Что такое личность?

      Сквозь потрескавшееся стекло небольшого окошка пробивался тусклый, приглушённый старыми тряпками свет восходящего солнца. Расеянные лучи робко проникали в комнатушку, словно не решаясь нарушить вечное забвение памяти, покоящейся под слоем многолетней пыли.       Среди облезлой штукатурки, заброшенных остатков прошлого и разбитой истории жизни, существовал он' — оболочка чужой жизни, насильно выдернутая из небытья родной утробы-капсулы, ставшей тесной для физической плоти. Его нынешняя участь — сосуществовать с подобными ему ошибками, перечившими выстроенной создателем судьбой.       Созданное наукой тело, некогда бывшее смыслом чужого существования, теперь вынуждено коротать свои дни в захудалой кладовке, среди таких же отбракованных творений.       Его' изнеженная, искусственно взращённая в капсуле плоть сейчас брошена, словно изорванная ткань, на этот потрёпанный матрас с пятнами неопределимой природы: кофе, кровь или просто отметины времени. Он' лежал здесь, в дальнем углу коморки, не смея поддаваться своему желанию раствориться в спасительном небытье. Серые дрожащие пальцы судорожно вцепились в пропитанную мерзким запахом ткань, царапая её огрызками ногтей, скопированных с чужого полотна.       Его слабое, измученное тело отвергало рой мыслей, что, подобно голодным зверям, выедали сознание, проникая вглубь, по венам, жаждая забиться в самую глушь. Туда, где не достать, где зуд становится нестерпимым, где нет возможности сопротивляться зову.       Мысли, мерзкие, настойчивые, словно крысы, пробирались к нещадно бьющемуся в панике сердцу, вынуждая побелевшие пальцы ослабить хватку. Они, словно паразиты, подчинившие тело, навязывали путь, по которому он вынужден идти, повторяя из раза в раз одни и те же действия, одну и ту же судьбу.       Не чуствуя обмёрзлых ног, обмотанных в найденное тряпьё, Созданный, повинуясь неопознанному импульсу, поднял своё тело. Пошатываясь, он шагал. Медленно. Неспеша. Переставляя ноги, одну за другой. Левая. Правая. Левая. Правая… Правая не так. Не правильно… Молчи.       Как будто ребёнок учится ходить: неуклюже, дрожа, хватаясь за предметы, боясь упасть. Вот только он' желал этого падения. Падения в исток, от которого удерживала лишь шероховатость стены, прошупываемая обескровленными подушечками пальцев.       Дверь. Коридор. Санузел. Нечего более. Один путь — одна цель. Незачем задумываться о большем. Нельзя задумываться… Не хочу слышать нас. Щелчок.       Тусклая лампочка, подрагивая, осветила убогое пространство ванной комнаты, бросая неровные тени на облупленные стены. Холодный свет проявлял каждую трещину на полу, каждый скол на плитке, по которой осторожно ступали вечно израненные ноги, прикрытые лишь старым тряпьём.       Глухие шаги остановились у истрескавшегося зеркала, висевшего здесь ещё со времен первых хозяев. Оно видало многое, но даже эти холодные стекляшки сотряслись под мерклыми глазами пришедшего.       Его лицо осунулось, приобрело нездоровую серость. Все проведеные без сна ночи отразились на нём, создавая всё больше изъянов (особенностей?), отдаляющих его от истока. Сероватые, просаленные волосы нелепо липли к лицу, не скрывая вырвавшееся наружу отвращение к своей оболочке. Неправильный, неспособный, бездарный, безжизненный. Он жалок. Даже зная, в чём его ошибка, он не мог её исправить. Он словно шестерня, так и не вставшая в зацепление, навсегда застрявшая в холостом ходу.       …Бессмысленно.       Сердце бьётся в грудной клетке, стараясь пробить её оковы, разорвать на части пульсирующие в ритм вены, лишь бы перекричать разум. Дрожащие губы, словно нехотя, приоткрываются, выпуская резкий поток воздуха, возобновляя процесс дыхания в организме. День только начался, а он (тело) уже устало. Слишком много для слабого организма, необходимо возобновить процесс, вернуться к проложенному циклу.       Тёмная ладонь крепко сжалась на корпусе зубной щётки, лежавшей до этого на разбухшей от влаги полке. Мурашки прошлись по холодной коже, прорываясь изнутри. Тёмный, пустой взгляд был приковон к ладони, сжавшейся в кулак. В какой момент старый, пожелтевший пластик оказался в его пальцах? (Почему не знает? Почему не помнит? Почему Ты не проконтролировал это?!)       В глазах зарябило, разноцветные пятна мерцали перед ним, вызывая колющую боль в висках. Дыхание спёрло, а по телу прошлась режушая дрожь, проникающая вглубь, задевая нервы. Больно. Ноги еле держали дрожащее тело, устойчивость придавала лишь рука, вцепившаяся в бортик раковины. Кому? Голова гудела, хотелось приложиться об стену, лишь бы забыться. Телу. Ладони сжались, вызывая хруст в старом пластике. Лжёшь. Собственные ногти, грязные, неухоженные, впились в кожу, желая проткнуть руку насквозь. Болит. Хочется сбежать, вернуться обратно в свою коморку, исчезнув в пыли, стать забытым. Нет. Лишь бы не слышать, не идти по тропе, прописанной ему с момента создания. Не лгу. Он' не способен так жить, он не знает, как жить. Не лжёшь — заблуждаешься. Крупицы сознания, формирующие его разум, не могут удовлетворить цель его создания. … . Ему незачем существовать, незачем бороться. Больно?.. Он уже является провальным проектом. Больно. У него нет сил сражаться за облик жизни. Кому?.. Ему не за что держаться. Мне.       Зубы сомкнулись на собственной губе, разрывая и так израненную плоть. Выступившая кровь осела металлическим привкусом на языке. Голова звенит, белый шум, как помехи в старом телевизоре, перекрывает всё. Позволяет забыться в фоновых звуках. Сконцентрироваться только на боли, на физическом аспекте его нахождения здесь. Ничего более не существует, ни мыслей, ни мнения. Он создан, чтобы жить, не просто существовать, остальное не важно (не важно, что подменил определения). Не важно. Сейчас есть только звук. Только выверенный порядок. Слишком много времени было потрачено на простые утренние процедуры. Необходимо двигаться дальше, вперёд, как требуется, как показали, как научили.

