Что такое личность?

      Сверкающие снежинки, словно потерянные судьбы, метались в вихре вьюги, не находя покоя в своём хаосе. Снежная пелена стремилась укрыть собой всё сущее, унести в своём ледяном дыхании память о мире, чтобы навеки скрыть его под белоснежным покровом забвения.       Через множество метающихся льдинок проглядывают хвойные деревья, укрытые тяжёлой снежной шубой. Она не даёт им раскрыть свои ветви, скрывающие за собой бревенчатый дом, едва различимый сквозь зимнюю стихию. Небольшая лачуга, ранее приносящая радость, теперь нагнетала лишь тоску на своего единствоного обитателя, что сам заточил себя в одиночестве скорби.       Седовласый мужчина, сгорбившись, сидел за столом, погруженный в работу. Его тёмная ладонь выводила на бумагах сложные теории, а рядом возникали наброски предполагаемых результатов преобразования различных субстанций. Полупустая комната, окутанная тьмой, была завалена документами с разрозненными данными, использованными склянками и остатками провизии, освещаемые лишь одним окном, завешанным остатками газет. Ученый, поглощенный своими изысканиями, не замечал окружающего хаоса, его мысли летали в иных мирах, где царили лишь формулы и гипотезы, что презирались обществом.

***↓

      Небольшая квартира лежала в руинах: вещи, некогда бережно разложенные на полках, теперь валялись на полу рядом с разломанным стеллажом. Кухонная утварь превратилась в осколки, а в самой квартире уже несколько часов царила непроглядная тьма, скрывающая чужую сломанную жизнь. Единственный источник света, который мог бы спасти в этой ночи, был разбит, а остатки люстры раскачивались, словно насмехаясь над происходящим.       Ещё молодой на вид мужчина сидел в дальном углу, судорожно сжимая в руках волосы, уже тронутые сединой. Слёзы, не переставая, текли по лицу, раздражая уставшие глаза, не видевшие сна несколько суток.       Всё тело было измазано кровью — чьей, уже не понять, но с ладоней давно не стекали кровавые ручейки. Тёмная корка покрывала неглубокие раны, скрывая порезы и удерживая мелкие осколки стекла в плоти. Больно не было, никогда не было. Только вот организм не обманешь, он выполняет свои функции, не спрашивая тебя: невыносимо напрягает мозг и разгоняет кровь, затуманивая разум, не позволяя рационально мыслить. Заставляет вернутся в реальность, где слишком много крови. Слишком много в... нет, боли нет. Хоть казалось, что в сердце вонзили нож, а тело бросили в морскую пучину, которая медленно поглощала его. Не больно. Хотелось кричать, но голоса не было, связки отказывались слушаться, оставляя лишь жжение в горле. Нечего нет. Только слезы жгли до костей, хотя тела, его оболочки, не было. Нет. Тошно от всего, хочется просто забыться в боли. В боли, что чувствуют все, когда они живы...       В тишине, нарушаемой лишь одинокими всхлипами, раздался скрип. Входная дверь с лёгкостью открылась под чужими ухоженными руками, словно и не было никакой преграды, мешающей черноволосой женщине войти.       Она осторожно прикрыла за собой потрепанную от ударов дверь, качающуюся на едва держащихся петлях. Женщина неспеша шагала по оставленным на полу следам, направилась к единственому источнику шума, обходя весь хаос вокруг. Стук её каблуков угас неподалёку от скрючившегося мужчины.       Он вжимался в угол, словно побитый жизнью котёнок, испугавшийся человека, в попытке исчезнуть в единственной преграде, которая лишала его шанса на бегство.       Всклипы мужчины отколоскам отдавались в женщине, принося ей неуютную боль. Она медлено опустилась перед ним, не боясь испачкать своё платье в грязи чужом отчаяни. Аккуратная женская ладонь ласково осторожно скользнула по чужой руке, ощущаясь для страдальца множеством игл воспоминаний, вонзающихся в его раны, прикрытые лишь пеленой кровавой корки. На это мужчина только сильнее спрятался, продолжая больно сжимать руку на своих поблеклых волосах, словно стараясь скрыться ото всех и продолжить гнить в одиночестве: подальше от мира и остальных людей.       — Зачем ты так с собой? — тёмноволосая дама бережно разжимает его ладонь, стараясь не причинить вреда, подарить хоть каплю спокойствия, которая всё равно поглотится океаном печали. — Ты же не один, у тебя есть я, родители, друзья в конце концов. Почему ты продолжаешь гробить себя в одиночестве? — одним движением женщина достаёт из своей небольшой сумочки салфетки, пропитанные спиртосодержащим раствором, аккуратно проходясь ими по чужой окровавленной руке. — Не оталкивай нас, прошу. Мы же переживаем. Знаешь, сколько мама слёз пролила, когда ты решил запереться от всех? — её голос, такой нежный, но холодный словно любимая прохлада сталь. Нотки нежности переплелись с отчаянием (его ли?), миражом растворяясь по комнате, практически не доходя до единственого слышавшего.       Женщина нежно настойчиво сжимает чужую ладонь, что неизменно была покрыта кровавыми разводами:       — Ты не представляешь, как много. Я тоже плакала... Ты ведь даже на звонки не отвечаешь, что там уже до домофона. — она поднимает свои бездонные глаза, окутанные лишь пеленой тьмы, жажда найти хоть каплю отклика на свои слова. Но в чужих, столь же темных глазах ей видится лишь пустота, поглощающая всё живое. — Мы боимся, что ты последуешь за ними, но ты же не сделаешь это? Не оставишь нас? Правда же?... Пожалуста, ответь мне, хотя бы накричи, прогони меня, но не смотри такими глазами. Прошу, Энди, — прозрачные слёзы, словно лёгкий туман, образуются на лице поглощеной отчаянием женщины, не выражающим ничего. Тишина послужила ей ответом. — Их уже не вернуть! Как бы ты ни желал, мёртвые навеки останутся такими. А ты ещё жив и должен идти вперёд, найти людей, с которыми сможешь создать новые воспоминания, — женщина плакала (слёзы?), словно не ощущая себя, будто её здесь и не было вовсе. Всё, что она говорила, теряло смысл, когда в чужих глазах её словно не существовало.       — Мне нужны только они... Зачем мне жить? Если все мои мечты, все мои стремления были ради них. Ради чего мне существовать?.. Скажи, — раздался тихий голос Энди, пропитанный болью, дрожащий, словно тонкая нить, и готовый оборваться. Он смотрел сквозь девушку, казавшейся нереальной на фоне разрухи вокруг. Она была как невинное создание, по незнанию забредшее в грязные, пропитаные отчаением и смертью закоулки продажного города.       — Ты держишься за них, как будто это единственное, что у тебя осталось. Но они ушли, Энди. Они не вернутся. Ты должен отпустить, — женщина с искусственной надеждой смотрит на чужое лицо. Впервые она услышала чужой голос. — Мир не закончился, он всё так же создаёт, живёт и развивается, помня о прошлом, но не живя в нём. Ты должен отдать жизнь чему-то новому, создать воспоминания, мечты, надежды... С новыми людьми, — её голос дрожал, а глаза всё ярче искрились слезами, которые так и не упали с лица. Сердце давно не отплясывало свой ритм, уставшее от вечной погони за верой, смирившись, но не найдя в себе сил отбросить это бремя. Она продолжает мучить себя, ища любую возможность быть услышанной единственым слушателем, что предпочёл тишину всему миру.       — Новое… Я не могу предать их. Не могу забыть и любить других, — Энди смотрит в сторону, его глаза пусты, но в них мелькает далекая искра, за которую зацепилась черноволосая. — Это не предательство, Энди. Это жизнь. Они бы хотели, чтобы ты продолжал жить, — она сжимает его руку сильнее, словно пытаясь доказать, что она здесь, что Энди не один. — Тебе не обязательно любить кого-то, просто... Вспомни, ради чего вы старались, и найди новую цель! Энди, ты должен идти дальше. Иначе так и останешься в этом круге, где каждый шаг возвращает тебя в начало. Энди молчит, но его взгляд, кажется, немного смягчается. Он не отпускает её руку, но и не сопротивляется. Мысли, что начали мелькать в далеких пространствах, эхом повторяли монолог, ведя его по зацикленной дорожке прошлого, что смогла создать илюзию надежд перемен.       В этой тишине, в этом молчаливом трауре скрывалось начало чего-то нового, что, возможно, однажды станет таким же важным, как и то, что он так отчаянно пытается удержать, соединив два времени, без нужды на выбор. Создание нового с помощью старого, чтобы зачёркнуть момент настоящего.

