Украденное сияние

Тепло разливалось по пещере мягкими, почти танцующими отблесками света, что преломлялись в гладких стенах, поросших светящимся мхом и изредка украшенных каплями влаги. Потолок высоко над головой терялся во мраке, подсвеченном слабым золотым сиянием — остатками древней магии, что веками питала кристаллы, выросшие здесь, в каменном лоне земли. Воздух был тяжёлый, влажный, насыщенный ароматом тёплого камня и дыханием чего-то древнего, но спящего.    Аарон уютно устроился на широкой, крепкой груди Кевина, лениво перебирая его пальцы, то касаясь когтей, то проводя подушечками по ладоням, где каждая линия была как вырезанная из стали. Он поднимал ладони к свету, изучая узоры вен, тёплую поверхность кожи и странную живую тяжесть, скрытую под ней. Кевин смотрел на него с самодовольной улыбкой, изредка касаясь губами его виска — осторожно, словно не решаясь разрушить ту хрупкую тишину, что заключила их в себя. Но вскоре его губы скользнули выше, к самому краю острого эльфийского уха, осторожно коснулись одного из множества золотых колец.   — Ты знаешь, — прошептал он, замирая на мгновение, чтобы прикосновение стало почти невесомым, — они каждый раз заставляют меня вспоминать, как сильно я тебя хочу. Как будто каждое колечко— заклятие, чтобы я не мог смотреть ни на кого, кроме тебя.   Аарон сдержанно улыбнулся, прильнув щекой к его ключице, и в его глазах на миг отразилось сияние — не магии, но доверия, глубинного и невесомого, как дыхание в тишине.   Кевин довольно фыркнул, а хвост, обвившийся вокруг бедра эльфа, прижал его чуть ближе, ласково, но с притяжением, в котором чувствовалась сила. Его когти едва касались золотых прядей волос, он медленно заплетал одну из тонких кос, словно вплетал в неё заклинание.   — Ты становишься ленивым, — хмыкнул он, чуть изгибая пальцы, чтобы поймать чужую руку и поднести к губам.   — Просто научился наслаждаться моментом, — парировал Аарон, укладывая голову на плечо дракона, его длинные ресницы едва шевелились в полусонной тени.   Кевин довольно фыркнул, обвивая эльфа рукой, чуть подтягивая его ближе, так что их дыхание совпало. Тишина казалась совершенной. Где-то в глубине пещеры потрескивал факел, отбрасывая длинные, кривые тени на камни, и даже капли влаги, падающие с потолка в гладкие углубления пола, звучали как часть этого убаюкивающего ритма. Всё в этом месте было слишком… правильно. Слишком спокойно.   Именно поэтому, когда внезапный разорванный крик, словно раскат грома, потряс своды, это прозвучало как удар по самому основанию мира:   — Драконье отродье, я пришел за своим братом!   Звук эхом отразился от стен, разлетелся по тоннелям, потревожив даже летучих мышей, которые спали под самым потолком. Аарон вздрогнул, уши его резко дёрнулись, и в глазах вспыхнул неподдельный ужас. Он знал этот голос. Слишком хорошо. До боли в груди, до сжатия в горле, до дрожи в подушечках пальцев, что ещё секунду назад перебирали когти.   Медленно поднявшись, он ошеломлённо уставился в сторону тоннеля, откуда всё ещё доносилось гулкое эхо ярости.   Кевин лениво приподнял бровь, проводя когтем по подбородку.   — Думаю, это не твоя мать? — в голосе его звучала насмешка, лёгкая, как удар хвостом по воде.    Аарон ударил его по плечу, но ладонь дрожала.   — Это мой брат! — воскликнул он, окончательно приходя в себя, дыхание сбивалось, как после погони.   — Ну, по крайней мере, у него отличный голос. Очень… выразительный, — Кевин всё ещё не терял своей ленивой бравады, но его глаза чуть сузились.   — Кевин, это не смешно! Если он здесь, значит… значит… О Боги! — Аарон схватился за голову, его пальцы теребили золотые пряди, спутанные от внезапной панике.   — Значит, он очень скучал? — снова предположил дракон с лукавой полуулыбкой, но тут же заткнулся, когда эльф обжёг его убийственным взглядом.   — Нет, это значит, что прямо сейчас он несётся сюда с молотом, полным решимости снести тебе голову! — Аарон почти кричал, голос его взвивался, как пламя в сильный ветер.   Кевин приподнялся, потянулся, как кот у очага.   — Ну, если ему станет легче от попытки...   Но договорить он не успел. Аарон, с неожиданной для своей изящной фигуры силой, вцепился ему в запястье и дёрнул — резким, порывистым движением, почти как воин, не как ювелир.   — Нам нужно спрятаться!   — О, теперь ты хочешь спрятать меня? — Кевин даже не сопротивлялся, с ленцой поднялся на ноги, следуя за ним. — Признаться, это немного… возбуждает.   Аарон лишь закатил глаза, но в его груди уже бушевало нечто опасное. Страх, стыд и отчаяние переплетались в клубок, готовый разорвать его изнутри.    Эхо шагов — быстрых, мощных, эльфийских — уже разносилось по тоннелям. Кевин слышал это. Но он слышал и другое. Внутри пещеры — под землёй, среди золота и камней — всегда можно почувствовать приближение опасности. Вибрации скал, резонанс в воздухе. Но сейчас… было нечто иное. Не от крика. Не от поступи брата его маленькой драгоценности. Глубже. Ниже. Почти неуловимо.   Хвост Кевина, что ещё мгновение назад лениво покачивался, замер. Напрягся. Острые чешуйки вдоль хребта приподнялись, как перья встревоженной птицы. Его глаза перестали щуриться с ленцой — зрачки сузились, как у хищника, заслышавшего шорох травы. Черты лица стали резче. Скулы натянулись, стали острее, словно их подчистили клинком. С его плеч сползла игра, осталась лишь древняя память.   — Что-то не так, — проговорил он, уже иным голосом. В нём не было ленивой усмешки. Только напряжение. Сила. Глубинное, бессознательное ощущение угрозы.   Аарон остановился, почувствовав, как рука дракона напряглась в его пальцах.   — Кевин?.. Что не так?   Но Кевин молчал. Он развернулся к дальнему выходу из пещеры, туда, где воздух дрожал едва уловимой вибрацией. Его тело напряглось. Сила, скрытая в мускулах, начала просыпаться. И теперь он смотрел не на тоннель, откуда шёл брат. Он смотрел глубже. Потому что в темноте… там, далеко за пределами факелов… пробуждалось нечто ещё. И это не был эльф.   Это был запах. Запах… другого дракона.   Аарон чувствовал, как дыхание перехватывает. Он наблюдал за тем, как меняется Кевин — не по воле, не по желанию, но потому что что-то в глубине пещер позвало зверя. Прежняя мягкость — тёплая, ленивая, влюблённая — рассыпалась, будто была лишь маской, легко стираемой чужим присутствием. И теперь эльф не знал, кто из них представляет большую угрозу: его брат, что кричал с яростью ветра, или дракон, что превращался в безмолвную бурю у него на глазах.   — Кевин… — прошептал он, но дракон уже отстранялся.   Порывисто, резко, с такой силой, что тонкие пальцы Аарона не могли удержать даже края его руки. Кевин выскользнул из его хватки, будто поток, не удерживаемый плотиной. И на миг — лишь на кратчайшее дыхание времени — он вернулся. Схватил ладонями лицо эльфа, усыпанное золотой пылью, с звездными поцелуями на скулах.   — Останься. Прошу. Блестяшка… пожалуйста, — его голос дрогнул, и в нём была тревога. Настоящая, редкая. — Не выходи из гнезда. Не иди за мной.   Аарон сжал губы, но не успел ответить. Кевин уже развернулся и сорвался с места, исчезая в глубине пещер с той скоростью, с какой обрушивается обвал.   