупал Кихун. — Скажи что-нибудь хорошее, Нё, — просит он. — Он согласен. — Нё слегка улыбается, и улыбка её, обращённая к Кихуну, впервые не выглядит предзнаменующей нескончаемые для него несчастья. — Позвонил там кому-то, поэтому дело официально заведено. Но пусть кто-то из подруг её или родственников подаст заявление задним числом. И подпишутся, что в квартиру они проникали. Ещё сказал, никому из нас этим не заниматься — не в нашей оно компетенции, определённые люди для этого есть. Разумеется, глаза на то, что и ты в это влезешь, закрыть он готов. — Спасибо, Нё. — Кихун благодарит настолько искренне, насколько способен, и Нё кивает. — Эй, детектив Сон. — Кихуна окликают, когда он останавливается у автомата с едой, вспомнив, что ел в последний раз вроде как позавчера. Инхо предлагал, конечно же, но Кихун довольно агрессивно отказался. К нему подходят Субон и маячивший позади Намгю — самая неразлучная и странная парочка во всём департаменте из отдела по обороту наркотиков. — Слыхали, чё с Чунхи произошло. Готовы предложить любую помощь, окей? — Субон, склонив голову, смотрит так требовательно, словно отказ будет воспринят личным оскорблением. — Ага, да, — добавляет Намгю, несколько праздно переминаясь с ноги на ногу. — С бывшим её перетереть там. Или ещё с кем, на кого укажете. Субон — по обыкновению дёрганный; Намгю, напротив, излишне расслаблен. Кихун подозревал, что они и сами между делом чего употребляют, удивлённый, как те вообще проходили ежегодную медкомиссию. — Слышь, детектив Сон, — не дождавшись ответа от опешившего от их напора Кихуна, замершего с протянутой для оплаты картой, придвигается ближе Субон, понизив голос: — Наркоты ему можем подкинуть, чтоб появились основания для задержания, но эт между нами только, андестенд? — Точно. Потолкуете наедине с ним, — оживляется Намгю. — Как вы смотрите на этот счёт? — Мы с ним уже говорили, — говорит Кихун. Не то чтобы он удивлён поступившему предложению — в департаменте не существовало никого, кто не превышал бы однажды свои полномочия (а ежели ещё нет, то когда-нибудь — непременно; Кихун исключением не был). — Это не он. Я подумаю, что вы можете сделать, и сообщу. — Услышали, — Субон кивает. — Лет’с гоу, — машет он Намгю, и тот охотно следует за ним. Кихун только качает им вслед головой. Совсем охренели. Следующие дни он проводит в подвешенном состоянии: от родителей Чунхи ничего полезного узнать тоже не получается (давно не виделись, не общаются), пусть Дэхо и удаётся уговорить тех подать заявление о её пропаже. Записи с камер, пересмотренные досконально и не единожды, не содержат в себе ничего полезного. Кихун, вновь обратившийся к Сану и далеко и в грубой форме посланный, всё же получает доступ к последним звонкам Чунхи и сообщениям в соцсетях, так же ни к чему не приведшим. Приставленные к Ли Мёнги в своё свободное время воодушевлённые Субон и Намгю, которым Кихун настрого запретил к тому приближаться, не замечают за тем ничего подозрительного. Дело видится висяком, и Кихун оказывается не в состоянии заниматься чем-то иным (или вообще хоть чем-то в принципе), неспособный ни на чём сконцентрироваться — к счастью, по закреплённому за ними району то ли временное затишье, то ли Вселенная наконец к нему благосклонна, и ничего особенного не происходит, а то, что они расследовали до этого, полностью берёт на себя Инхо, оказавшийся, видимо, более стрессоустойчивым в сложившихся обстоятельствах, за что Кихун был безмерно тому благодарен. — Так, это для вас. — Чан Кымджа, разносившая по департаменту различную корреспонденцию и документы, кладёт на стол Кихуна плотный коричневый конверт. — Детектив Хван не на месте? — вздыхает она, кинув взгляд на пустующий стол у распахнутого настежь окна, впускающего в кабинет летний тёплый ветер. — Результаты экспертизы нужно лично в руки ему передать. — Вроде вещдоки какие-то ему понадобились, там он где-то, — отвечает Кихун и, когда та, кивнув, покидает кабинет, берёт конверт, проводя кончиками пальцев по шероховатому материалу, не припоминая, чтобы что-то ждал. Взяв канцелярский нож, Кихун разрезает конверт и вываливает содержимое на стол. И лучше бы он этого не делал, считает позже Кихун, когда, вскочив с места и отбросив конверт от неожиданности, видит перед собой отрезанный безымянный палец. Конечно, за годы службы присылали ему всякого — и языки были, и уши, вырванные с остатками кожи серьги, ногти и пряди волос, — подобное Кихуна не удивляло: привык и воспринимал как должное. Если бы не мгновенное понимание, кому отрезанный палец принадлежал. Никаких сомнений у Кихуна по этому поводу не возникало. Глубоко вдохнув и выдохнув, Кихун снова берёт конверт, аккуратно поддевает его краями палец, убирая обратно, и мчится в кабинет Чондэ. Не стучась, он распахивает дверь с такой силой, что та с грохотом впечатывается в стену, опасно затрещав. — Это для тебя не достаточное основание?! — Конверт летит на стол опешившего Чондэ, поперхнувшегося отпиваемым чаем. — Открывай и смотри. — Кихун от бега тяжело дышит, и вид у него, должно быть, настолько невменяемый, что Чондэ слушается, беря конверт и заглядывая внутрь. — Это ещё не значит, что… — Закончить Чондэ не успевает, потому что Кихун, взорвавшись, его перебивает: — Значит! Это палец Чунхи. Блядь, я знаю об этом, и ты знаешь! — На экспертизу сначала отправь. — Чондэ говорит спокойно, и, на памяти Кихуна, он впервые позволил ему орать на него в одностороннем порядке, не повышая голоса в ответ. — Она подтвердит очевидное, поэтому связывайся с кем нужно и передавай дело мне. — Кихун правда пытается успокоиться и говорить тише, но у него не выходит. — Ёб твою мать, мы столько времени потеряли, потому что у меня связаны руки! Потому что я ни хуя ни к чему не имею доступа! — Это ещё не убийство. Не серийник. Мои возможности тоже не безграничны, Кихун. — Чондэ поднимается. Подходит к Кихуну, кладя руку тому на плечо. Кихун порывается её скинуть, но хватка Чондэ крепка. — Я подумаю, что можно сделать, а пока сядь и выдохни. Успокойся, не наделай дел с горяча. Кихун садится, нисколько не успокоившийся и выдыхающий сквозь крепко сжатые зубы. — Я распоряжусь, чтобы не затягивали с экспертизой и отправили результаты как можно скорее. Обычно требуется несколько дней, — говорит Чондэ, словно Кихун об этом не знает, — однако ты жди к вечеру. — Чондэ берёт конверт и выходит из кабинета, оставляя Кихуна одного. Весь оставшийся день Кихун настолько взвинчен, что никто не рискует к нему подойти — даже Чонбэ и Инхо. Вечером Кихун, не дожидаясь, когда результаты будут отправлены на физическом носителе или в электронном виде, сам едет в лабораторию. — Сэбёк… — Кихун, нервно крутя в пальцах сигарету, заходит в залитое прохладным светом ламп помещение. — Что скажешь? — Надежды у него услышать какого-то иного ответа, конечно, всё равно нет, но ему очень хотелось бы верить в обратное, когда он вскидывает на Сэбёк взгляд, где-то в глубине таящий отчаяние. Он ожидает, что Сэбёк начнёт говорить привычно-официально, что-то вроде: «отправленный вами биологический материал принадлежит…», но она произносит коротко: — Ким Чунхи. Кихун, прислонившись к облицованной белой плиткой стене, устало съезжает по ней на пол, уставившись перед собой. Перевязавший сердце от витающего весь день незнания узел жгута распускается, и в какой-то мере