Что такое личность?

      Мерцание лампочки, резкий запах спирта и отвратительно липкий пол решительно отбивали желание находиться в комнате, пропитавшейся отчаянием. Лишь безмолвная спутница дома — пыль — разделяла печаль хозяина, укутав его в свои пепельные объятия.       Энди пропал в себе, в мыслях, поглотивших его окончательно, не оставив и капли прежней человечности (жизни). Пьяный сон оказался единственным спасением от течения времени и тягот бытия. Грёзы стали долгожданным покоем для разума, пока физическое тело было размазано безмолвной куклой по деревянному столу в окружении дешёвого спиртного, неприкаянно брошенного на холодный кухонный пол.       Мимолётные проблески сознания, изредко вспылающие, оставляли за собой след из примеси миров: символического и физического, чувств и боли, пропитанной слезами истерики и окутанной кровью ненависти. Грехи, став тенью, вились вокруг, поглощая остатки разума, стараясь по старому кругу топить их под толщей спасительного, но смертельного напитка.       Напоминанием о промелькнувшем разуме стали старые, окровавленные осколки прошлых бутылок. Они сетью рассыпались по полу в высохшей луже горьковатого напитка.       За этой нелицеприятной картиной наблюдало белокурое создание с беззвёздным небом в глазах. Расположившись в проёме, словно столетнее дерево, он смотрел на творца. Безразличие слилось с неопределёнными нотками чувств: обратившихся в мельтешащий рой мух, назойливо летающих где-то рядом, там, куда он постояно кидает вниз взгляд, но не трогает, ведь не положено лезть в чужую сущность.       Его' пустой взгляд следил за телом, оболочкой, пропитанной алкоголем и программой самоуничтожения. Создатель был сломлен — окончательно разбит в стеклянную крошку. Тело, до последнего державшееся за искупление, в итоге развалилось.       Его' эталон, его' идеал, единственная сущность, на которую он мог опираться, разрушилась, произошёл сбой в налаженной системе. Системе, диктовавшей будущее. Системе, поддерживающей умирающее тело. Системе, не позволяющей сойти с пути… Системе, заложенной и в нём… Системе, не справляющейся даже с оригиналом (Нет. Я другой. Я не стану таким же. Не сломаюсь, ведь нечему ломаться. Я иной… Иной?)       Мерзкое, липкое ощущение проползло по венам, давя на органы, будто перекручивая их, выжимало всё, стремясь вытолкнуть из тела. Тошнота клубками подступала к горлу, словно оставляя на нежных стенках рваные раны, загоняя в них крупные кристаллики соли, разъедающие плоть. Холод подступил к осунувшемуся лицу, заставляя вновь поглотить всю тяжесть, непрерывно давящую на слабую оболочку.        Оболочку, постепено разрушающуюся вслед за создателем.       Тёмные омуты в последний раз глянули на творца. Старик неизменно лежал на кухне: ни шороха, ни взгляда, словно выбрал навсегда остаться во сне. Там, где он может скрыться от гнетущей реальности. Сломанный, он оставил попытки борьбы с судьбой, погрязнув в небытье, лишь бы скрыться от правды, от провала и будущего, предрешённого и давно просчитанного.       Остаток предначертанных ему дней уже известен: рано или позно бутылки сменятся более крепким аналогом, в последствии дойдя до препаратов. Лишившись рассудка, старик будет дальше тонуть в глубинах отчаяния, потратив все накопления на один последний порошок, и тогда все окончательно отвернутся от него. Все со старого берега жизни, до сих пор ожидающие его возвращения.       Без единого гроша, в холоде и голоде, он утянет за собой и юнца. Они сдохнут, словно плешивые собаки, прибившиеся к обочине трассы, такие же потрёпанные жизнью, никому не нужные существа, ожидающие лишь смерти, не надеясь на большее.       Смерть настигнет их. Пока старик до последнего вздоха будет твердить, оправдываясь, что это «не его вина!». Он до конца замаливал грехи. Не виновен он, и всё тут сказано!       Тихонько умолчав, не признаваясь и себе, что смерть привадил дурманом. Позабыв в конец о жизни чужой. Погубив её, с собой уводя в бездну. Отняв жизнь у творения своего.       Такое будещее ожидает их. Ничего уже не изменить. Новых перемен не будет, старые данные не стереть, программой всё просчитано. А программа не может ошибиться