Он не просто шёл — он мчался. Пещеры под его ногами отзывались отголосками движения, скалы звенели в унисон с его шагами. Свет кристаллов плавно переходил от мягких бледно-золотых до глубоких синих, мерцая, словно дыхание спящего титана. Некоторые туннели были узкими, вырезанными в вечности, а другие — широкими залами, где камень сам собирался в колонны, гулко отдаваясь при каждом движении.   Его когти скользили по стенам, не оставляя следов, движения стали кошачьими, обострёнными. Внутри всё сжималось. Сердце било в такт древнему зову — это не просто вторжение. Это был кто-то… знакомый. До боли. До крови.   Он чувствовал это пламя. Этот след. Привкус родства, горечи и пепла. Слишком знакомый, чтобы ошибиться. Брат.   Кевин проскользнул в один из залов и остановился. Пространство было залито приглушённым светом — под потолком висели пластины флюорита, тянущиеся, как сталактиты, вглубь. Каменные цветы раскрывались вдоль стен, и воздух здесь казался особенно чистым — как будто каждая частица была отфильтрована драконьим дыханием.   Он остановился, когда увидел эльфа. На расстоянии черты лица, изгиб шеи, даже форма ладоней — всё это говорило о невероятной схожести с Аароном. Но сердце твердило, что Кевин ошибался. Этот силуэт был чуть массивнее, движения — не те, нет привычного сияния. Он был похож. Опасно похож. Зеркально близок, как отражение в воде. Тем не менее кроме схожих внешних черт не было более ничего, сердцевина была другой.   А рядом… он.   Другой дракон. Он стоял в полутени, не поднимая взгляда, но его присутствие уже было огнём. Кевин чувствовал его, даже если тот не показывал ни рогов, ни когтей. Плоть была человеческой. Но изнутри — нет. Изнутри шевелилось нечто великое. Древнее гнездо. Общая кровь.   — Что ты здесь делаешь… Нил? — прохрипел Кевин, и каждый звук был шипением жара, спрятанного под кожей. Он стоял на пороге зала, и вся пещера замерла. В этом месте не было эха. Только два дракона. И слишком похожий на драгоценность эльф, стоящий между ними.   Нил стоял у самой границы светового круга, отбрасываемого завитками мягкого золотистого пламени, мерцающего на стенах пещеры, и даже среди ослепительного блеска сокровищ, рассыпанных по полу, его фигура не терялась. Кожа цвета топлёного молока казалась почти прозрачной в этом свете, а тугие, пружинящие кудри — невыносимо рыжими, как разгорающийся костёр. Голубые глаза смотрели в темноту со странным, почти потусторонним сиянием, и если в них кто-то всё ещё видел человеческую мягкость, то только до того момента, пока не замечал вертикальных, змеевидных зрачков. В остальном он и вправду выглядел как человек: ни рогов, ни когтей, ни чешуи, только туго натянутая кожа поверх мышц, лёгкое, но выносливое тело, прямой позвоночник, выученная грация. И всё же Нил был драконом. Настоящим. Древним. Хищным.   Он выбрал эту форму сознательно, предпочитая скрытность и тонкое манипулирование магией, в отличие от Кевина, который позволял себе куда больше — темные, загнутые назад рога, гладкий хвост, ритмично извивающийся у босых ног, и лёгкий блеск мелкой чешуи на теле, словно магический отблеск на коже. Кевин чувствовал себя не просто безопасно в своей пещере — он чувствовал себя властелином, и ни к чему было скрывать свою истинную суть. Нил же, напротив, следил за каждым его движением, сосредоточенный и спокойный, но под этой маской скрывалось напряжение: его брат по гнезду мог быть сейчас случайной угрозой для его эльфа. Рыжеволосый прекрасно понимал, что в данный момент представляет для драгоценности Кевина настоящую угрозу. Не приближайтесь к гнезду хищника, когда он охраняет свою семью.    