Where Gods Come to Die

Гримёрка после концерта — это всё равно что камера хранения забытых чувств: свет ещё не потух, лампы у зеркала горят тускло, теплом, которое не греет, только обнажает каждую каплю пота, каждый сдвиг взгляда. Юнги заходит первым, не торопясь, и садится в кресло, чуть развалившись, как будто от концерта не осталось сил, хотя в теле ещё гудит сцена — не песнями, не светом, а напряжением, которое сжимается в паху, тянет вниз, раздувает дыхание, делает кожу чувствительной, как открытые нервы. Его кожаные штаны натянуты на бёдрах, липнут к влажной коже, молния чуть расстёгнута, но это не небрежность — это преднамеренность, как будто сам воздух должен догадываться, что под этой кожей что-то пульсирует. В этот момент заходит Чимин. Он весь в сцене — глаза подведены, чёрные, как ночь перед бурей, волосы влажные, словно после дождя, майка под курткой прилипла к спине, а кожаные штаны обтягивают ягодицы так, будто сшиты из вожделения. Он ничего не говорит, просто встаёт у двери, закрывает её и поворачивает ключ, и в этот момент Юнги наконец смотрит. Не поворачивает голову — только взглядом, будто лезвием по позвоночнику. Тот самый взгляд, от которого Чимин чувствует, как внутри поднимается дрожь, не страх, не подчинение — желание быть впущенным. Не в комнату. Внутрь. Он ничего не говорит, просто встаёт у двери. Щелчок — как последний знак. Юнги смотрит. Только взгляд. Без жеста, без слов. Резко, будто кулаком по воздуху. Чимин ловит этот взгляд и не отводит. Стоит, как есть: потный, с мраком в глазах, в чёрной коже, в дыхании на разрыв. Они молчат. Плотно, густо. Только гул крови в ушах. И тогда Чимин чуть прикусывает губу, не глядя вниз, только в эти чёртовы глаза. — Ты слишком долго смотришь, — говорит он. Юнги усмехается — не губами, а дыханием. Его взгляд сдвигается чуть вбок, скользит по телу Чимина, не скрываясь, не извиняясь. Он не просто смотрит — он трогает, ласкает, срывает. Расставляет ноги шире, и кожаные штаны натягиваются, издавая сухой, нервный треск — как удар плети по тишине. И Чимин трескается вместе с ним, будто что-то внутри, хрупкое, но ядовитое, дало первую трещину. Из-за стены доносится смех, голоса, пьяная эйфория. Вся команда бурлит, ликует, живёт, а здесь — тишина, настолько интимная, что даже звуки снаружи кажутся вульгарными. Здесь — не радость. Здесь — напряжение, как перед взрывом. Как перед падением на колени. Как перед тем, как назвать своё имя вслух, а потом позволить его забыть. Чимин чувствует, как ткань давит на вставший член, как сердце выпрыгивает не из груди, а вверх, к горлу, перекрывая воздух. Смотрит — и теряет опору. Юнги сидит, как царь в исповедальне, грудь его едва вздымается, волосы липнут к скулам, и в этом лице — истощение и голод одновременно. Он похудел. После армии тело его стало острее, как нож, затачиваемый по внутреннему лезвию. И в этой худобе — всё ещё сила. Всё ещё та самая мягкая, грязная власть, с которой он не берёт — он ждёт, пока ты сам подползёшь. Чимин не знал Юнги, которого он бы не хотел. Он вспоминает — 2019. Тогда взгляд. Карие глаза, в которых будто всегда что-то прячется. Юнги тогда смотрел на него дольше, чем позволено. Не очевидно, не в открытую, но достаточно. Чтобы потом, в темноте, Чимин закрывал глаза и чувствовал этот взгляд там, на шее, между лопаток, внутри. Смотрел на его губы и думал: как это будет, если он скажет моё имя не как друг, а как собственность. Но Юнги — не из тех, кто просто говорит. Он смотрит. Он ждёт. А когда приходит момент — он становится не тихим. Не закрытым. А грязным. И Чимин знает это. На своей коже. Он знает, что стоит Юнги сказать хоть одно слово, дотронуться пальцами — не к телу, а к мысли — и ты тонешь. Без воздуха, без спасения. Он утонул. Не в любви — нет. Это не про цветы и обещания. Это про навязчивую идею. Про то, что этот человек — как кислород в комнате, и если он уйдёт, ты просто перестанешь дышать. Это страх. Это зависимость. Это