***

      Лепестки пламени неспешно поглощали древесину. Треск щепок разносился по полупустому залу, словно стремился докричаться до кого‑то, убедить: он ещё может дарить тепло. Но поджигатель оставался холоден к созданной картине. Камин зажжён не для тепла, не для рябящего шума и тем более не для красоты. Он горит без конкретной цели, без необходимости. Он горит, чтобы не быть забытым, просто чтобы напомнить: он существует.       Худощавая фигура сидела в кресле, словно пытаясь раствориться в полумраке — будто не он зажёг камин. Исцарапанные ладони нервно сжимали книгу, кончики пальцев машинально скользили по позолоченной надписи: «Сущность вселенной и её параллельность».       Пожелтевшие листы были исписаны чужими заметками, глядевшими на него с презрением, словно надзиратели. Строки бегут перед глазами, сменяя друг друга, буквы звучат в мыслях, не складываясь воедино. Он читает текст, не воспринимая его.       Просторная комната гостиной давила на него. Хотелось немедленно уйти, забиться в укромный уголок — как кот, ищущий безопасность в тесноте. Противясь ошибочным желаниям, он продолжает быть здесь, неоднократно просматривая один и тот же текст раз за разом, день изо дня, минуту за минутой, лишь бы быть правильным — выполняя возложенную на него задачу, чтобы оправдать своё, более ненужное, создание. (В этом же ещё есть смысл? В моей жизни есть смысл?).       В глазах жгло, расфокусируя и без того неспособный к концентрации взгляд. Прозрачная пелена слёз заволокла зрачки, скапливаясь в уголках век, грозясь сорваться следом за соскользнувшей из рук книгой. Нет, и так много проблем, ни к чему бессмысленные слёзы поддаваться ошибкам оболочки. Ладони трясутся, ноги прижимаются к телу, стараясь стать одним сплошным комком тёмной массы, которой не стоило появляться. Надорванный и слабый — таким Он не должен быть. Он должен быть правильным, быть разумным существом, быть жизнью, быть человеком… Почему он не может быть нормальным?..