Кихуну становится легче. По крайней мере, теперь он знает хоть что-то. Сэбёк садится рядом. Они просто молчат. — Она была жива? — наконец спрашивает Кихун. Вопрос, получить ответ на который Кихун страшится наиболее всего. — Да, — Сэбёк кивает. — Я думаю, да, — поправляется она. — Если убили и сразу отрезали — то сказать наверняка практически невозможно, но ткани не повержены некрозу, поэтому я склоняюсь к первому варианту. Можно ещё много чего проверить, но перед нами стояла задача определить, кому палец принадлежал, а на всё остальное требуется время. Я сделаю, но результаты отправлю позже. Покури пока. — Сэбёк поднимается. Кихун закуривает, но курить ему тяжело — горло сдавливает спазмами, к глазам подступает влага. Он найдёт Чунхи, обязательно найдёт, где бы она ни оказалась. — Есть ещё кое-что. — Сэбёк возвращается. — Точно пока неизвестно, опять же, нужно проверить. Но я решила, что должна сказать. — Она подаёт ему телефон, на котором Кихун видит фотографию, и сначала он не понимает, что на ней. — Так вообще-то нельзя делать, ну, фотографировать на личные телефоны, но тебе следует увидеть. Не макросъёмка, так что как есть. Смотри. — Сэбёк, наклонившись, проводит пальцами по экрану, увеличивая изображение. — Видишь? Кихун внимательно всматривается. Понятнее не становится, поэтому Сэбёк поясняет: — Под ногтем золотая краска. Кихун вскидывает на Сэбёк ошарашенный взгляд. Сэбёк кивает, пусть никакого вопроса Кихун ещё не задал. — Это… Распорядитель?.. — спрашивает он скорее себя, нежели Сэбёк. От осознания внутри него поднимается настолько выжигающая изнутри ненависть, о которой он успел позабыть, что застилает ему глаза, мешает ясно мыслить и ровно дышать. Сигарета выпадает из пальцев и закатывается под стол. Кихун, опёршись рукой о стену позади себя, пытается подняться, но у него не выходит, поэтому его подхватывает Сэбёк, помогая встать на ноги. — Если это действительно так, — голос Сэбёк доносится до него глухо — мешает отдающее грохотом в висках бешено колотящееся сердце, — то я должна отправить результаты ведущим данное дело, а не тебе. Но я буду держать тебя в курсе. Обо всём, что узнаю, сообщу. Кихун не помнит, поблагодарил ли Сэбёк и говорил ли после о чём-то вообще, обнаружив, что способен мыслить ясно, когда оказывается на улице, вдыхая прохладный вечерний воздух. Трясло его ещё очень долго.***
До отпуска остаётся ещё пара недель, но Чондэ отправляет его на принудительный отдых сразу же, как только слова Сэбёк подтверждаются. Никаких возражений он не принимает, заявив, что поведение Кихуна становится неадекватным (с чем Кихун искренне не согласен, разговаривая со всеми спокойно и наконец полностью включившись в расследование дел, которые Инхо вынужденно вёл в одиночку, но Чондэ остаётся непреклонен), и он отстранит его официально, если тот не подчинится, поэтому выбора у него не оказывается. Заняться дома Кихуну нечем, а влезть в дело Распорядителя и узнать, как там оно продвигается, не удаётся даже при помощи Сану, поэтому свободное время Кихун заполняет просмотром не напрягающих мозг телепередач, дорам и постепенной и крайне медленной, но какой-никакой уборкой. Иногда выбирается выпить куда-нибудь с Чонбэ и даже уговаривает на встречу Сану, поначалу отнекивающегося, потому что Кихуну опять от него что-нибудь да понадобится. Пересечься с Инхо удаётся нечасто, в отсутствие Кихуна занятому в департаменте ещё больше. — Ты мог бы это время жить у меня, — говорит однажды Инхо, заехав после работы к Кихуну, ставя на стол пакеты с какой-то нормальной — не на вынос и не заказанной (домашней, что ли?) — едой, потому как сейчас выходил из дома Кихун редко — практически никогда, — не в настроении прогуливаться, а Чонбэ променял его на встречи с бывшей женой. — Ещё чего не хватало, — ворчит Кихун, зарываясь носом в пакеты в поисках сигарет и соджу. — Сам ко мне переезжай, если хочешь. — Не знаю, о чём ты подумал на моё предложение, но обидеть я тебя не хотел. — Инхо, легко улыбнувшись, ставит на стол ещё один пакет, в котором Кихун находит блок сигарет. — У тебя места для двоих маловато, и всё же видеть тебя мне хотелось бы чаще. Мои слова обусловлены исключительно этим. — Ни о чём я не подумал, — фыркает Кихун. — Понял я, о чём ты толкуешь. Мне здесь-то заняться нечем, а в твоих шикарных апартаментах чего тогда делать весь день? Но моё предложение тоже вполне серьёзно: я один с ума начинаю сходить, всё думаю о Чунхи и Распорядителе. Никак понять не могу, почему именно она. У неё ведь нет никаких долгов — первым делом проверил. Где-то в глубине души Кихун смирился с тем, что Чунхи мертва — он лишь надеялся, что её смерть была быстрой и безболезненной. Во всяком случае, тягой к истязаниям Распорядитель известен не был. И всё же новостей об обнаружении её тела Кихун боялся и обещал себе, что смотреть на это не поедет. Он должен был найти в себе смелость для этого, но не мог. — По-моему, это очевидно, — подмечает Инхо. — И, на мой взгляд, ты достаточно умён, поэтому понимаешь. — Ну вроде не совсем тупой, — соглашается Кихун, — но нет — не понимаю. Инхо бросает на Кихуна долгий изучающий взгляд, словно пытаясь увидеть, действительно ли Кихун нуждался в дополнительных пояснениях. Наконец он говорит: — Ты ему интересен. — С чего бы именно я? — удивляется Кихун. — Я его дело давно не веду, приблизиться к нему мне нисколько не удалось, мотивы его мне тоже неясны. Я его совсем не понимаю. И почему я, а не, например, ты? Ты так-то тоже его дело вёл, забыл уже, что ли? Инхо как-то тяжело вздыхает. — Хорошо, скажу иначе: я считаю, что следующие его действия будут направлены на тебя — причины, почему именно ты, сейчас не столь важны, забудь о них. Я думаю, он знает, что Чунхи важна для тебя, поэтому выбрал её. Будь осторожен, Кихун, — следующим можешь оказаться или ты, или кто-то тебе близкий. — Инхо становится рядом с Кихуном, собиравшемся закурить, но так и застывшем с сигаретой и зажигалкой в руках. — И потому я просил тебя держать в голове, что это может быть кто-то из департамента, учитывая, что ему, судя по всему, многое о тебе известно, в том числе адрес. И… — Инхо смотрит на растерявшегося Кихуна твёрдо. — Прошу простить за изначальную недосказанность: моё предложение жить у меня исходит в том числе и по этой причине. По крайней мере я буду спокоен, пока ты не улетишь к дочери. — Тебе Чунхи тоже важна. Однако, по твоим словам, интересен ему почему-то именно я. С какой стати? Но допустим, пока я об этом не думаю, — возмущённо, но соглашается Кихун. — А твоего адреса он тогда как будто узнать не может? — Видимо, он всё же совсем тупой, потому как ничего остального из сказанного ему в мысли не приходило. — Ждать у дверей там или типа того? — Ты из дома не выходишь, — напоминает Инхо. — Но если это кто-то из своих, я ведь могу впустить его? — нервно хмыкает Кихун. — Даже сомневаться не буду и сразу двери открою. И ты меня за кого принимаешь? — Кихун всерьёз оскорбляется. — Я нормативы каждый год сдаю и постоять за себя способен, наверное? — Ты не знаешь, как Распорядитель со своими жертвами расправляется изначально: одно дело Чунхи, у неё, к сожалению, не было шансов, другое — мужчины, среди которых, как ты помнишь, встречались разной комплекции и физической подготовки, превосходящей твою. И все они мертвы. Кроме того, ты сам сказал, что кого-то