поглощение. Юнги не двигается. Он сидит в кресле, откинувшись, руки разложены по подлокотникам, как будто сам он — не человек, а трон, и Чимин входит не в комнату, а в святилище. Свет ламп над зеркалом режет тени — резкие, жесткие. Всё выглядит неправильно: слишком ярко, слишком близко, слишком реально. После концерта всё тело гудит. Но не от адреналина — от того, что осталось недоданным. Не завершённым. Они не сказали друг другу ни слова после финального поклона. Просто шли рядом по коридору, как молчаливые фигуры в одном сне. Он не стал говорить. Не стал тянуть время словами. Только встретился взглядом — и начал двигаться. Он не снял ботинки. Не должен. Эти массивные подошвы, тяжёлые, будто прибитые к полу, дают ритм движениям. Кожаные штаны скрипят при каждом повороте бедра, туго натянутые на ягодицах, между ног. Верхняя часть тела скрыта под курткой, с цепями, с кольцами на пальцах, в майке, уже тёмной от пота. Он — не танцор. Он — воплощение сцены. Сцены, что сошла вниз, в плоть, в комнату с зеркалами и дрожащими стенами. Он начинает с медленного движения плеч. Они соскальзывают, будто крылья, будто груз вины. Куртка не падает сразу — он держит её на локтях, чуть приоткрывая грудь, ключицы, шрамы от микрофонного пояса. Двигается мягко, но с силой, как будто каждое движение — попытка ударить кого-то красотой. Юнги не говорит. Но в его глазах — пламя. Жгучее, неподвижное. Он сидит, и его взгляд давит, медленно, как пальцы на горле. Он смотрит так, что кровь в Чимине сгущается, как мёд на солнце. Он сидит — в тех же чёрных кожаных штанах, пот струится по шее, волосы липнут к вискам, а губы чуть приоткрыты, будто он жаждет, но держит себя. Чимин разворачивается к нему спиной. Куртка падает. Шумно. Тяжело. Как броня. На нём остаётся только майка — тонкая, прилипшая, полупрозрачная. Она вырезана так, что видно весь изгиб спины, мышцы, лопатки, двигающиеся под кожей, как дикие звери. Он выгибается. Так, как может только он. Как будто танцует для кого-то, кто не имеет права прикасаться. Он снова поворачивается. Подходит ближе. Теперь между ними — только несколько шагов, тугой воздух, натянутый, как простыни после бурной ночи. И он говорит. Низко. Хрипло. Прямо в этот воздух. — Я чувствую, как ты смотришь, хён. Ты всегда смотришь. Юнги чуть выдыхает, но не говорит, лишь еле заметно кивает. Показывая, что он тоже чувствует. Но не двигается. Потому что он — цель. Потому что этот танец — не просьба. Это доказательство желания. Чимин тянет майку через голову. Мягко. Без спешки. Она липнет, срывается с живота, с груди, и, наконец, падает на пол. И его тело — как отпечаток греха. Не идеальное. Живое. Смуглое. Напряжённое. С каплями пота, текущими по животу, к поясу штанов. Он обхватывает себя за запястья, руки за головой, будто сдаётся. Нет — будто предлагает. Он показывает, как может быть покорным, даже не опускаясь на колени. Он владеет собой — и именно это делает его опасным. Юнги щурится. Глаза его теперь — как сигаретный дым. Тепло, жжение, туман. Он расстёгивает кожаные штаны молча, но с вызовом, как будто сдирает с себя последние остатки роли, фан-сервиса, сцены. Только реальность — плотная, влажная, затхлая от пота и страсти. Штаны медленно сползают вниз, обнажая бедра, ягодицы — крепкие, напряжённые, как будто созданные не для одежды, а для хватки. Он не смотрит на Юнги, не ищет одобрения. Он знает. Он чувствует, как взгляд проникает в кожу, в мышцы, в суть. Как горячее лезвие, проходящее по позвоночнику. Он обнажён теперь. Полностью. Оборачивается. Не скрываясь, не прикрываясь. Его член стоит — твёрдый, пульсирующий, с каплей смазки, медленно стекающей по головке. Это не стыд. Это приглашение. Это откровение. Он подходит, один шаг, второй, и становится между разведёнными бёдрами Юнги. Их кожа не соприкасается — ещё нет. Но жар меж ними — как пар в храме, как испарина перед молитвой. И он садится. На колени. Мягко, медленно, так, будто входит не в позу, а в грех. Его