Нормальное создание — не имеет изянов.

Нормальное существо — не подводит.

Нормальный разум — не доводит.

Нормальная жизнь — не добивает.

Нормальный человек — не стабилен.

      Дыхание, сначала неровное и рваное, постепенно становилось ритмичным. Глубокие вдохи наполняли лёгкие тёплым воздухом, отвлекая внимание своим размеренным ритмом. Слёзы не успели скатиться с лица. Упавшая книга вновь оказалась в ладони. Вечно холодные ступни опустились на грязный ковёр. Всё вернулось на свои места, словно ничего и не происходило.       Он по-прежнему сидит в гостиной.       Он по-прежнему изучает книгу.       Он по-прежнему постоянен…       Он по-прежнему стабилен…?(Стабильность…) ****       Темнота. Боль. Шаги. Три константы его нынешнего бытия. Шаг. Ещё шаг. Голова раскалывается, в горле — пустыня. Шаг. Дрожь. Тело тяжёлое, совершенно чужое, ненужное, забытое. Мрак. Боль. Громогласные спутники его жизни, замолкающие лишь под литром градуса.       Энди с тяжестью шагает вдоль стены коридора, дрожащими руками хватаясь за побелку стены, пачкая руки в белизне. Его оголённые ступни касаются раскалённого паркета, мельтешившего перед затуманенным взглядом, словно развеселённая наркотой девка на пилоне. Простирающийся коридор, по которому эхом разносятся липкие, противные шаги, — точное олицетворение его пустой жизни, такой же медленной и бесцельной. Пропитой в алкоголе, проданной надежде, проигранной одиночеству жизни.        Тусклый свет находит его побитое тело в конце существования пути. Гостиная, больше похожая на пустующую кладовку, встретила Энди звуком горящего дерева. У камина, в кресле цвета не то крови, не то вина таился его провал, оплошность, стоившая ему более тридцати лет жизни, дефект, что перечеркнул всю надежду… Всё его существование.       Потухшими глазами старик наблюдал, как создание продолжало имитировать жизнь. Тонкие, тёмные пальцы вращали покусанный чужими стараниями карандаш. Грифиль, наточенный до остроты скальпеля, ни разу не коснулся пожелтевших листов. Тёмные глаза скользили по строчкам книги «Смерть — как принцип мира», но ничего не видели в их глубине. В них не было ни проблеска мысли, ни искры чувства, лишь бездонная пустота, взиравшая на текст, но не воспринимавшая его. Страницы перелистывались, текст продолжал свой ход, буквы складывались в слова, слова — в предложения, но читатель оставался слеп. Замысел, который автор так трепетно выписывал, прошёл мимо, не задейсвовав никакой мыслительный процесс. Текст отпечатался на подкорке сознания, но остался лишь бессмысленным набором букв… Таким же бессмысленным оказалось его сотворение.       Энди сжал ладони, проходясь обрубками ногтей по стене, соскабливая с неё побелку. Ногти впивались в обожжённую, дряхлую кожу. Внутри разрасталось раздражение — оно скользило под кожей, словно щупальца, оставляя за собой едкую слизь, разъедающую изнутри.       Хотелась кричать, разнести вдребезги эту чертову комнату, устроить пожар, разбить завешанные зеркала, схватить осколок и, не замечая крови, вырезать на чужом лице звёзды. Лишь бы больше не видеть его, не смотреть в эти глаза, не видеть более своих ошибок, свою слабость. Остаться наконец-то одному, избавившись от оков, держащих его в реальности. Цепь, заставляющая его в безысходности искупать вину. Его' молчание — напоминание, приговор его жизни выживания.       Но смерть не прикоснётся к ним, не посмеет облегчить их существование. Как бы Энди ни жаждал чужой кончины, он не посмеет лишить своё творение дарованной жизни.       Старик не сможет облегчить чужое бытие, он слишком эгоистичен для этого. Смерть — это то, о чём мечтает Энди, но то, что никогда его не достигнет по собственной воле.       Раз ему суждено выживать, искупляя свой грех, расплачиваться за немощность перед лицом судьбы и за ту роковую ошибку, то пусть и Он' продолжит жить. Пусть живёт — как вызов судьбе, как стремление вернуть счастье, как отчаянная попытка жизни… Которая, впрочем, всё больше напоминает изощрённую пытку.