***↑

      Энди игнорировал боль в груди, терзающую его уже не один год. Карандаш в его руке самостоятельно вырисовывал облик человека, обводя его множество раз, выходя за контуры и наслаивая линии. Он почувствовал, как пальцы дрожат от усталости, а взгляд затуманивается. Линии на бумаге начали сливаться в хаотичный узор, словно пытаясь ухватить что-то неуловимое.       В мгновение ослабевшая от голода рука скользнула в сторону, оставляя черную линию грифеля, создаваяя илюзию стрелы, прошедшую сквозь грудную клетку там, где внушаемые люди видят "душу". Глаза болели, а пальцы рефлекторно сокрашались, сжимая деревяную оболочку карандаша.       Энди с тяжестю в теле откинулся на спинку стула, глаза пробежали по собственному склепу, что походил на его студенческую комнату перед экзаменами, выворачивающими душу. Только теперь он один, никто не придет к нему, чтобы вызволить его в мир за посеревшими стенами. Больше нет той прекрасной картины, что вызывала улыбку, больше он не увидит красок, больше не существует их.

***↓

      Упаковки из-под еды быстрого приготовления заполнили небольшое пространство личной комнаты, соперничая по численности с разнообразными энергетическими напитками. Единственный выход из этого убежища был преграждён ворохом исписанных и смятых листков бумаги, которые со временем образовали небольшую горку, постоянно увеличивающуюся размерах.       Единственным тусклым светом в этой мрачной, не видевшей солнечных лучей коморке была старая лампочка, имитирующая люстру. Изредка мерцая, она дрожала, словно муха своими изранеными крылышками, угрожая погаснуть в любой момент. Казалось, это давно не беспокоит находившегося здесь человека, что по своей воле запер себя под замок, подальше от людей, подальше от шума.       Молодой парень сидел за потрёпанным столом, который едва выдерживал свой вес: его ножки грозили одним лёгким движением сломаться и уронить всё на пол. Энди неспеша читал учебники старого издания, многократно перечитывая одни и те же страницы, словно пытаясь вытащить из них скрывающиеся от него знания. Ладонь, сжимающая ручку, самовольно выводила рисунки на простом листке бумаге, стараясь изобразить полученую информацию на доисторическую манеру изречения.       Несмотря на усталость и окружающую тьму, Энди продолжал читать, погружаясь в глубины досконально изученного мира знаний. Непонятная, густая нервозность держала его в напряжении, не позволяя оторваться от книги, даже когда дыхание становилось тяжелым, а мысли норовили сбежать. Разум настойчиво твердил, что он недостаточно подготовлен, что экзамены станут непреодолимой преградой, что он не сдаст их и лишится будущего, разочарует всех, расстроит свою снежинку.       Чёрные как беззвёздный небосвод глаза вбирали в себя слова последних страниц, словно стремясь вытянуть из правильно поставленых букв ускользнувшее ранее озарение, приобрести необходимый заряд уверенности. В каждом абзаце, каждом слове он искал утешение, которое потерял, оставив свои звёзды в одиночестве.       Энди раздражённо выдыхает воздух, что неприятно обжигает тёмные руки. Голова гудела от мыслей, что не в первый раз убегают к прекрасному, оставляя студента одного разбирать формулы. С легким хрустом спины парень откидывается назад, предусмотрительно кладя руки на табуретку, создавая себе опору и импровизированную спинку.       