ягодицы ложатся на бёдра Юнги, грудь касается груди, а пах — сжимается, напряжённый, возбужденный, но не тронутый. Лицо напротив лица. Дыхание в дыхание. Он — весь на нём. Власть отдана. Но не сломана. Он не ломается. Он дарит себя. Юнги не смотрит вниз. Не на член, не на грудь, не на вспотевшее тело, от которого идёт жар. Он смотрит только в глаза. Словно всё остальное — лишь оболочка, лишь жертва, а истина — вот она, в зрачках, в дрожи век, в пульсе под кожей. Он берёт Чимина за подбородок. Плотно, но не грубо. Как будто в этом жесте — приговор. — Ты грех, Пак Чимин, — шепчет он, и голос его — как ветер между рёбрами, как шрам на внутренней стороне бедра. — Который почему-то каждый раз выбирает меня. Чимин смотрит на него. Глаза блестят. На губах нет улыбки. Только дрожь. Он склоняется ближе. Миллиметры. Словно сейчас произойдёт поцелуй, но нет. Только шёпот в губы. Только откровение. — Потому что в твоей тишине бездна, Юнги. Ты тих и молчалив, но когда твои глаза горят похотью и желанием… ты превращаешься в бога. И в эту секунду ничего не движется. Только сердца, стучащие в унисон. Только напряжение, сводящее спины, сжимающее яйца, заставляющее губы искриться от слюны. Он сидит на нём. Тёплый, живой, тяжёлый. Член трётся о живот, капли смазки липнут к коже, но они всё ещё не целуются. Всё ещё не трахаются. Только смотрят. И это — страшнее любого проникновения. Глубже. Грязнее. Юнги сжимает пальцы на подбородке. Взгляд его меняется. Там, в глубине, вспыхивает нечто. То самое. Одержимость. Власть. Голод. — Тогда молись, Чимин, — говорит он. — Молись без слов. Только телом. Только стонами. Я хочу услышать твою веру в моей плоти. Юнги смотрел в его глаза ещё долю секунды. Последнюю. Как затишье перед бурей, как затянутый вдох перед криком. Потом он рвётся. Без предисловий, без нежности. Грубо. Голодно. Его рот накрывает рот Чимина, язык — сразу внутрь, как нож в мякоть, как порыв, который не нуждается в разрешении. Он не просто целует — он вламывается, раздвигает, захватывает. Его язык — скользкий, горячий, толкается в самый корень рта, облизывает нёбо, щёки, зубы, словно вылизывает внутри его мысли, разрывая остатки самоконтроля. Чимин задыхается в поцелуе. Его тело вздрагивает, откликается, ломается вперёд. Он тянется к этому жару, к этому бешенству. Его пальцы сжимаются на спинке кресла, он жмётся всем телом — грудью, животом, мокрым, обнажённым, дрожащим. Его член трётся о живот Юнги, оставляя следы смазки, как пятна желания, которые уже не смыть. И Юнги, наконец, двигается. Его руки — отрываются от подлокотников. Сначала медленно, будто поднимает вес. Потом — резко. Ложатся на бёдра Чимина, горячо, с хваткой. Пальцы впиваются в кожу, чуть сжимая, проверяя, как плотно, как крепко, как подвластно это тело. Он держит его. Крепко. Безвозвратно. Поцелуй не прекращается. Он становится глубже, грязнее. Юнги сосёт нижнюю губу, потом резко отпускает, обводит языком край рта, будто вылизывает след от укуса, и снова входит — жадно, настойчиво, хрипло дыша в его рот. Слюна течёт по подбородку, по шее, горячей дорожкой. Это не эстетика. Это — животное. Это — как трах ртом, без члена, но с тем же эффектом: полное вторжение. Юнги проводит пальцами по позвоночнику — медленно, как будто проверяет хребет, прежде чем его согнуть. До скрипа. До боли. Его рука скользит между ягодиц. Он сжимает одну, раздвигает. Не мягко. С усилием. Как будто хочет, чтобы между ними хрустнуло молчание. Первый палец касается входа. И это не прикосновение — это вторжение. Даже не войдя. Даже просто лежа там, на влажной, пульсирующей щёлке, он уже ощущается как приговор. Чимин вздрагивает. Весь. От затылка до пяток. Губы его дрожат. Он не говорит, но глаза умоляют. Юнги вдавливает палец. Сразу. Не нежно. Просто входит. Медленно, но настойчиво. Толкаясь, чувствуя сопротивление, как будто мясо говорит: «нет», но желание внутри шепчет: «ещё… ещё… ещё». — Хён… — голос Чимина — не голос, а дыхание, застрявшее