Какой же он жалкий

Какие же мы жалкие

      Разочарование не может отпустить его, оно пробиралось везде, заставляя плестись дальше, в глубь дома, коротать своё время в алкоголе. Разочарование во всём: в ошибке, в судьбе, в мире. Разочарование в самом себе — это то, что его гробит.       Кухня сохранила почти первозданный вид: ни следов жира, ни повреждений на фартуке. Лишь пыль, густая и нетронутая, словно застывшая во времени, покрывала все поверхности ровным слоем.       В воздухе витало одиночество — тяжёлое, как грозовые тучи. Оно сопровождало седого мужчину, пока он брёл к дальним ящикам.       Скрип старых петель, и тусклый свет озарил ряд бутылок со спиртным. Стекло тихо звякнуло, когда старик провёл по нему рукой. Тёплая на ощупь поверхность, несколько тяжёлых шагов — и вот перед ним стол.       Энди без сил опустился на стул, с глухим стуком поставив открытую бутылку с прозрачной жидкостью на деревянную столешницу. Не в силах больше держаться, он уронил голову на стол.       Мысли диким зверем набросились на него, раздирая сознание. Острыми зубами впивались в плоть, медленно и рвано отдирая от него куски, оставляя лишь голые, изломленные кости — представляющие его боль, его истинное существо. Существо не гениального ученого, а сломленного жизнью студента.       Он всего лишь пустышка, решившая, что может тягаться с мирозданием, являясь лишь сломанным подобием человека. Одна ошибка — и всё кончилось, он сломался окончательно, безвозратно, утопил себя в алкоголе, откинув в пропасть все выстроенные установки.       Он недостоин дышать этим воздухом, ступать по земле, занимать чужое место. Зачем он цепляется за жизнь? За мнимый шанс, которого никогда и не существовало? Зачем продолжает лгать самому себе, выстраивая иллюзии там, где давно осталась лишь голая, беспощадная правда?       Он — ничтожество. Пустое место. Бесполезное существо, растратившее остаток дней на призрачную надежду, на выдуманный шанс искупить вину, восстановить то, что необратимо разрушено.       Каждый его вдох кажется предательством. Каждое биение сердца — насмешкой судьбы.       Так невозможно продолжать. Ему незачем продолжать. Ничего не получится. У него попросту нет времени. Нет сил. Нет смысла… Лучше бы он умер. Погряз во тьме вместе с ними… Возможно ли закончить всё?

Непозволительно

      Капли холодного пота потекли по коже, огибая гусиную крапинку. Страх, иррациональный, бессмысленный, но до ужаса кошмарный, предстал перед глазами, обрамляясь голубыми очами. Нет. Нельзя умирать. Нельзя. Он должен жить. Он не сможет взглянуть им в глаза. Ему запрещено даже думать о смерти.