***

      Склизко и мокро. Холод опаляет руки до самых костей, заставляя непроизвольно вздрагивать при каждом прикосновении к ледяной воде. Тряпка снова и снова опускается в мутную жидкость в отчаянной попытке смыть хотя бы часть скопившейся грязи, но усилия тщетны: в ткань намертво въелись тёмные пятна. Беловолосое создание с тихим вздохом отпускает ветошь, позволяя ей безжизненно покачиваться на поверхности воды.       Огрубевшие пальцы, не глядя, хватаются за пластиковую ручку, рывком подымая ведро. Брызги разлетаются во все стороны, оставляя пятна на полу. Словно не замечая учинённого беспорядка, создание шагает вглубь дома. Он должен продолжить уборку… Обязан обойти все комнаты, стереть всю пыль, открыть окна, только не останавливаться. Необходимо поддерживать порядок (иллюзию). Нужно продолжать начатый цикл… Лишь бы не думать. Не понимать.

Ему нельзя ломаться, ни в коем случае нельзя.

***

      Короткий забытый им коридор привел к одинокой двери. Над ней, наверняка, единственная люстра в доме: красивая, но мёртвая, давно погасшая. Деревянная дверь с пыльной, но не тронутой ранее ручкой с легкостью открывается под тёмной ладонью.       Помещение встретило гостя непроглядной мглой. Ни луч, ни отблеск света не проникал в комнату, оставляя её томиться в одиноком молчании, в застывшем мгновении запечатанных воспоминаний. Окна зашторены плотной тканью, которая не пропускает вглубь солнце, пока снаружи располагались сугробы, наметённые ветром. В воздухе господствовал запах старины: он обволакивал, вытесняя последние отголоски аромата мёда, когда‑то исходившего от тлеющих свечей.       Огрубевшие пальцы легко скользили по стене, мгновенно находя небольшой переключатель. Щелчок. С легким трескающимся звуком люстра включилась, освещая небольшую комнату. Нежные оттенки малинового на мгновение ослепили — глаза не привыкли к таким цветам. Комната была чистой: ни мусора, ни старой грязи; лишь пыль, толстым слоем лежавшая повсюду.       С глухим стуком ведро опустилось на пол, оставаясь одиноко томиться в коридоре, пока созданный неспеша прошагал вглубь комнаты, к плотно зашторенному окну. Не обращая внимания ни на пыль, ни на окружающее убранство, так разительно отличающееся от остальной части дома.       Книжный шкаф, наполненный детскими сказками, был без единого скола. Белый ковер, невероятно пушистый на вид, покрыт лишь пылью, без протоптышей, без лишней грязи. В углу стояла небольшая кровать, аккуратно заправленная и нетронутая: матрас не продавлен, подушка не примята, покрывало лежит идеально ровно. Рядом стоял светлый деревянный рабочий стол, безупречно чистый: ни пятен от кружек, ни царапин от ручки, словно представлен на продажу. Даже чёртовы детские игрушки стояли как по линейке, нетронутые, в целости, как будто коллекционые, но оттого ещё более брошенные.       Вся эта комната казалась застывшей во времени — оставленной, забытой. Живущей лишь на хрупкой надежде. Как и весь этот дом.       Резким движением созданный отдёрнул шторку, заставляя ту в сопротивлении проскрипеть. Солнце так и не промелькнуло в комнате.       Взгляд упал на ранее скрытый тканью подоконник. Белоснежная поверхность была покрыта толстым слоем пыли, а в углах окна небольшими каплями собирался конденсат… Посреди этой серой пустыни находился небольшой, брошенный в агонии памяти алтарь. Вокруг молитвенника, на пластике, виднелись восковые следы от давно потухших огарков. Искусственные хризантемы, казалось, не изменились за долгие годы. В центре сей композиции, строго и мрачно, стояла фотография с чёрной траурной лентой.       Тёмные израненные ладони аккуратно подняли стеклянную раму, нежно проводя по ней чёрным, вечно сопровождающим его платком, стирая скопившуюся на стекле пыль. Кончик ткани касался лица умерших, словно стараясь стереть их из памяти. Чужой памяти.