в груди. Он обнимает Юнги за плечи, вжимается в него, трясётся — всё тело его превращается в сосуд для пальца, для тепла, для вторжения. Он качается. Он чувствует. Юнги загоняет палец по самую фалангу. Внутри горячо. Туго, как узел. — Ты пульсируешь, — шепчет он, прикоснувшись губами к шее. — Вся твоя дырочка сжимается на моем пальце. И делает движение. Медленное. Потом быстрее. Вперед. Назад. Вглубь. Чимин уже стонет. Не громко. В губы. В шею. Внутрь. Он прыгает на пальце. Да, прыгает — сам. Бёдра двигаются, он хочет глубже, больше, сильнее, но всё ещё один палец. Только один. И тут Юнги вкручивает второй. Без предупреждения. Жестко. Хлёстко. Юнги шепчет, приближаясь, целуя ухо, влажным голосом, как капля яда на язык: — Твои стоны даже лучше, чем твой голос. Но за стенкой наши мемберы. Не думаю, что они хотят услышать, как я делаю из тебя свою дырку. Он двигает пальцами всё быстрее. Один палец вжимается в мякоть, как нож в спелый фрукт, а второй вкручивается, жестко, без разрешения, и Чимин дергается всем телом, выгибается, стонет прямо в губы Юнги, не разбирая звуков — только дыхание, только отчаяние. Бёдра у него ходят вверх-вниз, неконтролируемо, с голодом, с дрожью, с бешеной попыткой впустить глубже, ещё. Он уже скачет на этих двух пальцах, как будто от этого зависит его жизнь, как будто внутри — жажда, которую невозможно утолить ничем, кроме боли и тепла. Юнги чувствует, как его внутренности сжимаются на пальцах, как он принимает, как он жаждет, и это делает его только жестче. Он наклоняется, ловит губами сосок — влажный от пота, набухший, чувствительный — и сжимает его зубами. Не нежно. С силой. Выкручивает. Тянет. Сосёт, будто хочет высосать из него все стоны. Чимин задыхается, руки его рвутся вверх, он хватается за волосы Юнги, тянет, сжимает, ногти царапают кожу. Его рот открыт, подбородок блестит от слюны, глаза на мокром месте. Ему уже не важно, как это выглядит. Он ебётся. На пальцах. Как на члене. Как на алтаре. Юнги вжимает пальцы сильнее, проталкивает глубже, будто хочет дотянуться до точки, от которой он взорвётся, и попадает. Плоть содрогается, Чимин взвизгивает — почти плача, и в эту секунду третий палец врезается в него. Без предупреждения. Без паузы. — Блять.. — голос срывается. Он рвётся из горла, как будто вместе с воздухом вырывается вся его суть. Он захлёбывается звуком, опускается чуть ниже, грудь прижимается к Юнги, ноги дрожат. Он весь теперь — просто жадная дырка, натянутая на три пальца, по самые костяшки. Юнги не останавливается. Он толкает. Проталкивает. Пальцы раздвигают его изнутри, тянут, растягивают, как будто делают заново. Мягкая плоть уже не сопротивляется — она принимает, стучит в ответ на каждый толчок. Чимин скачет — быстро, отчаянно, в ритме, который диктует не мозг, а похоть. — Фанаты расстроятся, если ты сорвешь голос, — шепчет Юнги ему в ухо, облизывая мочку, пока пальцы крутятся внутри с хлюпающим звуком. — Побереги связки, а то я не смогу объяснить, что ты их порвал, пока я вытрахивал из тебя твою сущность. Чимин захлёбывается. Слёзы блестят в уголках глаз. Он качается вперёд-назад, как в трансе, член бьётся о живот Юнги, вызывая неприятные чувства, но Чимин не обращает внимание. Он не в себе. Он не здесь. Он — вся вонь, грязь и похоть, собранные в одно тело, которое просит только об одном: не останавливаться. Пальцы продолжают работать. Юнги делает медленные круговые движения, потом резко вбивает внутрь, снова и снова, в точку, которую Чимин не может контролировать. Он конвульсирует, хватается за запястья Юнги, дрожит, как перед оргазмом, но не может кончить — потому что внутри ещё пусто. Там нет члена. Ему нужно больше. Юнги вылизывает второй сосок, кусает, сжимает, давит до боли, до резкого вдоха, до того, как тело выгибается дугой и назад срывается в жар. Он чувствует, как эта плоть разваливается у него на пальцах, как Чимин становится не человеком, а дыркой, похотью, потом, унижением и любовью, которой можно