знакомого подпустишь к себе не раздумывая. Не ожидая нападения, ты можешь оказаться не в состоянии его предотвратить, — говорит Инхо. Кихун, внимательно выслушав, всё же закуривает. Произносит: — Я твои доводы принимаю. Но если мы сейчас продолжим, то поссоримся. Я услышал и осознал, однако жить к тебе не поеду. Если беспокоишься, моё предложение по-прежнему в силе — как-нибудь потерпишь нахождение оставшихся дней в моей тесной квартире, — усмехается он. — Хорошо. — Инхо дальше не продолжает. — Но мы вернёмся к этому разговору позже. — Ты мог бы просто согласиться, — закатывает глаза Кихун. — Я и согласился, — отвечает Инхо; забирает из его пальцев сигарету, делая затяжку. — Завтра привезу к тебе кое-какие свои вещи. Этого Кихуну достаточно, чтобы взглянуть на Инхо по-другому, — с благодарностью, главным образом, уставшему проводить не только дни, но и ночи в одиночестве, когда терзающие мысли одолевали сильнее всего. Он первым целует его, чувствуя на губах сигаретную горечь; проникает в рот языком, ощущая, как Инхо выдыхает дым, и глотая его. Инхо, бросив сигарету в чашку и уложив руки Кихуну на талию, прижимает того к себе — резко и властно. К подобному за проведённое вместе время Кихун привык, пусть поначалу и удивлённый впервые, не ожидая такого от обычно сдержанного Инхо. Не сказать, чтобы ему тогда не понравилось. Кихун тянет его за собой в комнату, стараясь не разорвать поцелуя, становившегося со стороны Инхо всё более напористым и влажным. Целовал Инхо тоже так же — властно и жадно. Это Кихуну нравилось тоже. Чего только в себе не открываешь в пятьдесят. Падают они на всё тот же единственный диван, который служил для Кихуна и местом досуга, и сна, и Кихун привычно оказывается снизу под Инхо, не пытаясь больше перехватывать инициативу, как делал поначалу. Если Инхо и впрямь останется на время жить у него, то двоим на не раскладывающемся диване действительно окажется тесновато — об этом Кихун со своим предложением как-то не подумал. Порешает завтра. — Дальше зайдём? — спрашивает Кихун, когда рука Инхо забирается под задравшуюся футболку, а язык проходится по шее. — Это обдуманное решение? — Инхо вскидывает на Кихуна потемневший взгляд с зарождающимся желанием. — А чего тянуть-то ещё? — фыркает Кихун. — Достаточно уже узнали друг друга. — Подожди тогда. — Инхо собирается подняться, но Кихун перехватывает его за запястье, возвращая обратно. — Куда собрался? — Кихун собственнически забирается другой рукой Инхо в штаны, ощущая твердеющий член. — За смазкой, что ли? Есть у меня. — В подтверждении своих слов он слегка изворачивается и нашаривает завалявшуюся где-то в стыке дивана смазку. А чего запрятанной хранить, в гости к нему помимо Инхо всё равно никто не захаживает. С Чонбэ встречаются на нейтральной территории, а если и заявится, всегда можно сказать, что завёл женщину, любившую экспериментировать, — поверит. — Как решаем? — Инхо проходится губами по линии подбородка Кихуна, поглаживая его член сквозь ткань штанов. — Ты сверху? — Вроде ты сверху, — хмыкает Кихун. Говорить связно становится тяжелее от накатывающего возбуждения. — Кихун. — Инхо веселья не разделяет, подходя к вопросу более обдуманно и взвешенно. — Да уж ты давай. — Кихун пошире разводит ноги, чтобы Инхо, стянувшего с него штаны с бельём, было удобнее между ними устроиться. — Потом как-нибудь поменяемся. Я сейчас здраво мыслить не в состоянии, боюсь не так что-нибудь сделать. — Поэтому на меня ответственность перекладываешь, словно у меня опыт есть? — Инхо избавляет от футболки Кихуна и снимает одежду с себя. — Я в тебе уверен, — вполне искренне отвечает Кихун. — Делай давай что-нибудь. — Звучит в приказном тоне, но как получается, потому что на деле волнуется Кихун сильно. Сколько не перечитай всего и не пересмотри, а всё равно оказываешься не готов, к действиям переходя. Инхо снова целует его; отстраняется, открывая крышку и выливая смазку на пальцы. — Говори, если что-то не так, — предупреждает он. — Каждое твоё действие комментировать буду, — заверяет Кихун. Инхо кладёт руку ему на колено, отводя в сторону, — места категорически мало — и осторожно проникает в него одним пальцем на фалангу, давая время привыкнуть. — Нормально, — кивает Кихун. Непривычно, но и ничего критичного, даже когда Инхо на пробу двигает пальцем, проводя по стенкам. На втором пальце тоже терпимо, и Инхо проникает ими глубже, следя за любой реакцией на лице Кихуна. Кихун сам тянется за поцелуем, обхватывая их члены, не давая утихнуть возбуждению. Когда Инхо добавляет третий палец, Кихун ощутимо выдыхает, и Инхо останавливается. — Продолжай, — разорвав поцелуй, говорит Кихун. — Необычно просто. Странно, — пытается подобрать он определение. Инхо медлителен и осторожен, насколько вообще возможно, поэтому не больно определённо — лишь тянущее ощущение растягивающих его пальцев. О члене в себе Кихун беспокоится куда больше. — Скажу, когда достаточно. — Моё мнение не учитывается? — спрашивает Инхо. — Если я посчитаю, что недостаточно? — Не учитывается. Мы, извини, в разных положениях, и я своё тело ощущаю лучше. — Кихун не огрызается, пусть, возможно, так и воспринимается, но разговоры тоже помогают отвлекаться. Поцелуи, в целом, действуют так же, поэтому Кихун вновь целует Инхо, что по-своему непривычно — медлительно и тягуче в противовес тому, что происходит обычно. К пальцам Кихун привыкает достаточно быстро и замедляется, проводя по своему и по члену Инхо теперь довольно лениво, чтобы не довести обоих до оргазма раньше времени. Когда его прошибает разливающейся внизу волной удовольствия, Кихун едва ли не выгибается от неожиданности. Инхо, заметив, ощутимо пугается, но Кихун успокаивает: — Ещё раз так сделай, — просит он, и Инхо кивает. А Кихун находит преимущества как и в сексе между мужчинами, так и в своей не активной роли. — Достаточно, пожалуй, — спустя время говорит он. — Ещё раз повторю: говори, если что-то не так. Мне твои реакции не всегда очевидны, — произносит Инхо, нанося смазку на член. Много смазки. Кихун только кивает, заворожённый зрелищем, и Инхо хмурится. — Понял, хорошо, — спохватывается Кихун. Инхо входит — осторожно и медленно, и ни в какое сравнение член с пальцами не идёт совершенно, и Кихун крепко сжимает зубы. Не то чтобы он этого не ожидал, но приятного мало. — Привыкнуть дай, — просит он, и Инхо останавливается. — Дышать не забывай. И расслабься, ты зажимаешься слишком. — Дыхание у Инхо, напротив, ощутимо сбивается. Кихун старается, но едва ли у него получается. Инхо отвлекающе проводит рукой по его волосам, накрывает его член ладонью, переключая внимание. Кихун успевает поразиться его выдержке — он бы точно всё испортил, войди его член в кого-то, в Инхо особенно. — Давай, — говорит Кихун, когда расслабиться всё же выходит, и Инхо входит ещё немного, снова останавливаясь. — Можешь двигаться, — разрешает он, посчитав, что готов. Инхо подаётся назад и — снова медленно — вперёд. — Ты тесный очень, — выдыхает он. — Это плохо? — интересуется Кихун. То, что двигаться Инхо удаётся с трудом, он и сам понимает, пусть и делает всё от него зависящее, чтобы облегчить обоим задачу. — Для меня — нет, — отвечает Инхо и пробует ещё раз — получается лучше и увереннее. Легче. Кихуну тоже становится проще его принимать, и он переключается на руку на своём члене. Опыт странный, не