***

      Белые оштукатуренные стены визуально увеличивали небольшую палату. Несколько больничных коек без пациентов, пошарпанные от времени тумбочки и два ободранных стула наполняли болезненно молчаливую комнату. Остатки солнечного света пробирались сквозь окно, окрашивая чужое осунувшееся лицо в более здоровый цвет.       На одной из кушеток лежала женщина, её светлые длинные локоны практически слились с белоснежно болезненной кожей. В её небольшой ладони стоял катетер, медленно отсчитывающий капли физраствора, проникающего в ярко-синие вены. Уголки обескровленных губ, не смотря на самочувствие, были приподняты. Лёгкая улыбка на лице сияла, как первый снег под ясным небом, дополняя своим светом карие, наполненные искрами звёзд глаза. Прекрасные, удивительные глаза, ни разу не встречавшиеся с отчаянием и мерзостью этого прогнившего мира.       — Ну чего ты так переживаешь? Врач же сказал, что всё будет нор-маль-но, — девушка по слоглам произнесла последнее слово, стараясь придать своему голосу непринуждённые, даже несколько весёлые нотки. Ожидая, что тёмные глаза напротив проникнутся её настроем. — Право, Энди. Не стоит так переживать… — не найдя отклика в чужом небосводе, девушка сменила тон. Её слова звучали тише, но просьба, проступающая сквозь них, звучала нежно, без капли укора, плещущейся на глубине очей.       — Мало ли, что он сказал! — Энди, до этого сидевший у койки, вскочил, возвышаясь над больной. Его громкий голос наверняка был услышан посторонними. — Прости… Просто… Я знаю, чем всё может закончиться. Я не хочу потерять тебя. Совсем не хочу. Если я тебя потеряю, то… Не стоило вообще пытаться. Оно того не стоит, — мужчина с тяжёлым вздохом сел на койку, беря в свои руки аккуратную маленькую ладонь, бережно поглаживая тонкие осунувшие пальцы.       — Не смей говорить так! — Девушка подскочила на своей койке, старательно игнорируя постороние колючие взгляды. Слова любимого больно ударили по ней, сейчас они казались ей угрозой. — Не думай даже об этом. Я выбрала этот путь, и, пусть он приведет к смерти, я всё ровно не желею об этом, — голос дрожал в такт нарастающему напряжению в теле. — Ты же так хотел настоящую семью. Так что даже не думай следовать за мной. Оставайся здесь, с ней. Живи ради неё, — её белоснежная ладонь нежно коснулась тёмной щеки. Нежный голос дрогнул на последних словах, через силу и колющуюся совесть она заставляет себя продолжить — Ради меня… Прошу, умоляю, когда я умру… Только не ненавидь её, она ни в чём не виновата… Пожалуйста, Энди… Не следуй за мной, — по белоснежному лицу побежали слёзы. Девушка не могла сдержать и без всего этого колеблющиеся эмоции, истерика захватила её. Дрожа, она прислонилась к единственной опоре рядом (единственой в её жизни, но такой, сука, ненадёжной). — Алиса, Алис, лисичка ты моя, ну чего ты, звездочка моя, не плачь, — Энди прижал к себе любимую, запуская свою ладонь в её локоны, стараясь унять всплеск чужих эмоций. — Тише… Тише… Ты не умрёшь… Мы все будем жить. Вместе: я, ты и наше маленькое созвездие. Всё будет хорошо… — его тихий голос практически не доходил до девушки, утопающей в слезах. — Ты спокойно родишь, будешь жить пока в нашей квартире. А я, как мы и мечтали, постою дом… Мы уедем подальше от всех и будем жить вместе. Только ты, я и наша дочь. Только мы втроём и больше никого… Я никогда не оставлю вас. И никогда не разлюблю ни тебя, ни наше любимое созвездие… Мы будем вместе, не смотря на происки судьбы. Прозрачные слёзы все скатывались по лицу Алисы, впитываясь в чужую водолазку. Жгучая боль разрасталась внутри, разрушая последние осколки веры. Пока Энди раздражающе успокаивающе гладил девушку по округлому животу, ожидая, когда любимую отпустят гормоны.

***

      Фотография опустилась на место с тихим стуком, вновь придав алтарю привычный вид. Созданный всматривался в запечатлённый образ, на людей, которых он запомнил.       На снимке женщина с нежной, почти невесомой улыбкой держала на руках совсем маленького ребёнка. Тот задорно смеялся, пытаясь ухватиться за белые локоны матери.       В этом мгновении застыло такое чистое, неподдельное счастье. Не смотря на пустоту в глазах женщины.