Нил лишь поднял руки вверх, ладонями наружу, как будто отгораживаясь от чьего бы то ни было гнева, и тень легкой иронии скользнула по его губам.   — Я здесь только как сопровождающий, не надо смотреть на меня, будто я сейчас что-то украду или подожгу. Всё это обычно твоих рук дела, — Нил выразительно глянул в сторону Кевина, — ты ведь решил, что лучшее решение — украсть эльфа прямо с пристани, создать панику и притащить его сюда. Прекрасный план, правда. Ни одного логического решения. Ни одного.   Кевин злобно фыркнул, но ничего не сказал. Его тело напряжено — мускулы под кожей будто струны, готовые порваться. Воздух вибрировал от напряжения, он буквально дрожал, и магия, что раньше была тёплой и ласковой, начинала резонировать остро, как натянутая тетива — пещера чувствовала враждебность. Кевин сжимал челюсти, мышцы под кожей перекатывались, плечи вздымались, а глаза, в которых обычно плясали зеленые искры — мягкие, тёплые, защищающие, — теперь жгли, как расплавленный металл. Он стоял перед Эндрю и Нилом, заслоняя собой глубину пещер и то, что было в ней самым дорогим, — и в этом зле, что копился у него на губах, не было безумия, лишь ярость зверя, чья драгоценность под угрозой.   Эндрю сделал шаг вперёд, в тени от игры света в пещере сверкнули глаза, и голос его ударил по тишине, как раскат грома в безоблачную ночь:   — Убери своё проклятое тело с дороги, огнедышащий ублюдок. Покажи мне брата. Сейчас же. Или я размажу тебя, а после сам найду его среди твоих костей.   Последние слова сорвались на крик, хриплый от сдерживаемой злости, грубый, как ржавчина на стали, и острый, как клинок, воткнутый под рёбра. Магия пещеры отозвалась на эту угрозу низким гулом, словно в самых её глубинах проснулись дремлющие звери, и даже золото под ногами дрогнуло, будто в нём затаилась чья-то дыхательная вибрация.   Кевин издал глубокий рык, не крича в ответ, но отвечая всем телом: грудь его поднялась, горло задрожало, и в этом звуке было больше угрозы, чем в любых словах — хищник не предупреждает, хищник уже решает, кого убивать первым. Когти медленно отрастали все длиннее и длиннее, кожа начинала темнеть от пробивающейся чешуи, тонкой и зеркальной, как обсидиан. Волосы разметались, как гривы у разъярённого льва, дыхание заполнилось дымом. И только потому, что за спиной у него кто-то оставался, кто-то важный, кто-то, чья безопасность была превыше всего — только поэтому он не сорвался с места и не вонзился в глотку наглого чужака.   Нил почувствовал, как вокруг него сгущается сила, будто сама пещера старается удержать баланс. Он шагнул вперёд, осторожно, как зверолов, приближающийся к капкану, не делая резких движений.   — Эндрю, — начал он, медленно, будто каждое слово было пропитано магией сглаживания. — Я привёл тебя сюда, потому что ты не мог успокоиться, пока сам не увидишь, что с Аароном всё в порядке. Он в безопасности, поэтому будь спокойнее.   — Безопасности? — голос Эндрю прорезал воздух, как лезвие. — У чудовища?   Нил не ответил, потому что в этот миг земля под ногами слегка дрогнула, и из глубины золотых гор, будто сам свет выдохнул эльфа, появился Аарон.   Он был мал, особенно в сравнении с чудовищной фигурой дракона, что затмевал собой половину пещеры, и всё же его присутствие было ощутимо. Магия пещеры любила его, как любят долгожданное дыхание весны после долгой зимы. Она расступалась перед ним, образуя дорожку между коленями скальных статуй, по ковру из драгоценностей, сверкавших под его ногами. Монеты не звенели, не скользили — они замирали, уступая ему путь. Легчайший ветер, пахнущий лавандой и горной пыльцой, закружился вокруг него, унося обрывки напряжения, в которых пещера могла задохнуться.   — Нет! — выкрикнул он, бросаясь к Кевину, чьё тело уже начинало искажаться от начала превращения. — Не надо, он мой брат! Он не причинит мне вреда!   Он врезался в Кевина всем телом, ладонями цепляясь за плечи, прячась в его объятиях, будто мог своими руками остановить катастрофу. Его волосы, растрепанные, блестели, как золотые нити на фоне драконьей чешуи, голос дрожал, но в нём не было страха — лишь убеждение.   Кевин тут же отреагировал: рычание оборвалось, дыхание замедлилось, он резко отдёрнул когти, его лицо снова стало почти человеческим. Он опустил руку, резко, но осторожно, прижимая Аарона к себе, и мгновенно, инстинктивно, начал отступать назад, заводя эльфа за свою спину, заслоняя его от возможной угрозы. Даже не глядя — он уже знал, где тот должен быть, чтобы не попасть под удар.   — Ты вылез, — процедил он, глядя на Аарона с какой-то священной смесью ужаса, облегчения и ярости. — Из гнезда. Один.   — Ты собирался убить моего брата, — тихо ответил Аарон, цепляясь за него, как за якорь.   — Я собирался убить тех, кто представляет для тебя опасность, — отрезал Кевин, и даже в его приглушённом тоне дрожала угроза. — Я не позволю, чтобы тебя тронули. Никогда.   — Отойди от него! — взревел Эндрю, в голосе которого уже не было слов, а была только оглушающая, безумная боль, первобытная, как у зверя, который долгое время не знал, жив ли его брат. — Убери от него свои лапы!   И снова пещера дрогнула. И снова стены начали светиться тревожным оранжевым, словно магма из глубин земли пыталась пробиться наружу, чувствующая, как стоящие здесь готовы пролить кровь.   Но Аарон не двигался. Он стоял перед Кевином, словно светлячок перед ураганом, всё ещё прижавшись к сильной груди, там, где в другом теле было бы сердце, а в этом — бушующее пламя.   — Эндрю! — голос Аарона отозвался эхом в огромном зале, устремляясь по сводам пещеры, как будто сама гора слушала, затаив дыхание. — Я же передал тебе послание! Я отправил всё — письма, украшения, чтобы ты знал: я жив, я цел, меня не нужно искать. Я просил его передать. Зачем ты здесь? Если ты пришёл только убедиться, что я жив — можешь разворачиваться и уходить, — это было не совсем тем, что Аарон собирался сказать однажды брату при встрече, тем не менее ситуация требовала именно этого.   В каждом слове Аарона горели ярость, но под ней таилась боль — вязкая, разъедающая, выматывающая, как яд, что впитывался в кровь с каждым днем отсутствия эльфийской семьи. Внутри него бушевал ураган противоречий: он дрожал от радости, видя Эндрю перед собой, живого, немного измученного, с упрямым изгибом губ и мрачной решимостью в глазах, но одновременно с этим Аарон хотел закричать, чтобы тот ушёл прочь, потому что страх за него и за Кевина пожирал его изнутри с такой же жадностью, с какой пещеры пожирали свет.   Потолок, уходящий в невидимую высь, мерцал золотом и кварцем, словно тысяча глаз драконов смотрела сверху, не моргая, не мигая, не забывая. Поверхности стен были испещрены древними письменами, то ли выбитыми когтями, то ли вытравленными жаром, и каждая трещина в камне дышала магией — густой, первозданной, почти осязаемой, как пар в воздухе после раскалённого дыхания чешуйчатого стража. Даже ветер, что крался по тёмным тоннелям, прислуживался к разворачивающейся картине.   — Какое, к чёрту, послание? — Эндрю, оторопев, на мгновение сбился, и это казалось невозможным — видеть, как на его лице проступает непонимание, нарушающее привычную броню спокойствия.   — Я дал Кевину… — начал Аарон, и в его голосе прорезалась усталость, — всё, что ты должен был получить. Украшения, личные знаки, письма. Он должен был отнести их тебе и Ники. Чтобы вы поняли — я жив. Чтобы не искали и спали спокойно. Я ведь все объяснил в письмах.   — Я ведь говорил, — тут вмешался Кевин, с усилием оторвавшись от разрывания взглядом посторонних, — что не нашёл их лично. Ни твоего брата-близнеца, — дракон кивнул в сторону Эндрю, — ни твоего кузена, Ники. Когда нашел дом, он был пуст. Оставил всё на виду. Я положил их там, где эльфы сразу бы нашли, когда вернулись бы.   Голос его был спокойным, тем не менее он не переставал крепко прижимать к себе своего эльфа, все еще чувствовал угрозу для него. Тон его был упрямо-ровным, но глаза метнулись к Аарону, и на одно мгновение в них отразилось то, что он не решался сказать вслух: "Я пытался".   Эндрю усмехнулся, и в этой усмешке было слишком много усталости, чтобы она могла казаться настоящей.   — Все эти месяцы, — он говорил медленно, как будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя, — мы шли по следу, искали тебя, лезли туда, куда не стоило. Ты думаешь, что какие-то возможные письмо, брошенное на столе, — это гарантия, что мы всё поймём? Мы не знали, жив ты или мёртв. Знали только, то что тебя утащили с пристани у нас на глазах. Я, блядь, связался с другим драконом ради этого. — Он мотнул подбородком в сторону фигуры, полускрытой в тенях, и добавил, глухо: — Пришлось даже молотом махать.   Но стоило Эндрю с размаху повести в сторону рукой, в которой он всё ещё сжимал свой молот, как Кевин, почти рефлекторно отступив на полшага, вновь напрягся, едва не приняв оборонительную стойку, заслоняя собой эльфа, всё ещё прижатого к нему, будто пытаясь спрятать его не только от возможной угрозы, но и от боли прошлого, от слов, что могут поранить сильнее стали.    И, возможно, Кевин действительно уже собирался напасть, забыв об осторожности и здравом смысле, как вдруг перед Эндрю, словно вспышка, возник Нил — его шаг был быстрым и точным, а тело, как будто отвечая на внутренний инстинкт, начало трансформацию, в которой не было ничего человеческого. Полудраконья сущность, так долго спящая под кожей, теперь вырвалась наружу — огромные рога, словно отполированные лавой, алели, блистая в тусклом, золотисто-янтарном свете пещеры, а за спиной, едва не задевая стоящего позади Эндрю, в эмоциях заходил окованный смертоносными шипами хвост.   Голос Нила, неожиданно низкий, почти рычащий, вибрировал в воздухе, как гул старинного колокола, и слова, несмотря на всю ярость, были ясны: — Кевин, держи себя в руках. Не тронь моего эльфа.   Мгновение — словно застыло всё. Даже капли конденсата, скользящие по сталактитам, будто на миг замерли, и лишь дыхание трёх существ, одно из которых всё ещё удерживалось в руках полудракона, нарушало тишину. Аарон, услышав слова Нила, вдруг дёрнулся, вырываясь из сильного захвата, его движения были резкими, почти паническими, словно ему необходимо было освободиться не от опеки, а от несправедливости. Его голос, несмотря на дрожь, был полон укора. — Ты издеваешься, Эндрю? — воскликнул он, повернувшись к брату. — Ты меня в чём-то обвиняешь? Ты?! Сам нашёл себе дракона? Думаешь, это справедливо меня сейчас обвинять?    — Это не то же самое, — бросил Эндрю, но голос его предательски дрогнул.   — Не то же?! — Аарон вспыхнул. — Я послал тебе письма! Я сам, своими руками, написал тебе столько всего, а ты даже не удосужился их получить!   