настолько неприемлемый, как Кихун мог предполагать, но что он мог с уверенностью сказать точно, так это то, что не позволил бы никому, помимо Инхо, вставить в себя член, двигавшийся в нём теперь куда свободнее и плавнее. Инхо, насколько позволяло положение, входит достаточно глубоко; Кихун закидывает ногу на спинку дивана, слегка прогнувшись в пояснице для большего проникновения, и Инхо удаётся войти до конца. — Ладно… — Кихун не может собраться с мыслями. — Ладно, — повторяет он снова. — С этим разобрались. Я завтра же выебну этот диван, — решает поделиться насущным. — На моей кровати было бы удобнее, — замечает Инхо; он не двигается и ждёт от Кихуна дальнейших указаний. — Согласен, — Кихун хмыкает. Кровать у Инхо и впрямь была попросторнее и удобнее. — Сам как? — спрашивает он. — В состоянии ещё сдерживаться? — Я не сорвусь, Кихун. И не причиню тебе никакого вреда. Верь мне, — говорит Инхо. — Всё закончится, если скажешь. — Ага, ещё чего, — фыркает Кихун. — Раз начали уже — значит, и до конца доведём. Давай, — снова разрешает он. — Сейчас делай как тебе хочется, остановлю, если что. Инхо делает на пробу пару толчков и, не услышав возражений, задаёт темп — ровный, но быстрее, чем до этого. Кихуну отчего-то нравится осознание, что втрахивает его в этот тупой старый диван именно Инхо; нравится наблюдать за эмоциями на его лице и ловить овеянный желанием на него направленный взгляд; слышать срывающиеся тихие хриплые стоны, когда он начинает входить несколько резче. Кихун и сам себя сдерживать перестаёт — толкается в кулак Инхо, по-прежнему обхватывающий его член, и выгибается от подступающего оргазма; сжимается вокруг Инхо и слышит от него тихое «блядь…», но рассмеяться, привыкнув от того к вежливости, не успевает. Кончает ярко, пачкая спермой и себя, и Инхо. — Кихун, — предупреждающе говорит Инхо. Отстраниться у него не получается из-за Кихуна, непроизвольно в него вцепившегося. — Да в меня уже давай. — Кихуна слегка потряхивает ещё, когда он чувствует, как тот горячо изливается в него, и вес упавшего Инхо. Он перемещает затёкшую ногу со спинки дивана, устраивая её на бедре Инхо и выравнивая дыхание. Спину тоже сильно тянет. Ёбаный возраст. — Как ты? — спрашивает Инхо, выдыхая ему в шею. — Заебись. — Ещё Кихун ощущает вытекающую из него сперму, но едва ли он способен сейчас подняться и направиться в душ. — Мне охуенно. Инхо, приподнявшись на локте, проводит кончиками пальцев по лицу Кихуна и склоняется, целуя — неторопливо и как-то вдумчиво: так он целовал редко. И Кихуну действительно охуенно и заебись.***
— Да, Каён, я встал, поел, собрался, перепроверил все вещи — особенно билет — и скоро готов выходить, — снова повторяет Кихун. Он стоит у приоткрытого окна, стараясь курить так, чтобы Каён никак этого не распознала. — Не волнуйся, всё точно в порядке, и завтра мы уже встретимся. — А что-то «интересное» в чемодан положить не забыл? — Голос у Каён весь разговор беспокойный, но на этом вопросе в нём проявляется толика веселья. — Ну, у меня дорожная сумка вообще-то, — Кихун на секунду отводит телефон от уха, выдыхая дым, и тут же возвращает обратно, — но да, не забыл. Нормальный подарок, мама ругаться не будет. — Не кури, — строго говорит Каён. — Я всё равно слышу. — И Кихун с долей вины сразу же тушит сигарету. — Спасибо, — добавляет она. — За подарок. Но тебя я жду сильнее, чем его. В груди у Кихуна разливается тепло. Как же, чёрт возьми, он скучает по дочери. Чем ближе приближалась дата отлёта, тем сильнее Кихун мандражировал — рад был, конечно, тоже. До безумия. Говорил, в основном, только об этом: рассказывал Инхо забавные истории из её детства, вместе с Чонбэ выбирал для неё подарок и звонил ей каждый день, разговаривая часами. Инхо его рассказы, похоже, нравились: слушал он внимательно, искренне смеялся на различных моментах и задавал какие-нибудь уточняющие вопросы об их отношениях или произошедших с ними событиях. Кихуну приятно было знать, что Инхо не считает его плохим отцом, позабавленный ситуацией с зажигалкой-пистолетом или когда он сидел с Каён и его срочно вызвали по делу, отчего пришлось взять её на выезд с собой. Находилась она, естественно, исключительно в машине и никакие трупы не видела (однако Кихун не мог утверждать наверняка), но бывшая жена кричала на него после этого долго. Чонбэ же подошёл к выбору подарка настолько основательно, что они шатались по Сеулу целый день, восполнив Кихуну всё время добровольного заточения в квартире. Чонбэ даже отказался с ним пить за целую неделю до вылета, чтобы с Кихуном точно ничего не случилось, и обещал позвонить ему ранним утром ещё до будильника, а затем перезвонить ещё раз, дабы убедиться, что Кихун не проспал свой рейс. Никто ему не позвонил, и разбудил Кихуна собиравшийся на работу Инхо. Кихун же только фыркнул, решив, что Чонбэ, видимо, сам и проспал, не услышав собственного будильника. На звонок Чонбэ не ответил, и Кихун, закатив глаза, встал, чтобы проводить Инхо, коего увидит в следующий раз только после своего возвращения. Новый диван, с которого он поднялся, всё же приобретённый следующим днём на замену предыдущего (без сожалений выброшенного), был, на взгляд Кихуна, превосходен — раскладной и щадящий спину. Ну и секс на нём был значительно лучше — нечастый в силу занятости Инхо и возникающей у него оттого усталости, но изредка случающийся. Меняться Кихун пока не хотел, изучая собственные реакции и давая Инхо изучать себя. Инхо же поинтересовался о самочувствии Кихуна, не удержавшегося и выпившего вечером бутылочку (ну, может, и другую) соджу, получив ответ, что всё с ним в порядке, просто сразу завалился спать, и пожелал ему удачного полёта, взяв обещание, что он обязательно напишет или позвонит, и Кихун, оставшись один и всё перепроверив, набрал Каён, с которой болтал вот уже около часа, подробно перечисляя всё, что им было сделано. — Ты даже не представляешь, как я жду нашей встречи, — говорит Кихун, закрывая окно и понадеявшись, что Инхо ещё заглянет, выбросит окурки из пепельницы и перепроверит за ним электроприборы. — Я тогда вызываю такси. Позвоню ещё перед вылетом. До аэропорта Кихун добирается без проблем, даже сильно заранее, поэтому, вновь отзвонившись Каён, снова набирает Чонбэ и, не получив ответа, отправляет тому сообщение, что не проспал, а вот на него он полагаться больше не станет. Оставшееся время коротает, наблюдая в окно за самолётами и прислушиваясь к довольно приятному женскому голосу, льющемуся из динамиков громкоговорителей и объявляющему о посадках. Когда он чувствует в кармане вибрацию телефона, то думает, что ему наконец перезванивает Чонбэ, но на экране высвечивается имя начальника Има. — Кихун. — Голос Чондэ слышится отчего-то встревоженным. — Ты должен приехать в департамент. — У меня рейс через сорок минут, — сообщает Кихун. — Чего я там забыл? Чондэ молчит, но Кихун слышит в трубке его тяжёлое дыхание и начинает всерьёз тревожиться. Чондэ не стал бы ему звонить по какой-то херне (тем более лично отправивший его в отпуск заранее), поэтому, ещё не зная причины, Кихун понимает, что волноваться есть из-за чего. — Хван настаивает, чтоб тебе пока не сообщали, но ты не простишь мне, если узнаешь только по возвращении. — Чондэ откашливается. — Пока ничего не скажу больше, чтобы ты в целости до департамента добрался. — Он отключается. Кихун