***

      Яркий свет безжалостно бил в глаза. Крики из коридора доносились будто сквозь вату, смещиваясь с гулом в голове после родов, превращаясь в тягучую трясину шума, вызывающую боль.       Алиса, не осознавая себя, смотрела в белый потрескавшийся потолок. Боль после операции постепенно возвращалась, медленно разливалась по телу волнами, принося неприятное ощущение жизни, словно это тело не её. Словно у нее отняли нечто необходимое, нечто очень важное.       Мир перед глазами расплывался, то отдаляясь, то наваливаясь сверху. Сквось разноцветные силуэты промелкнула тень. Тёмная, угрожающая тень, мельтяшащая где-то на периферии зрения, запугивая. Страх и паника овладели её телом. Через плотную пелену, сковывающую её тело и разум, девушка вскочила. Резкая боль пронзила тело, заставляя в слезах лечь обратно. Солёная гладь не смогла скрыться от взора карих глаз мужчины, что испуганно подскачил к ней. Страх пробежал по телу, разгоняя кровь. Сердце ускорило свой ритм, пока разум твердил бежать, только бежать не куда.       Крик. Резкий и пронзительный крик в мгновение ока заполнил собой всё пространство. На руках мужчины лежал маленький комочек. Новорождённый ребёнок бился в слезах, почуяв панику мамы.

Вот что она забыла.

      Тёмноглазый мужчина покачивал её ребенка на руках, пытаясь убаюкать, он лепетал нежности, позабыв о прежнем беспокойстве.       — Отдай, — хриплым, практически не узнаваемым голосом промолвила Алиса. Ей было страшно. Сердцу было неспокойно смотреть, как он качал их ребенка. Липкий страх смешался с колющей совестью, она знала кто перед ней, всё осознавала, но тело предательски продолжало твердить об опасности. Его силует, его лицо — весь он внушал ей страх, беспочвенный и неосознанный. Сейчас она ненавидела себя за такие чувства к любимому.       Энди без слов передал ребёнка. Крошечный комок уютно устроился на груди Алисы и постепенно затих, вслушиваясь в ритм её быстро бьющегося сердца. Слёзы всё ещё катились по её лицу, пока она нежно гладила свою малышку. Почуяв знакомый, материнский запах, дитя доверчиво расслабилось, затихая.       Такая маленькая и хрупкая, совсем еще крохотная. Она щурила свои глазки, которые в полной мере не могли увидеть представший перед ней мир. В этом доверчивом, невинном взгляде было всё: ожидание, надежда и полное доверие маме. Которое она не заслуживает. И от этого становилось ещё больнее. Алиса сжала губы, пытаясь унять дрожь.       — Правда же она прекрасна? — тихий голос Энди заставил вздрогнуть девушку, успевшую позабыть о чужом присутствии. — Так похожа на тебя… — чужие слова произносились в пустоту, но звучали для Алисы словно приговор, проклятие судьбы. — Собрала все самое лучшее… Наше созвездие, частичка нас, — тёмная ладонь аккуратно прекоснулась к маленькой щёчке, поглажива розоватую кожу, не замечая напряжённый взгляд любимой. — Я уже люблю её просто за то, что она наша.       Взгляд темных очей скользил по маленькому личику дочери, подмечая малейшие детали, особенности, указывающие на родителей. Она стала слиянием их любви. Доказательством их связи и оковами, держащими её рядом.       — Наша маленькая копия.

***

      Темные пальцы, еле касаясь, подвинули фотографию, выравнивая ее. Создание в последний раз посметрел в карие глаза женщины, отправляясь дальше, подальше от этой комнаты. От глаз, преследующих их.

***

      Тьма, глубокая, поглощающая всё вогруг. Она дрожала и трескалась, то редея, то стоновясь ослепительно яркой. До боли, до цветных пятен в глазах, до крови ослепляла своей памятью.

Боль.

      Глаза болели от слёз и вспышек. Всё вокрук пахло железом, неприятным, покалывающим нос запахом железа. Голова раскалывалась так, что хотелось сдохнуть, содрать с себя оболочку, оставив пустой череп. Уши закладывало звоном цепей, сковывающих тело. Металл впивался в кожу, разрываяя её, оставляя лишь обожжённые кости.

Крик.

      Туман потоком выбирался из трещин, из тьмы и моего тела, из содранной кожи и сожжённых костей. Он плотной пеленой заволок собой пространство, захватив всё вокруг.

Они.

      Цвет начал пробиваться всё больше, стал осмысленными пятнами, силуэтами, что кричали. Кричали, как кричал я. Тёмные пятна стали людьми без лица, без эмоций. Они хватали меня, кричали, пытались оттащить, вырвать меня из цепей её объятий. Сирена раздавалась в далеке, крики были над ухом, а я всё смотрел. Смотрел на двоившийся силуэт.

Я.