только выебать. Он выходит резко. Без предупреждения. Пальцы выскальзывают с влажным, хлюпающим звуком. Чимин вздрагивает, теряет ось, его таз уходит вниз, глаза стекленеют — будто он ослеп на секунду, будто воздух вышибло вместе с тем, что было внутри. Пустота давит, эхом отзывается под рёбрами. Он пошатнулся. Сердце стучит в горле. Голова кружится. Он бы рухнул — но Юнги уже с ним. Сильная хватка. За талию. Грубая, твёрдая, не ласковая. Юнги поднимается с кресла, как раскалённый камень в вулкане — неспешно, с силой, с чувством права. Он притягивает Чимина к себе, держит его всем телом, так плотно, что между ними — ни капли воздуха. Чимин повисает в этой хватке, грудью к груди, его стояк скользит по животу Юнги. Он не может дышать. Не хочет. Юнги ставит его на ноги, шаг назад, обходит. Тяжёлые шаги. Уверенные. Невыносимо спокойные. Как будто весь этот театр — репетиция, а сейчас будет выступление. — Найди опору, — тихо говорит он и толкает в спину. Без злости. С требованием. Чимин, не задавая вопросов, хватается за спинку кресла. Обеими руками. Пальцы сжимаются на ткани, на подлокотниках, его тело автоматически прогибается. Спина плавно уходит вглубь, как будто он тренирован этому, как будто тело его знает, как быть использованным красиво. Но Юнги не удовлетворён. Он опускает ладонь на поясницу — и надавливает. Сила в этом жесте — не насилие, а методичное подчинение. Он вымещает власть руками, заставляя поясницу выгибаться до предела. Чимин задыхается. — Ещё, — говорит Юнги. Он закидывает одну ногу на подлокотник. Ткань кресла влажная от телесного жара. Нога дрожит, мышцы ноют, но он раскрыт. Поза — как на столе хирурга, как на алтаре. Бёдра разведены. Ягодицы напряжены. Дырочка пульсирует. Юнги опускается на колени. Не благоговейно. Как хищник. Как мясник перед разделкой. Его руки раздвигают ягодицы. Жёстко. Пальцы врезаются в кожу, оставляют следы. И в этот момент Чимин ещё не успевает выдохнуть — не успевает даже понять, что происходит, как горячий, влажный, текущий язык касается промежности. Вниз. Снизу вверх. Медленно. Жирно. Он облизывает всё. Не точечно — широко, как будто метит, как будто хочет пометить. От яиц, по всей щели, до самого основания спины. Слюна течёт. Он не вытирает. Он копит её. Смачивает. Оставляет потёки, липкие, горячие. Он замирает у дырочки. Обводит её языком. По кругу. Раз, два, три. Каждое касание — как вспышка. Чимин стонет. Сначала — низко. Потом выше. Потом — почти в крик. Голова уходит назад. Грудь выгибается. Он вцепляется в кресло так, будто это его последний шанс не рухнуть. Юнги толкается внутрь языком. С силой. Не просто лижет. Он входит. Продавливает. Язык толкается в растянутую, мягкую, вздрагивающую от каждой вибрации промежность. И она принимает. Проглатывает. Вбирает. Хочет больше. Он ебёт его языком. Настоящим, грязным, влажным, слюнявым трахом ртом. С жадными, быстрыми, жёсткими движениями. Его нос утыкается в плоть. Он задыхается в Чимине. — Ооо… блять… Юнги… — срывается с горла. Чимин всхлипывает. Тело трясёт. Его член — капает, дергается, пульсирует без прикосновений. Он сам не понимает, как вообще ещё стоит. Его дырка — в огне, в щекотке, в бешеном ритме. Юнги облизывает, втягивает, давит языком, потом пальцами раздвигает шире и плюёт. Плюёт. Прямо туда. На открытую, влажную, дрожащую дырку. И снова языком — с хлюпом, с чмоканьем, с грязью. Его подбородок блестит. Всё между ног у Чимина — мокрое. Липкое. И он больше не выдерживает. — Хён… пожалуйста… войди… — сквозь рыдания, хрип, стоны. — Я не могу. Возьми меня. Юнги не торопится. Его язык живет в этой дырке. Он уже не просто лижет — он трахает. Языком. Грубо. Глубоко. До мышечной дрожи. До срыва дыхания. Он облизывает всё: дырочку, промежность, яйца, снова вверх, обратно вниз, по кругу, как пёс, как зверь, как демон. Он чавкает, всасывает, он жадно выпивает этот вкус, потому что Чимин — его. Всё. Целиком. Дыра. Стон. Вкус. Руки сжимают ягодицы, пальцы врезаются