стремительно выходит из аэропорта, ощущая бьющееся в рёбра сердце и про себя перебирая варианты, что могло произойти. Нашли Чунхи? Точнее — её тело? Думать об этом отчего-то страшно. Пока ищет такси, набирает Каён. Он купит билет на завтрашний рейс или на какой-то другой через пару дней. Ничего не отменяется. Пока едет в такси, бесконечно перед ней извиняется, зная, что снова подвёл. Каён расстроена, но просит не извиняться. Говорит, что понимает, и готова ждать сколько потребуется. Когда Кихун входит в департамент, бросив сумку у дверей, на него кидают сочувствующие взгляды, отчего Кихуну становится совсем уж скверно. В кабинет Чондэ он заходит без стука. — Кихун, садись. — Чондэ, нервно курящий у окна, обернувшись, указывает на стул, и Кихун покорно садится. — Утром наводка пришла, но странная. С координатами. Мы, конечно, сразу ребят отправили проверить. — Что значит «странная»? — уточняет Кихун. Чондэ молча берёт со стола прозрачный зип-пакет и передаёт Кихуну. Внутри прямоугольник из знакомой шероховатой бумаги, и Кихуну становится окончательно нехорошо. Он разворачивает его другой стороной, рассматривая написанные на визитке цифры. — Распорядитель отправил. — Кихун не спрашивает — ответ и без того очевиден. — И кого нашли? — Он не хочет этого знать. Чондэ молчит, словно собираясь с мыслями. Кихун ждёт, не отводя взгляда. Тишина сдавливает виски. — Чонбэ. — Нет. — Кихун в отрицании качает головой; пытается подняться, но от осознания услышанного плывёт перед глазами, и он падает обратно. — Где? — Голос не слушается, поэтому вопрос выходит из горла с хрипом. Мир словно разрушается, и Кихун погребён под его обломками. — Что… он с ним сделал? — Ты туда не поедешь — его увезли уже. Тело тебе тоже не покажут, да и не надо тебе его видеть. — Чондэ усаживает порывающегося снова встать Кихуна обратно. У Кихуна голова кружится, и он наверняка упал бы, если б со стула поднялся. — Там как будто уже личное что-то. — Личное? — переспрашивает Кихун. Ему кажется, что он находится в вакууме, не воспринимая произносимое Чондэ. — Да, — раздражённо отзывается Чондэ, очевидно, изначально не планировавший вдаваться в подробности, но сказавший случайно лишнего. — Не так, как с остальными жертвами. У Кихуна в уголках глаз скапливаются слёзы; горло сжимает болезненным спазмом. — Мне жаль, — говорит Чондэ. — Со своей стороны я могу посодействовать, чтобы ты был в курсе дальнейшего расследования, но на твоём месте я бы не стал этого делать. Побереги себя, Кихун. Тебе решать. Попрошу Хвана отвезти тебя домой. — Чондэ выходит из кабинета. Кихун плачет навзрыд.***
Первые дни он ревёт каждый раз, как накатывает осознание произошедшего. Инхо находится рядом, но Кихун с трудом соображает и распознаёт произносимые слова, поэтому Инхо особо его не трогает, мелькая где-то на периферии, отчего Кихун знает, что тот поблизости. Похороны Кихун тоже помнит смутно. На слова сочувствия он отрешённо кивает, не понимая, что ему говорят. Кажется, на него почему-то бросается с кулаками и криками обвинения бывшая жена Чонбэ, и Кихун не реагирует на неё, равнодушно замечая лишь, что её вроде как оттаскивает Инхо. В подобном состоянии он находился и после смерти матери. Кихун не пьёт, хоть и очень хочется, потому что если начнёт — снова из этого уже не выберется. Он старается держаться, и понемногу его отпускает. Инхо осторожно предлагает всё-таки полететь к Каён, но Кихун отказывается — последнее, что ей нужно, видеть его таким. Каён на сообщение о смерти Чонбэ тоже плачет и сама просит не прилетать, понимая, каково ему сейчас приходится. Когда отпуск заканчивается, Кихун возвращается к работе, не принимая предложение Чондэ о его продлении. Он пытается жить как прежде. — Я убью его, — говорит Кихун однажды Инхо. — Я найду Распорядителя и убью его. Инхо, поднявший на него взгляд от экрана ноутбука, не отвечает. Его глаза, устремлённые на Кихуна, ничего не выражают, и он не произносит ни слова, кивнув. И Кихун начинает действовать. — Мне нужен доступ ко всему, что у полиции есть на Распорядителя. Я что-то упустил и должен начать сначала. — Кихун не просит, а требует, не собираясь принимать отказа. Как Чондэ и обещал, Кихун был в курсе, как продвигалось дело, — а оно ни хера не продвигалось, — но этого было недостаточно: ему нужны были все материалы, что они за всё время собрали. Сану вздыхает бесконечно устало. Поправляет очки, курит. Его действия циклично повторяются. Кихун не отводит от него цепкого взгляда. — Как ты себе это представляешь? — наконец спрашивает Сану. — Я, по-твоему, настолько влиятелен? Я не генеральный прокурор, Кихун. Да и будь оно так, с какой бы стати полиции мне подчиняться? Проси начальника своего или ищи ещё кого поважнее среди ваших, кто тебе согласится помочь. — Нет. Ты мне поможешь, — не соглашается Кихун; звучит он несколько агрессивно, и Сану невольно ёжится, но вряд ли от тона Кихуна — вечера холодают с наступлением осени. — Я бы хотел, — Сану невесело усмехается. — Не только тебе Чонбэ был другом. Но я правда не знаю как, Кихун. — У тебя полно знакомых. Полезные связи ты заводить умеешь. — Кихун тоже закуривает. Процессом он больше не наслаждается — глотает дым, оседающий на языке горечью. — Но никого из ведущих дело Распорядителя я не знаю. Я постараюсь, Кихун, но ничего не обещаю, — произносит Сану. — Позвонишь. — Кихун выбрасывает и вполовину не выкуренную сигарету прямо на асфальт и садится в машину. Сану он уже не слышит, но возведённый к небу заебавшийся взгляд видит отчётливо. Вернувшись домой, пересказывает Инхо о результатах встречи. — Я уверен, что у него не выйдет, — выслушав, произносит Инхо. — Я очень рад твоему оптимистичному настрою, — язвительно отзывается Кихун. — Не списывай Сану со счетов, он на многое способен, когда того хочет. — Тебе необязательно идти настолько сложным путём, чтобы получить материалы дела. Через Сану или ещё кого-то, на кого мог бы выйти он. — Инхо говорит спокойно, всегда тем самым сглаживая что-то похожее на начавшийся конфликт. Наверное, поэтому ещё ни разу Кихун с ним не поссорился. — Ты можешь обратиться к генеральному комиссару. — К кому я, блядь, могу обратиться? — ошарашенно переспрашивает Кихун, решив, что ослышался. — К генеральному комиссару полиции — О Ильнаму, — повторяет Инхо, на всякий случай называя и имя, возможно, предполагая, что Кихун его не знал (так оно и было). — Мы знакомы. Я думаю, он не откажет. — Во-первых, — справившись с замешательством, начинает Кихун. — Почему ты сразу не сказал, что его знаешь. Во-вторых, насколько близко вы знакомы? С чего бы ему соглашаться помочь? — Не находилось причины, чтобы об этом распространяться. И я не знал, как ты собираешься действовать. Если бы ты сказал, что тебе нужны материалы дела, то сразу бы предложил обратиться к нему, — отвечает Инхо. — Он, скажем так, друг семьи, я его знаю с детства. Так что, мне назначить встречу? — Естественно. Инхо, кивнув, берёт телефон и ищет номер в контактах. Кихун бросает взгляд на часы — время позднее, поэтому, видимо, О Ильнам очень близкий друг семьи, если Инхо считает нормальным звонить тому в такой час. Разговор между Инхо и Ильнамом, ответившим сразу, настолько лёгок и непринуждён, что слушает его Кихун с широко распахнутыми глазами. — Завтра, — говорит Инхо, сбрасывая вызов. — У меня. Он заедет около семи