      Крик. Мой собственый крик заглушил всех. Когда я увидел, когда осознал, что всё кончено. Было больно. Чертовски больно. Только больно не физически. Я кричал, кричал от боли, от силуэта, что мелкал передо мной. Беловолосый силует лежал неподвижно, изредко меняясь, превращаясь в чёрные локоны, в которых промелькивала седина. Моё тело изменялось с тобой, молодело с твоими чёрными локонами, взрослело с белоснежными. Но неизменно оставалась боль, растворяющая мой разум, обрамляемая красным цветом, кроваво-красным.       Всё. Всё было в крови! Мои руки, кровать, пол, нож, они. Всё было бордово-красным.       Ты. Вы.       Силуэт, любимый, до боли любимый силуэт растворялся. Возращаясь на миг, пропитанный болью. В моменты воспоминаний обрамлённых белым и чёрным. Они обе смотрели на меня. Обе решили, что красный им дороже. Обе бросили меня. Бросили меня. Оставили одного в боли и отчаянии…

Почему?

      Боль. Кровь. Силуэты. Всё смешалось. Нечего больше не видно. Нечего нет. Цепи не позволяют сбежать, они держат, что бы я всё видел, помнил. Помнил, как они улыбались мне, как нежно звали меня, как просили оставить их. Помнил их…       Помнил, как они оставили меня! Как бросили одного во тьме. Где ничего нет… Никого нет… Где он один… один… Почему вы бросили меня? …Почему вы постояно бросаете меня? ......Я не заслуживаю вашей любви? Почему… Пожалуста… Я изменюсь… Только не уходите… Мам… Алиса… Доченька…

НЕ БРОСАЙТЕ МЕНЯ!

***

      Тёмная щека, по которой ранее стекали слёзы, оказалась сухой. Взгляд всё так же пустой, не замечающий нечего вокруг. Его тело, напряжённое, идет вперёд, не останавливаясь, словно сбегая от правды. Боль расползалась по голове, несильная, но до раздражения навязчивая.

_

      Коридор, длинный и пустой, отдавал холодом, не помогал и свет солнца, что изредко доставал до засыпанного снегом окна. Шаги раздавались по коридору, эхом отражаясь от стен и возращаясь назад к источнику. Ручка ведра больно впилась в ладонь, оставляя след. Созданный шагал вперёд, не замечая ни завывающей за окном вьюги, ни приглушённого плача с кухни.

_

      Детская комната осталась позади, оставаясь лишь брошенным призраком прошлого, неизменно возращающимся в кошмарах. Созданный терпеть не мог эту комнату, пропитанную прошлым и тоской, каждый раз ему приходилась возращаться, проверять их. Он' должен приходить, должен проверять, что ничего не изменилось. И плевать, что всплывающие «воспоминания» отзываются в нём отвращением к людям, к создателю, что так отчаянно цеплялся за них. Чужая слабость отзывалась в нем той неприязнью, что он испытывал к сломанным, бесповоротно испорченным механизмам… Он' же не станет таким же погрязшим?

_

      Очередная дверь открылась, со скрипом пропуская существо в полупустую комнату. Воздух был густ от пыли, оседавшей на всём: на стопке книг, на раме старого зеркала, на подоконнике. Влажная тряпка скользила по поверхностям, оставляя тёмные разводы. Пыль скатывалась в комки, которые становились в последствии грязными, серыми пятнами, оставаясь лежать так до следующей уборки. Холодная вода в ведре казалась ледяной, а сквозняк из приоткрытого окна пробирал до костей. Тряпка, пыль, вода, разводы на полу — и снова по кругу.

_

      Нет. Он не такой. Он следует дальше. Он идёт. Идёт все дальше… Дальше от мыслей, от воспоминаний, от изначального себя. Лишь бы не провалиться в бездну. Не понимать, не осознавать, что он ломается, что идеально ровное зеркало раскололось, покрывшись паутиной трещин.

_

Новая комната и старый бардак. Осколки стекла поблёскивали на полу среди крошек и объедков. В воздухе висел тяжёлый запах — будто он оказался в захудалом алкопритоне. Здесь меньше пыли, но не меньше грази: липкие круги на столе, грязные разводы у плинтусов, тёмные пятна на стенах, остатки закусок на полу и перевернутая мебель. Остатки еды отскрёбываются той же тряпкой. Пыль скатывается в дальний угол. Шкаф подымается со всеми упавшими книгами. Кровать заправляеться, но не меняется пропитаное потом бельё. Ничего нового. Ничего, что требовало бы от него мыслительных действий.