в кожу, развинчивают, растягивают ещё шире. Чимин еле стоит, вся его спина выгнута, колени дрожат, лоб мокрый, губы искусаны, но он держится — руками за кресло, за ткань, за воздух. Он сотрясается, когда Юнги снова впивается языком внутрь, глубоко, резко, быстро — и в это же время вторая рука Юнги скользит к молнии. Щелчок. Металл звучит почти неприлично в этой влажной, дышащей тишине. Он расстёгивает кожаные штаны. Медленно. Не потому что любит прелюдию — потому что знает, что за ним будут молить. Ткань шуршит, скользит вниз. Он тянет их с бёдер, с таза, и они, как вторая кожа, срываются, падают, как чёрная змея у ног. Теперь он голый, с членом, который твёрдый, тяжёлый, налитый, весь блестит от возбуждения. Он не дрожит. Он неумолим. Он встаёт. Медленно. Поднимается. Стоит сзади, как палач. И проводит головкой члена по разъёбанной промежности Чимина. Медленно. Собирая всё, что натекло. Собирает слюну, влагу, пот. Смешивает их. Делает из этого молитвенное масло, которым намажет боль. Он медленно трет член об щель, скользит вверх, по ягодицам, вниз, вдавливаясь, как будто уже хочет войти, но ещё нет. Он мучает. — Какой же ты открытый.. — шепчет Юнги, — Ты просишь, чтобы я вошёл, да? Чимин кивает. Глотает воздух, дрожит. — Да… пожалуйста… И Юнги входит. Резко. Не сантиметр за сантиметром. Не нежно. А как гвоздь в доску. Один толчок. Один вход. До конца. Член входит в подготовленную, но всё равно тугую, горячую, дрожащую от чувств задницу, и тело Чимина взрывается. — Сука! — крик вырывается так, будто его режут. Он вгрызается в кресло, руки трясутся, тело выгибается, как натянутая тетива. Его дырочка жжёт, пульсирует, не справляется с размером, с резкостью, с напором. Он трясётся, он потерян, но он не останавливается. — Тише, — шипит Юнги, наклоняясь, прижимая ладонь к его губам, — или я выйду и оставлю тебя вот так — разъёбанным и недотраханным. Чимин мотает головой, захлёбывается в ладони, дрожит всем телом, член у него скачет между ног, вот-вот взорвётся. Юнги толкается глубже. Снова. Входит по самую основу. Медленно — только в первый миг, как стягивание петли. А потом — движение резкое, безжалостное, как будто он не трахает, а вышибает душу. Его член глубоко, настолько, что Чимин задыхается. Кричит, вырывается, но не прочь — наоборот. Его тело сжирает член, принимает его, трепещет от каждого сантиметра, дрожит на нём, как струя пара на лезвии ножа. Юнги хватает его за горло. Сильной рукой. Не для игры. Не для ролевого спектакля. Он давит. Большой палец под кадыком, остальные — обхватывают шею сзади. Контроль. Владение. Чимин судорожно вдыхает. Голова запрокинута, рот приоткрыт, глаза на мокром месте. Он не может говорить, только стонет сквозь сжатие, сквозь каждый новый толчок, который входит внутрь с силой, с массой, с влажным, тяжёлым звуком. Юнги вытаскивает почти полностью — чтобы Чимин почувствовал пустоту — и входит снова. Резко. Тело Чимина дёргается. Его пальцы цепляются за кресло. Но Юнги поднимает его. За горло. За талию. — Ты любишь, когда тебя держат, как шлюху, да? Чимин не отвечает. Он не может. Его голос — это рыдание. Его стоны — это стук мяса об мясо. Его член, мокрый, пульсирующий, болтается между ног, каждое движение делает его ближе к краю, но он ещё не кончает. Он ждёт. Он держится. Потому что знает — Юнги ведёт его. — Сжимаешься, — рычит Юнги, трахая с силой, с жаром, с ритмом. — Как будто пытаешься выдавить меня обратно. Но нет, Чимин. Теперь ты моя дырка. Мой глоток воздуха. Моя дрянная, влажная, отчаянная шлюшка. Он толкается. Снова. Снова. По яйца. Так, что у Чимина выпадает голос. Только сдавленные всхлипы. Только звук кожи, всплесков, шлепков. Его тело трясёт, каждый нерв скручивается, его живот сжимается, как при спазме, он горит изнутри, а Юнги только вжимается глубже, толкая бедра вперёд, разрывая дырочку до края. Рука на горле — крепче. Тело — выше. Толчки — чаще, быстрее, грубее. Он трахает его, как зверь. Без финала. Без