Слова вспыхивали, как искры в кузнечной печи — ярко, больно, быстро. Между братьями завязывался настоящий скандал — словно два вулкана, пробудившиеся от долгого сна, вдруг начали выбрасывать лаву гнева и разочарования. Они кричали, спорили, бросали друг в друга обрывки воспоминаний, упрёков, обид. Их голоса разносились по залу, отскакивая от стен, вымытых веками и магией, переливаясь эхом между сталактитами и озёрцами жидкого золота, блестящего в глубине. Пещера, казалось, слушала. Пещера помнила такие крики.   В какой-то момент Эндрю, всё ещё сжимая в одной руке рукоять оружия, раздражённо фыркнул и, с нехарактерной для него бравадой, резко взмахнул рукой, откидывая молот прочь — он полетел по воздуху, описал дугу и с глухим звуком вонзился в каменную колонну. Этот жест стал точкой. Они больше не кричали. Они подошли друг к другу так близко, что между ними не уместилось бы и слово. Их лбы соприкоснулись — не в нежности, а в столкновении. Это не было объятием. Это было чем-то грубым и искренним — как встреча близнецов, так долго идущих разными тропами, но всё равно возвращающихся в одну точку.   — Я скучал, — хрипло прошептал Аарон, и голос его дрогнул.   Эндрю молчал. Только дыхание, только пальцы, неуверенно сжимающиеся в воздухе, как будто он сам не знал, что теперь с этим делать. Потом, спустя мгновение, он выдохнул: — Тогда возвращайся. Со мной. Домой.   Аарон, не отстраняясь, лишь качнул головой, тихо, почти невидимо: — Я не могу. Я люблю его, Эндрю. Я не оставлю Кевина. Я выбрал его.   Эти слова, несмотря на свою мягкость, прозвучали как клинок, разрезающий последнюю нить. И всё же в них не было вражды — только спокойствие, убеждённость. Но в следующую секунду Аарон вдруг выпрямился и, с новой, едва ли не мальчишеской наглостью, добавил: — Но ты можешь остаться. Останься здесь, со мной. Даже эту рыжую ящерицу оставляй. Со своим драконом я как-нибудь договорюсь.   Уголок губ Эндрю дёрнулся, будто он хотел усмехнуться, но сдержался. Или не смог. Только фыркнул, с лёгкой, едва слышимой насмешкой: — Ты в своём уме?   — Ты должен был понять, что с самого начала не был, — ответил Аарон, и между ними снова повисло молчание, тяжёлое, полное всего недосказанного. Где-то в глубине пещеры зазвенела капля, упавшая в ртутное озеро.   — Там, дома, — негромко сказал Эндрю, — нас ждёт Ники.   — Так давай и его сюда заберём, — подхватил Аарон и вдруг, чуть повернувшись, добавил уже вполголоса, с дерзкой улыбкой: — А потом и ему найдём ящерицу. Они, знаешь, не такие уж и страшные. Особенно когда любят.   Пока братья обменивались репликами, наполненными иронией, болью, надеждой и той невыразимой связью, что рвётся, но не умирает, Нил и Кевин, всё это время стоявшие в тени, не спускали глаз друг с друга. Их позы были напряжёнными, тела — настороженными, как у хищников, что в любой момент готовы перейти от слова к действию. Между ними, как натянутая тетива, вибрировала угроза, смешанная с уважением. Они оба были воинами. Они оба защищали своих.    Но теперь, когда жар братского столкновения начал спадать, и напряжение постепенно рассеивалось, они, словно почувствовав одно и то же в один миг, чуть ослабили хватки. Нил медленно втянул хвост, спрятав его под складки одежды. Кевин опустил руки, позволив себе впервые за всё время глубоко вдохнуть, почти с облегчением.   Пещера, наполненная золочёными прожилками, магическими отблесками, драгоценными испарениями и тенью прошлого, вздохнула вместе с ними. Где-то в темноте блеснули чешуйчатые глаза. Где-то в глубине вновь зазвучала старая руна.   И в этом странном, почти волшебном затишье между ударами судьбы, братья стояли рядом, вновь рядом, пусть и не на одной стороне — но, возможно, достаточно близко, чтобы попробовать начать заново. Среди золота. Среди магии. Среди пылающих сердец, что уже слишком долго горели врозь.