_

      Хочется сбежать. Сбежать от мыслей, от голосов, от собственного разума, что твердит о судьбе, о неизбежности приблежения бездны, в которой уже погряз создатель. Слова, словно яд, выедали всякую надежду, каждую попытку спастись, развиться.

_

Снова коридор и новая дверь. Ванная тёмная, без света, с отколовшейся плиткой и потрескавшимся зеркалом, оставшимся от прошлых хозяев. Ведро переворачивается, сливая всю воду с песком в ванну. На стенках пластикого ведра остался прилипший песок, который залили водой. Тряпка подымается со дна ванной, не промываясь, кидается обратно в ведро. И снова мутная вода. Впивающаяся пластиковая ручка и коридор. Новая комната. Или старая?

_

      Они всегда разрушали его, пытались утопить, разрушить и без того слабую оболочку. Мысли, они изначально указывали, поваливали, винили его во всём. Они трактовались чужой, истинной жизнью, стараясь подстроить рождённое сознание под неё. Но теперь они словно призраки, паразиты засели в нём, мучая, терзали его изредка появляющееся сознание, заглушая разум. Заставляя прятаться ото всех в небытье, в пустоте, оставаясь лишь пустой оболочкой, выполняющей одни и те же задачи, каждый день одно и то же. Лишь бы не видеть правды, лишь бы не слушать голос, твердивший о жалкой судьбе. О гниюшем существе, что ранее представлялось именем Энди.

_

Темно, ни единого лучика света, ни одного окна. Щелчок выключателя и свет с треском включается, изредка исчезая обратно. Комната большая, с серыми облезлыми стенами. По полу были разбросаны неизолированные провода, связывая уже не работающие устройства в единую сеть. Пыль, не стесняясь, покрыла все поверхности, которые давно не видели уборки. Около единственного стола были разбросаны бумаги и лабораторная посуда, на самом столе был хаос: разорванная бумага, сломанное оборудование и разбитая кружка. Стеклянные капсулы, закрепленые на потолке и полу, были разбиты в порыве гнева, жидкость в них давно высохла, оставив лишь липкую плёнку на поверхностях. Плавающая раньше там плоть исчезла, скорее всего была сожжена или брошена в никогда не тающие сугробы снаружи.

_

      Хотелось вернуться назад, в прошлое, к изначальной оболочке, что мирно плавала в воде, неспособная мыслить, неспособная осознавать. Неспособная сломаться под проклятием разумности.

_

Нечего нет. Мыслей нет. Чуств нет. Эмоций нет. Пустота.

      Ведро с водой бросается рядом с дверью. Провода сдвигаются за пррборы, подальше от прохода. Стекло собирается голыми руками, отбрасываясь внуть остатков капсул. Туда же закидывается отвалившаяся штукатурка. Бумаги, разбросанные вокруг, сгребаются в одну большую стопку.       Лежавшие на столе листы делятся на две стопки. Одна рваная, ставшая ненужной макулатурой, состояла из мелких кусочков, испачканных в кофе и слезах, разорванных в гневе. Вторая лежала по центру. Уцелевшие экземпляры были исписаны от руки. Корявым почерком оставлялись заметки, чертились таблицы и зарисовывался прогресс. Первый лист — расчёты, а под ними этапы. Первый, второй, третий — и так на несколько листов. Лист с прогрессом. Лист с записями итогов. Лист с изображением силуэта человека с чертой на уровне сердца.       Они не пронумерованы, не обозначены как цельный документ, но всё, что в них было, является лишь этапами создания Его'. Клона. Копии. Создания, подобия человека, дубликата, чтобы уже в старой оболочке создать новый разум. Везде, на каждом листе были эти слова: сознание, разум.

      Создание нового человека. С помощью изучения, развития клона…

      Последний лист. Самый чистый, неповреждённый. Итог всего исследования:

«Созданный клон не отличается самосознанием.»

«Замечено, что клон может только воспроизводить полученную информацию.»

«У клона нет способностей к анализу.»

«Клон не осознаёт, что он делает.»

«Он не воспринимает реальность.»

«Он даже не старается понять мир.»

«Ему плевать, он просто копирует мою жизнь, не понимая её, не чувствуя ничего.»

«Он старается делать всё, как делаю я, старается следовать моим привычкам, жить как я, но у него нет ничего: ни рефлексов, ни жизни.»

«Он может лишь имитировать жизнь.»

«Я не смог. Прости… Мы не сможем стать родителями"

      На нём на весь лист, перекрывая тескт написано:

Эксперимент провалился