вечера. — К тебе домой? — как-то тупо спрашивает Кихун. Ему казалось, что подобные важные чины всегда столь сильно заняты, что их расписание забито на полгода вперёд, а встречи они проводят в каких-нибудь дорогих помпезных ресторанах, не разъезжая по чьим-то квартирам по приглашению. — Вы прямо вот настолько хорошо друг друга знаете? — Да, настолько, — не уходит от ответа Инхо. Вопросов у Кихуна ещё много, но он решает для начала поговорить с Ильнамом, чтобы воочию увидеть его взаимоотношения с Инхо, дабы затем спросить всё интересующее. Следующим вечером они слегка заранее приезжают к Инхо домой, и Кихун заметно нервничает — он никогда ни с кем таким не разговаривал, а оттого совсем не знал, как себя подавать. — Не бойся его, — заметив его состояние, говорит Инхо. — Веди себя как обычно. Вы друг другу понравитесь. — Не знаю… — тихо бормочет Кихун. — Мы с ним выпьем или типа того? Или он меня просто послушает и сразу уедет? — Ты не представляешь, как он любит соджу, — усмехается Инхо; подходит к холодильнику, доставая бутылки. — Гораздо сильнее тебя. Поэтому да: разумеется, мы выпьем. Он выслушает тебя и только затем уедет. Но когда он выпьет — говорит лишнего. Не обращай на его болтовню внимания. — Ты домой, что ли, периодически заезжаешь? — спрашивает Кихун, осматриваясь, чтобы немного успокоиться: пыли нет, везде привычный для Инхо порядок, поддерживаемый тем и в квартире Кихуна, у которого тот продолжал жить до сих пор. Кихун привык к его постоянному присутствию рядом, и это казалось чем-то привычным. Пожалуй, он не хотел, чтобы Инхо съезжал. — За кое-какими вещами бывает, — кивает Инхо. — Иногда чтобы поменять что-то одно на другое, — пожимает он плечами. — Сам не прибираюсь — клининг заказываю. — Я б тоже заебался в такой квартире сам прибираться, — говорит Кихун. Она и не настолько-то огромная, конечно, но для одного места всё-таки, на взгляд Кихуна, многовато. Для двоих, возможно, в самый раз. Может, он всё же примет предложение Инхо и какое-то время поживёт у него когда-то. — Скажи честно. Мы вот зарабатываем вроде одинаково. Но почему ты живёшь в хорошем районе в нормальной квартире, а я в трущобах каких-то в квартире соизмеримой с коробкой от холодильника? Тоже Ильнам помог? — Да, — честно отвечает Инхо. — Он коррупционер какой? Взятки берёт или вроде того? — Кихун не наезжает, ему правда интересно. — А ты не брал? — спрашивает Инхо. — Брал конечно, — говорит Кихун. — А ты? — На этот вопрос ответ интересен наиболее всего: слишком Инхо идеален для чего-то подобного. Инхо некоторое время молчит, и Кихун решает, что отвечать тот не собирается (а Кихун настаивать не станет), но Инхо произносит: — Сейчас нет. Но когда жена в больнице лежала — взял. Едва не лишился работы из-за этого. Тоже Ильнам тогда вмешался. — А он тебе не мог денег дать? — спрашивает Кихун. — Он дал, — отвечает Инхо. — Но спасти всё равно не успели. Не было донора. Кихун только кивает. Сказать нечего. О жене Инхо говорил нечасто, но с какой-то настолько светлой грустью во взгляде, отчего Кихун понимал, что любил он её очень даже сильно. Когда раздаётся звонок в дверь, Кихун от неожиданности подрывается даже раньше Инхо и сам идёт открывать из-за охватившей его паники, слишком поздно осознавая, что вообще делает. — Сон Кихун, полагаю? — Ильнам добродушно улыбается, и Кихун ловит себя на мысли, что тот, кажется, в почтенном возрасте, а потому настолько вежливо кланяется, как ещё не кланялся никогда прежде. — Ой да брось. — Ильнам хватает его за руку, заставляя выпрямиться, и пожимает так крепко, накрыв сверху ладонью, как Кихун никогда бы от того не ожидал исходя из его возраста. Ильнам проталкивает застывшего в проходе Кихуна в квартиру, и улыбается ещё сильнее, увидав вышедшего Инхо. — Сначала выпьем, — распоряжается Ильнам, кидая на Кихуна лукавый взгляд, — а после насущнее обсудим. — Он проходит на кухню, устраиваясь на стуле, и сразу берётся за бутылку соджу, наливая в стакан. Инхо кивком предлагает Кихуну пойти за ним. Кихун идёт следом. Инхо садится рядом с Ильнамом. Кихун — напротив них. — Инхо предпочитает виски, — сообщает Ильнам, что Кихуну, конечно, было известно. — Благородный напиток, но я его не понимаю. — Он делает глоток соджу, смакуя. — Я вырос в бедном районе в небогатой семье, но вспоминаю о тех временах только хорошее. Соджу — неотъемлемая часть той моей жизни. — Тогда вы с Кихуном похожи, — произносит Инхо, наливая себе, естественно, виски. Кихун же тоже берёт соджу. — Всегда приятно найти кого-то разделяющего твои предпочтения. — Ильнам подмигивает Кихуну, прищурившись. — Что вас связывает помимо работы? — Ничего, — поспешно отвечает Кихун. — Ничего. — Инхо отвечает одновременно с ним, как-то равнодушно пожимая плечами. — Совсем никаких общих интересов? — Улыбка у Ильнама открытая и располагающая. — Надо же как бывает. — Кроме Чунхи — ничего общего, — говорит Инхо. — Ах, — улыбка Ильнама меркнет, и он вздыхает, — жаль девочку. — Она ещё может быть жива, — произносит Инхо. — Конечно, — соглашается Ильнам. — Надо верить. — Я не верю, — говорит Кихун. Инхо устремляет на Кихуна какой-то странный взгляд, значение которого у Кихуна определить не получается. — Может, ты и прав, что не веришь. — Говорит с ним Ильнам как-то сердечно, что воспринимается Кихуном необычно, но точно не отталкивающе. — Больнее будет, если она мертва, а ты уповаешь на обратное. С другой стороны, — Ильнам сам подливает Кихуну соджу, — окажись иначе, ты испытаешь невероятное облегчение, граничащее со счастьем. — Да… Вероятно. Спасибо, — благодарит Кихун и за слова, и за соджу — вообще-то это он должен ему наливать, а не наоборот. — Значит, Распорядитель… — задумчиво произносит Ильнам. — Потрепал он нам всем нервы, конечно, но пока вроде притих. Стало быть, — он собирается налить и себе, но Кихун опережает и первым хватает бутылку, наливая Ильнаму, — ты хочешь получить материалы дела. То есть копии, я правильно понимаю? — Да, — отзывается Кихун. — Почему не хочешь вести расследование официально? — спрашивает Ильнам. — Так его же передали другим, — отвечает Кихун растерянно. — Как передали — так и вернут обратно, — машет рукой Ильнам. — Другие тоже не справляются. Да и всем, по правде говоря, на Распорядителя сейчас всё равно, пока новые громкие убийства не происходят. Никто возражать и вопросов задавать не станет, если ты им снова займёшься. Ныне вот кто-то каждый день людям головы отрезает да в речки, водоёмы и лужи скидывает. Тянет его, понимаешь, к воде. Стабильно по семь головёшек в неделю. А тел от них нет, — вздыхает Ильнам. — Куда он их девает? Вот это проблема. — Я не знаю, — отвечает Кихун, словно Ильнам требовал от него немедленного ответа. Ильнам издаёт снисходительный смешок. — Был у меня товарищ, — говорит Ильнам, переводя тему, — тридцать лет потративший на поиски маньяка, орудовавшего в его родном городе и близлежащих окрестностях. Жизнь, считай, на это положил. — Нашёл? — спрашивает Кихун. — Нет, — усмехнувшись, произносит Ильнам. — Так и не узнал, что тот, кого он искал, всё это время рядом с ним был. Помер до того, как выяснилось, что друг это его. Такая вот история. Инхо слушает их молча, в разговор не встревая, но взгляд его, направленный на Ильнама, кажется Кихуну не слишком довольным. — У меня нет тридцати лет, чтобы Распорядителя искать, если вы