пощады. Только вглубь. Только силу. Только звук, запах и тряску. И не останавливается. Он продолжает ебать — по самую душу. Чимин дрожит, пот льётся с лопаток, грудь скачет в воздухе, ноги давно не держат. Он захлёбывается в воздухе, в стонах, в желании. Его тело больше не слушается. Он — кожа, мышцы, и дыра, в которой живёт Юнги. Каждое новое движение — это удар в мозг. Он уже на грани. И именно в этот момент Юнги останавливается. Выходит. Резко. С хлюпом. Как выдергивают нож из раны. Воздух заходит внутрь с щелчком. Дырка пульсирует, судорожно сжимается в пустоте. И Чимин, потеряв точку опоры, падает. Колени ударяются об пол. Жестко. Громко. И он даже не чувствует боли — потому что внутри него ничего нет. Только пусто. Пусто. Пусто. Юнги стоит над ним. Голый. Массивный. Член — мокрый, блестящий, тяжёлый, с каплями смазки и пота. Он держит его в руке, медленно поглаживая, и смотрит на Чимина сверху вниз, как на ползущую блудницу. Чимин уже там. Уже ползёт ближе, не говоря ни слова. Его рот полуоткрыт, подбородок блестит от слюны, щеки в слезах. Он вцепляется пальцами в бедра Юнги, тянется губами, дрожит, всей душой тянется к члену. Медленно, но жадно, как будто больше не может жить без этого вкуса. Он втягивает головку, проводит языком по венке, потом берёт глубже. Глубже. Уже не до губ — до глотки. Он открывается, как шлюха, как послушник, как последний шанс. Хлюп. Соскальзывание по языку. Глубокий вдох — и снова член в глотке. Юнги смотрит, прикусывает губу, медленно берёт его за волосы, направляет, но не помогает — он заставляет. Он толкается сам, в рот. В глотку. Влажно. С силой. Со звуком, от которого текут щёки. Слюна стекает по подбородку. Шлёпается на пол. На грудь. На руки. Чимин давится. Плачет. И всё равно не отпускает. Держится. Сосёт. Глотает. Как будто внутри него пусто и только этот член — ответ. Он трахает его в рот, не по доброте — по праву. Каждый толчок — удар в глотку. Он сосёт, тянется, ловит каждое движение, как будто жизнь внутри — это Юнги. Только он. Только этот член. Но Юнги замечает. Как пальцы Чимина скользнули вниз. Между ног. К члену. К стояку, напряжённому, пульсирующему, истекающему, — и начали дрочить. Медленно. Как будто параллельно с минетом. Как будто ему нужно всё сразу. Юнги резко выходит. Мокро. Влажно. Жестко. Чимин хрипит, всё лицо в слюне, в муке. Но видно — он на грани. Юнги опускается на колени, как зверь. Хватает его за плечо. Рывок. Чимин падает на спину. Прямо на пол. Голова ударяется о паркет, но он не чувствует. Только дыхание. Только боль в члене. Только желание быть заполненным снова. Юнги раздвигает его ноги. Жестко. Ладонями на внутренние стороны бёдер. Так, что в паху тянет, что мышцы дрожат. — Мне нравится, что ты такой гибкий, — хрипит он, проводя глазами по телу, раскрытому, как извращённый цветок. И входит. Снова. Резко. На полном выдохе. По яйца. — Бляять… — голос Чимина уже срывается. Он не кричит — шепчет, весь в блаженной муке. — А мне нравится твой голос… Говори со мной. Твой хриплый голос и грязный рот… когда-то сведёт меня с ума. Юнги врывается в тело с рыком. Нависает. Бёдра — мощные, тяжёлые — вбиваются в таз. Каждое движение — как плеть. Глубже. Ниже. Он втрахивает его в пол, в этот грязный, потный, пахнущий комнатой после людей пол. — Пак Чимин, звезда моя… — рычит он, стиснув зубы. — Ты же айдол. Ты — мировая личность. А жаждешь только одного… моего члена. — Да… — почти плача, отвечает Чимин. — Больше… ещё.. И царапает спину. Со всей силы. С мясом. С следами. Юнги не останавливается. Он входит снова. С хрустом. С плотным шлепком. Он нависает, как бог, как наказание, как конец света. — Я хочу тебя, Мин Юнги… — шепчет Чимин, глаза в глаза. — Не только тело. А полностью. Всё. Юнги замирает на долю секунды. И кивает. Один раз. Тяжело. Как приговор. И вгрызается в губы. Целует. С силой. С клыками. С одержимостью. Юнги вбивает член в Чимина до конца, резко, снова, снова, не снижая ритма, не давая пощады, вбивая