Его тёмный взгляд скользит по потолку, удивительно красивому, несмотря на его кривизну. Раньше белоснежный потолок с жировыми пятнами, уже как месяц был разукрашен на зимний манер, так отличающийся от той бури, что была в его душе теле.       Только что прочитанный текст моментально забылся, вытесненный приятными воспоминаниями, которые так долго стремились выбраться на первый план. Улыбка сама расцветает на лице, как только взгляд останавливается на изящном стилистическом изображении людей.       Всего два маленьких человечка, что мило обнимались, контрастируя друг с другом. Легкий смешок самовольно слетает с губ, пока в мыслях проносится сцена рождения этого произведения.       Белоснежные ладони старательно выводили тонкие линии, стараясь в процессе ненароком не свалиться с приставной лесницы. Энди специально заставлял их смеяться, шутя совсем уж странные шутки, но в тот момент они казались смешнее всего на свете. Несмотря на хотичность линий, не везде связанных с навыками художника, они все были наполнены жизнью и смехом, хранили в себе частичку любви двух людей, посветивших друг другу жизнь.       С неимоверным трудом студент отвел взгляд от картины, привязавшей его к этому месту. Игнорируя боль в шее, Энди ложится на стол, головой в сложенные руки, как в первый раз изучая единственую фотографию с изображением большой компании людей, в центре которой были они, такие счасливые. Тёмные омуты закрываются под тяжестю век, отправляя измученого студента в долгожданный сон, к желаным воспоминаниям. Пока холодные, иллюзорные ладони перебирали осветлённые пряди студента, зарываясь в них белоснежными пальцами, помогая окончательно забыться в желаниях. Под мягкий голос, шепчущий о желанной встрече, о тоске, что съедала изнутри, когда вспоминались все разделяющие их километры.       Скоро всё закончится, и они смогут провести всю оставшуюся жизнь вместе, только они в двоем на окрайне города, без этого шума и суматохи. Скоро они встретятся, и никто не сможет разъединить их. Скоро небо сможет вернуть свою звезду, единственую и неповторимую. Совсем скоро amor meus

***↑

      Чёрные омуты скользят по стенам, что были испачканы экспирементальными веществами, остатками кофе и еды, в нередкие периоды истерик все сильнее истощяющие его. Неудивительно, что на них образовался свой доисторический мир, захвативший практически все доступные территории. Стоит проветрить комнату — нельзя дышать плесенью.       Тяжёлый вздох отразился в зеркале, что держалось на стене осколками, неприятно разделяя смотрящего в него на множества версий. Тьма в глазах учёного усилилась, покрыв собой все, а разум продолжал гнаться за той неуловимой истиной, что озорно дразнила его каждый день: то убегала, то нежно ласкала его взор. Заигрывала с нестабильным разумом, но каждый раз скрывалась там, откуда пришла. В этот раз она осталась, решив снизойти до него и направляя его на верный лад. Рука, всё ещё держащая карандаш, начала быстро выводить слова, записывая мысль, развивая её, расписывая всё, что может пойти не так, и как это может помочь в будущем.       Счасливая убыбка, что была на его лице, являлась оскалом. Он предвкушал скорую встречу, скорую победу над этим миром, что лишил его счастья. Но он сможет все переодолеть ведь теперь в этом забытом доме он будет не один. Он достигнет своей цели, их мечты, что подарит ему надежду на будущее прошлое настоящее?