на это намекаете, — Кихун мрачно хмыкает. — Лет пятнадцать ещё, а потом на заслуженный отдых. — Тоже немалый срок, — произносит Ильнам, — да и после, бывает, успокоиться не могут — даже на пенсии продолжают там что-то расследовать, лишь бы гештальт свой закрыть. С ума сходят. Буквально. Иногда случается, что и находят, но легче не становится. Как будто смысл жизни пропадает. Счёты с собой после этого сводят. — Тоже мне предлагаете забыть о нём, когда это он меня в покое не оставляет? — Кихун спрашивает устало. Чондэ вот так ему и говорит. — Словно это я ему какую-то обиду нанёс, и он мстит мне за это. — Да нет, не предлагаю. — Ильнам оказывается проворнее и первым хватается за бутылку, подливая и Кихуну, и себе. — Но про месть ты весьма кстати упомянул. Ты его найти хочешь, чтобы преступление раскрыть, или чтобы отомстить? — Второе, — честно отвечает Кихун. — Тогда ты в группе риска. Как те, про кого я тебе рассказал, — говорит Ильнам. — Он того и добивается — сломать тебя хочет, и успешно это у него получается, потому что ты ведёшься, вот как. Естественно, Кихун ведётся. Ему что — просто не реагировать? — Почему именно я? — Кихун часто себя об этом спрашивает. — Кому я так перешёл дорогу, что я сделал, отчего Распорядитель именно на меня своё внимание обратил? — Кто знает, — Ильнам пожимает плечами. Кидает на поджавшего губы Инхо короткий, лучащийся весельем взгляд. — Необязательно, что ты его обидел как-то или вроде того, — усмехается Ильнам. — Как-то иначе, может, ты его зацепил, а проявляется от него это таким вот образом. Это к психиатрам вопрос, а не ко мне и не к тебе. Ну, — Ильнам, хлопнув ладонями по столу, поднимается, — пора мне. Кихун и Инхо поднимаются следом, чтобы проводить. — У Инхо номер мой попроси и звони, если что понадобится. Инхо твой мне тоже пусть скинет, — по-доброму говорит Ильнам у дверей. — А дело вернут тебе в ближайшее время. Кихун на прощание снова вежливо кланяется. Ильнам ему определённо понравился. И кажется, это было взаимно. — У тебя что с лицом? — позже спрашивает Кихун, наблюдая за Инхо, убиравшем со стола бутылки и стаканы. — Я предупреждал, что Ильнам много болтает, когда выпьет, — говорит Инхо. Голос его звучит спокойно, как и всегда, да и взгляд смягчается. — Да ничего такого он не сказал, — пожимает Кихун плечами. — Никаких государственных тайн вроде не выдал. — Кихун, ты временами поразительно недальновиден, прости за прямоту, — произносит Инхо. — Не замечаешь очевидного. Тебе прямым текстом сказали, что Распорядитель в тебе заинтересован. — Ты мне то же самое говорил как-то, — отзывается Кихун. — Но — почему? Я тебя спрашивал, ты сказал забыть, типа, не важно. Я и забыл. А ответ-то в итоге какой? Инхо закрывает глаза и глубоко вдыхает и выдыхает. Сану вёл себя так же, когда Кихун его вконец доводил. Кихун обычно от этого веселился, но в случае с Инхо выставлять себя тупым ему не особенно хотелось. — Ты ему нравишься, — говорит Инхо. — Странное проявление симпатии, — отвечает Кихун. — Ненормальное, я бы сказал. — Ну, повторяя слова Ильнама, это вопрос, скорее, к психиатрам. — Значит, — тянет Кихун, — кто-то из департамента, возможно, даже из нашего, во мне настолько заинтересован, что убивает тех, кто мне дорог, чтобы сломить мою волю, но чувства у него ко мне исключительно при этом возвышенные? — Даже звучит дико. — Да, я считаю так, — кивает Инхо. — Он тобой одержим. — Может, она? — со слабой надеждой вопрошает Кихун. — Нё, например? Инхо смотрит на Кихуна с пару секунд как-то совершенно устало. — Да понимаю я, о чём ты говоришь, — фыркает Кихун. — Но принять это сложно. Прости за реакцию, осознать такое непросто. — И всё равно подумай об этом, — говорит Инхо. — Подумаю, — обещает Кихун. Подходит к Инхо, беря за предплечье. — Пойдём, — ведёт он его в сторону спальни. — У меня здесь смазки нет, — верно истолковав его намерения, произносит Инхо. — У меня с собой. — Кихун, опережая и не давая Инхо перехватить инициативу, заставляет того упасть на кровать и садится на него. — Я это планировал. Не против, если сегодня я попробую сверху? — спрашивает он, проходясь губами по шее Инхо. — Не против, — отзывается Инхо, уложив руки на талии Кихуна. — Тогда направляй меня, — просит Кихун. В целом, ничего сложного: Инхо, в отличие от Кихуна тогда, расслаблен, поэтому измазанные в смазке пальцы скользят в нём легко, и Кихуна накрывает от осознания, что устремлённый на него взгляд, затуманенный возбуждением, возникает у Инхо от его действий. Инхо отзывчив и довольно инициативен — он оставляет влажные следы на ключицах Кихуна, ласкает его член, целует, прикусывая губы, и мешает Кихуну сосредоточиться на своей задаче. Он перехватывает запястье Кихуна и ведёт, заставляя пальцы проникать под определённым углом. Кихуну с ним, несомненно, проще, чем было с Кихуном Инхо. Кихун хотел Инхо до безумия. И это пугало. — Готов? — спрашивает Кихун, когда Инхо сам наносит смазку на член Кихуна, распределяя по всей длине, и получает утвердительный кивок. — Ох, блядь, — шипит Кихун. Войти у него получается легко, но теснота, обволакивающая член, заставляет его остановиться на середине, припадая лбом к плечу Инхо. Женщины Кихуна были внутри горячими и влажными; с Инхо опыт ощущался иначе — но мышцы сдавливали член, и Кихун чувствовал себя настолько потрясающе, что огромной силой воли заставлял себя сдерживаться, чтобы не начать вбиваться в него. — Поговорим? — Кихун пробует медленно двинуться дальше и, не получая возражений, входит до конца, вновь останавливаясь. — Мне разговоры в тот раз очень помогали отвлечься. — Кихуну нужно это, в первую очередь, для себя самого. Инхо, он знает, и так в порядке. — Конечно, — соглашается Инхо. Сейчас, под Кихуном, с его членом внутри себя, с растрепавшимися волосами и срывающимся с приоткрытых губ тихим дыханием, Инхо настолько красивый, что Кихун невольно задаётся вопросом, как кто-то вроде него вообще мог обратить на Кихуна внимание. Кихун, естественно, спрашивал себя не единожды. Но что происходило в голове Инхо знал только сам Инхо. — Не хочу, чтобы ты меня совсем недалёким считал, поэтому хотел бы прояснить между нами некоторые моменты. — Кихун двигается назад и снова вперёд — до конца; и по-прежнему — медленно. Ему нужно говорить, чтобы всё не испортить. — Ты когда сказал, что я Распорядителю интересен, я — признаю́, не сразу, — но понял, что ты имеешь в виду. И когда Ильнам говорил — тоже понимал. И тебя же самым первым подозревать начал, — произносит Кихун. — Распорядитель, очевидно, мужчина. А из мужиков, что во мне заинтересованы, я только тебя знаю. Ты работаешь в полиции, знаешь всё о деле Распорядителя, мой адрес, Чунхи тебя тоже знала и доверяла, а потому впустила и затем ушла куда-то с тобой. Через окно, да. Вероятно, ты сам и подстроил ситуацию с дверью, затем как бы случайно оказавшись поблизости, — вроде как заглянув проведать, — и предложил помощь. Сделал вид, что мастера какого вызвал. Конечно же, Чунхи тебе поверила. Я так же бы поступил, потому что заговаривать ты умеешь. Дальше, как я и сказал, или по собственной воле она с тобой пошла, или сознание по твоей милости потеряла, после чего ты её до машины донёс, камеры минуя, и увёз — куда бы то ни было. Не знаю, как там на самом деле произошло, — это пока только предположения. В общем, такое у меня мнение