с яростью, будто хочет вдавить его в пол, вплавить, стереть границы. Грудь хлопает о грудь, живот о живот, кожа вся в поту, скользит, липнет, прилипает. Юнги над ним — не мужчина, не бог, не партнёр. Он — стихия, и Чимин — её алтарь. Он держится за его талию, за бедра, за ребра, как за куски единственного спасения, но каждая хватка — это насилие, это требование: останься, прими, не убегай. Чимин — весь в судорогах, пальцы сжаты на плечах Юнги, ногти снова впиваются в кожу, но уже не контролируя — в отчаянии, в диком страхе потерять ощущение внутри себя. Его член, всё это время пульсирующий между животами, натёртый, мокрый, блестящий от смазки и капель, вдруг дрогнул — он чувствует, как тело собирается, как комок под животом скручивается, как всё внутри орет: сейчас. Он хватает Юнги за затылок, тянет вниз. Их губы сталкиваются. Поцелуй не красивый — глубокий, хриплый, голодный, языки борются, как тела. И прямо в этот момент, с телом, забитым членом до предела, с поцелуем, который разрывает рот, Чимин кончает. С криком, со стонами, прямо в рот Юнги. Губы дрожат. Оргазм вырывается из него, как разрыв сдерживаемой плотины. Его член сжимается, бьется, сперма выплёскивается между их тел, по животу, по груди, по их телам, теплая, липкая, настоящая, он не может остановиться, дергается, стонет, шепчет сквозь поцелуй: — Юнги… пожалуйста… пожалуйста… Но Юнги не отпускает. Он продолжает ебать его, даже когда у Чимина всё тело в судорогах, когда он дрожит от гиперчувствительности, когда каждый новый толчок — это боль, блаженная, сладкая, как хлыст по свежей сперме. Он не выходит. Он не даёт отдышаться. Он движется, всё жёстче, жёстче, держит Чимина за бёдра, трахает в разъёбанную, ещё дергающуюся от оргазма дырку, которая принимает, ждёт, требует. И потом — выдыхает. В голос. С низким, глухим стоном, с рёвом в горле. Юнги прижимает губы к губам Чимина, вгрызается в рот, целует как в последний раз, а тело его сводит. Он кончает. Прямо внутрь. Глубоко. По самые яйца. Тело его дёргается. Член пульсирует. И сперма льётся. Внутрь. Густая, горячая, всё ещё текущая, медленно, мощно, как благословение грязного бога. Он держит себя в Чимине до конца, до последней капли, пока бедра не перестают трястись, пока их поцелуй не превращается в слишком долгий, слишком влажный, полный стона и спермы выдох. Он ещё внутри. Глубоко. Член дрожит, обмякший, всё ещё чувствительный, всё ещё тёплый, пульсирующий в том, что стало не просто телом Чимина — стало домом, грязным храмом, в который он вошёл и выплеснул себя до последней капли. Он задерживает дыхание. Слушает. Не двигается. Только сердце, только руки на бёдрах, только остаточная дрожь под рёбрами. Потом медленно отстраняется. Двигается назад, как будто выдирает себя. Член выходит с влажным, тяжёлым звуком, будто вытаскивают руку из кипящего мёда. И всё сразу начинает вытекать. Сперма. Теплая. Белая. Густая. Она сначала появляется в отверстии — как капля, как затаённый поцелуй. А потом — течёт. Медленно. По щели. По промежности. По внутренней стороне бёдер. По яичкам. Капает на пол, скользит по коже, оставляя следы, как карта пути, по которому он вошёл и уничтожил его изнутри. Чимин лежит, раздвинутый, ноги всё ещё напряжены, грудь вздымается, рот полуоткрыт. Он даже не может пошевелиться. Только чувствует — тёплое, липкое, Юнги — всё ещё в нём. Всё ещё на коже. Внутри. На языке. Юнги ложится рядом. Без слов. На спину. Глядя в потолок. Тихо. Голова повёрнута к пустоте, дыхание сбито, грудь блестит от пота и спермы, в глазах — ничего. Всё ушло в него. Внутрь Чимина. В его плоть. — Ты уничтожишь меня, Пак Чимин, — говорит он наконец. Голос хриплый. Истёртый. Как песок. Как боль в горле после крика. Чимин поворачивает голову. Медленно. Его волосы прилипли к лицу, губы искусаны, под глазами — следы слёз, потеки от подводки, но взгляд твёрдый. Он смотрит на Юнги, в самую глубину, и отвечает: — Ты уже уничтожил меня. Ещё в 2019 году, Мин Юнги.