складывалось поначалу. Всё, в целом, на тебя указывает. Но… — Кихун делает пару толчков; срывает со своих губ и с губ Инхо едва слышные стоны; Инхо внимательно слушает, не перебивая. Его взгляд, направленный на Кихуна, содержит в себе вполне считываемый интерес. — Не сходилось у меня, — продолжает Кихун. — Ты со мной был. Во время того второго убийства подряд, когда мы ещё дело вели. По результатам экспертизы так выходило. И в ночь смерти Чонбэ тоже. И ты правша. Поэтому я заново решил начать. Для этого мне нужны все материалы дела, и очень удобно, что ты Ильнама предложил для помощи подключить. И дальше ещё интереснее получается. При наличии таких связей в его лице о расположении камер тебе труда узнать не составит, так же как и организовать исчезновение каких-то на тебя бы выведших записей. Может, он в курсе, и тебя покрывает как-то. Или сообща действуете. Ещё, быть может, скучно ему стало на старости лет, поэтому подражателем решил стать. Намёки он кидал неоднозначные. Кихун, закончив говорить, наклоняется к Инхо и целует; кладёт руку ему на шею, ощущая медленно бьющийся пульс. Инхо спокоен. — Поверишь, скажи я, что не Распорядитель? — спрашивает Инхо, когда Кихун отстраняется. — Поверю. Кихун ему, конечно же, не верил. Он знал, что Инхо — Распорядитель. Ещё Кихун знал, что Сану ему не поможет. Он обратился к нему лишь с одной целью — чтобы Инхо сам вывел Кихуна на того, кто его прикрывал, и тот это сделал. Ильнам производил самое наиприятнейшее впечатление, но и Инхо всегда казался адекватным и неспособным оказаться серийным убийцей. Слова Ильнама не были трёпом подвыпившего старика — всё, что он говорил, звучало целенаправленно и с Инхо согласовано. Губы Инхо, блестевшие от слюны Кихуна, изогнуты в лёгкой улыбке, но теперь во взгляде, на него устремлённом, — пронизывающий холод, и единственное, что с уверенностью может утверждать Кихун, — он совершенно, никогда не знал настоящего Хвана Инхо. — Ты и сам знаешь, что сказать я могу что угодно, — произносит Кихун. — На самом деле мне неизвестно, был ли ты со мной тогда, потому что я спал. — Один раз — случайное недоразумение, превышение допустимой для его организма привычной дозировки алкоголя; два — система, когда совпадает с убийствами Распорядителя. Поэтому Кихун обращается за помощью к Сэбёк, чтобы взяла кровь на анализ. Сэбёк посылает его сначала, конечно же, так как подобным не занимается, но в итоге после долгих уговоров даёт согласие. Времени со смерти Чонбэ проходит слишком много (Кихун не был в состоянии в тот момент в принципе здраво мыслить, начав действовать излишне поздно), поэтому, что бы Инхо ему ни подмешивал, сказать наверняка, что это действительно происходило, было нельзя. Что бы из себя ни представляло данное вещество, по словам Сэбёк, идентифицировать его не представлялось возможным. — Доказательств у меня нет, — говорит Кихун, — но никогда я не реагировал на любой алкоголь так. Скажи честно, — интересуется Кихун, — что ты со мной делал в такие моменты, Инхо? — Я ничего не делал с тобой, Кихун, — отвечает Инхо. Кихуну хотелось бы верить, да и звучало искренне, но Кихун не доверял ныне ничему из того, что говорил Инхо. — Пишешь ты правой рукой, — продолжает Кихун, — но ведущая у тебя, несомненно, левая. Какие-то вещи ты всегда берёшь и подаёшь именно ей. Даже с Ильнамом когда пили, ты стакан в ней держал. Специально наблюдал. Уверен, напиши ты что-то левой рукой — почерк ты, может, и изменишь, но экспертиза выявит, что он Распорядителю принадлежит. Было в этом что-то сумасшедшее — трахать Инхо, предъявляя ему в этот момент обвинения. Следующее, что Кихун сделал, — направился на место убийства Чонбэ. Заброшенный то ли принадлежавший кому-то когда-то погреб, то ли подвал вблизи поля неподалёку от деревни аккурат в трёх часа езды от Сеула, в который едва ли кто-то когда-либо решил бы наведаться целенаправленно без прямого указания Распорядителя, был обагрён кровью по стенам и полу. Распорядитель, предпочитавший убивать изящно, просто выпотрошил Чонбэ, и складывалось впечатление, что это действительно что-то личное. Кихуну, привыкшему ко всему, пришлось спешно выйти, глотая воздух. И тогда, закрывая за собой расположенную параллельно земле дверь, он услышал показавшийся знакомым скрип несмазанных ржавых петель, а затем и её тяжёлый удар. Сану сказал, что Кихун слишком многого хочет, если надеется, что операторы связи записывают разговоры абонентов, дабы предоставлять их затем для сравнения какого-то услышанного однажды звука. — Я никогда не прощу тебя за смерть Чонбэ, — произносит Кихун. Он толкается резче, и это граничит с грубостью, но на лице Инхо не возникает ни единой эмоции. Инхо ничего не отвечает, и Кихун говорит: — Диалог предполагает, что в нём участвуют оба. Ты хотел, чтобы я знал, что ты Распорядитель, и я знаю. Инхо приподнимает уголок губ как-то небрежно, и это так не похоже на Инхо, которого знал Кихун, что от понимания этого темнеет в глазах. — Твои дальнейшие действия, Кихун? — Ты очень кстати упомянул об одержимости Распорядителя мной, — отвечает Кихун. — Меня ты убивать не хочешь, и это очевидно, иначе бы сделал это давно. Я продолжу расследование дела, и я всегда буду рядом, поэтому и никого другого ты больше никогда убить не сможешь. Я буду находиться где-то поблизости, и ты не избавишься от моего присутствия даже на мгновение. Я не буду есть еду, приготовленную тобой, и не буду пить ничего из того, что не куплено и не перепроверено лично мной. Если ты и Ильнам заодно, в чём я не сомневаюсь, я сделаю всё возможное, чтобы выйти и на него. Я заставлю это сделать тебя и буду смотреть, как ты из этого положения выкручиваешься. Я найду Чунхи, потому что теперь знаю, что она ещё жива. Ты подтвердил это. Я тебя уничтожу, и ты мне это позволишь. Мы вместе, но в этих отношениях ты больше ничего не решаешь. — Осторожность зачастую граничит с паранойей, и ты, несомненно, где-то на грани, — усмехнувшись, говорит Инхо. По тону Инхо кажется, что произнесённой речью тот доволен, и это невероятно выводит из себя. Инхо контролирует ситуацию и не чувствует себя в опасности. Он сильнее физически и может скинуть Кихуна с себя, может свернуть ему шею, может сделать что угодно, потому что на это способен. Но Инхо ничего не делает. — Ты меня услышал, — отрезает Кихун. — Я тебя услышал, — соглашается Инхо. — Всё, поговорили. Надеюсь, получилось тебя отвлечь. — Потому что дальше Кихун начинает двигаться в нём как-то особенно озлобленно. Он вбивается в его тело, и ему самому практически больно, но причинить боль Инхо хочется сильнее, поэтому Кихун даже не пытается хотя бы немного смягчиться, и Инхо его тоже не останавливает. Кончает Кихун в Инхо, не спрашивая разрешения, не отводя от него взгляда, и в его почерневших глазах ему видятся отблески триумфа. Кихун падает на Инхо, не заботясь о его возбуждении — пусть справляется сам. Прикрывает глаза, выравнивая дыхание. Сердцебиение, которое Кихун ощущает, у Инхо ровное. Инхо никогда по-настоящему не скрывался и не пытался увести Кихуна от Распорядителя; его слова были правдивы, а намёки — прозрачны, но Кихун их не слышал. Инхо касается его щеки ладонью и целует. Кихун не собирается раскрывать дело Распорядителя. Ему не нужно справедливого правосудия над Инхо. Всё, чего он желает, — сломать того первым. Кихун отвечает на поцелуй.
