Входная дверь

Драко вернулся в Малфой-Мэнор, его мысли были полны слов Темного Лорда, которые, как ядовитое эхо, повторялись в его голове: "Завтра утром привести Грейнджер ко мне". Он нахмурился, чувствуя, как тяжесть приказа давит на его сознание. Что именно Лорд задумал? Что он собирается с ней сделать? Драко не мог понять, и это его раздражало. Он ненавидел неопределенность, особенно когда она касалась нее. Он вошел в свой кабинет, надеясь отвлечься от навязчивых мыслей. Кипа документов, связанных с семейным бизнесом, лежала на столе, и он погрузился в них с головой. Но даже в цифрах и отчетах Драко видел ее лицо — бледное, измученное, с тенью страха в глазах. Это зрелище, которое он старался вытеснить из памяти, возвращалось снова и снова, заставляя его чувствовать себя… неуютно. Он отмахнулся от этих мыслей, но они не отступали. Ему казалось, что он слышит ее голос, видит, как она смотрит на него с презрением. Это раздражало его. Он ненавидел ее за то, что она нарушила его спокойствие, за то, что она заставила его думать о ней. Кое-как закончив работу, Драко откинулся на спинку кресла и взглянул в окно. Солнце уже зашло, погрузив поместье в глубокие сумерки. В его груди зашевелилось странное беспокойство, тревога, которую он не мог объяснить. Он не должен был заботиться о том, что происходит с этой грязнокровкой. Завтра утром он отправит ее к Лорду, и тогда все будет кончено. Но ноги сами понесли его вниз, в сырые и холодные подземелья. Войдя в темницу, Драко увидел Гермиону, лежащую на кровати. Она тут же напряглась, ее взгляд стал холодным и полным ненависти. — Что тебе нужно, ублюдок? — прошипела она, глядя в его глаза с нескрываемым призрением. Драко усмехнулся, его глаза скользнули по ее фигуре, задержавшись на багровом ,едва заметном следе на шее. — Проведать мою… гостью, — произнес он тягуче, наслаждаясь ее ненавистью. — Не называй меня так, — скривилась Гермиона. — Я не гостья, а пленница в этом логове змея. — Какая разница? — Драко пожал плечами. — Суть от этого не меняется, грязнокровка. — Ты думаешь, что я буду тебе благодарна за то, что ты меня здесь держишь? — в голосе Гермионы звучало отвращение. — Ты жалкий, Драко Малфой. Ты никто без своего хозяина. Ты просто трусливый пес, который выполняет его грязную работу. — А ты — всего лишь грязнокровка, — спокойно ответил Драко. — И твое место — здесь, в темнице. Под моей властью. — Мое место? — Гермиона усмехнулась с горечью. — Ты думаешь, что я забуду его? Что я забуду, кто ты такой и что ты сделал? Что ты отнял у меня? — Забудь, — посоветовал Драко. — Тебе же будет легче. — Легче? — Гермиона покачала головой. — Ты ошибаешься. Я никогда не забуду тебя. Я буду помнить тебя до последнего вздоха. Каждую твою ухмылку, каждое твое жестокое слово. И я отомщу тебе, Малфой . Обязательно отомщу. — Отомстишь? — он усмехнулся. — И как же ты это сделаешь, грязнокровка? Сидя здесь, в темнице? — Не знаю, — ответила Гермиона. — Но я найду способ. Я доберусь до тебя. И ты заплатишь за все, что сделал. Драко приблизился к ней совсем близко, его глаза сверкнули злобой. — Как ты считаешь, Грейнджер? — спросил он тихо, но в его голосе звучали угрожающие нотки. — Зачем я действительно здесь? — Не знаю, — ответила Гермиона. — Наверное, пришел убедиться, что я все еще жива. Что я не умерла от голода или твоих жалких попыток проникнуть в мою голову. — А может, — продолжил Драко, — я просто пришел полюбоваться твоим жалким состоянием. Может, это приносит мне удовольствие, смотреть, как ты страдаешь из-за меня? Он помолчал мгновение, словно раздумывая, что сказать дальше. — А еще, — добавил он затем с издевательской усмешкой, — я пришел сказать тебе, что скоро ты предстанешь перед Лордом. У него есть для тебя особый подарок. Драко отстранился и, не сказав больше ни слова, вышел из темницы. Оставшись одна, Гермиона погрузилась в тягостную тишину. Его слова — "особый подарок" — эхом отдавались в ее голове, словно тяжелые камни, падающие на дно колодца. Какой подарок? Что он имел в виду? Мысли метались в панике, цепляясь за обрывки фраз, за полутона, за тот холодный и жесткий взгляд, который он бросил на нее в конце.Её колотила крупная дрожь. Страх — животный, первобытный — скребся под ребрами, заставляя сердце биться с удвоенной силой. Она не знала, что ее ждет завтра. Но инстинкт подсказывал — ничего хорошего. Гермиона закрыла глаза, пытаясь отогнать страх, но он был слишком силен. Перед мысленным взором возникали картины пыток, издевательств, той боли, которую она уже испытала. Мысль о том, что это может повториться, что это может стать еще хуже, парализовала ее волю. Она вспомнила о той двери в своем сознании, о которой говорил Малфой. Может быть, это и есть ключ к ее спасению? Может быть, за ней скрывается что-то, что поможет ей выбраться из этого ада? Собрав в кулак остатки сил, Гермиона предприняла отчаянную попытку добраться до этой двери, взломать ее, открыть тайну, скрытую за ней. Она сосредоточилась, напрягла все свои ментальные силы, но… Ничего не произошло. Дверь оставалась неподвижной и неприступной, словно насмехаясь над ее отчаянными попытками. Гермиона обессиленно опустилась на подушку, чувствуя себя полностью разбитой и уничтоженной. Истерика отступила, оставив после себя лишь тяжесть и пустоту. Слезы текли по ее щекам беззвучно, словно дождь, идущий сквозь ночь. Она плакала о своей потерянной свободе, о своих друзьях, о том светлом и счастливом прошлом, которое она потеряла навсегда. Она плакала о своем страхе, о своей беспомощности, о том, что завтрашний день может стать для нее последним. И в этих слезах было не только отчаяние, но и мольба. Мольба о спасении, о чуде, о том, чтобы этот кошмар закончился. *** Гермиона стояла на коленях в центре огромного зала, окруженная кольцом Пожирателей Смерти. Их темные фигуры, словно зловещие тени, маячили вокруг нее, готовые в любой момент сомкнуться и поглотить. Яркий свет, льющийся откуда-то сверху, выхватывал из мрака ее бледное лицо, искаженное отчаянием и страхом. Она чувствовала на себе сотни глаз — холодных, презрительных, полных ненависти. Каждый взгляд был для нее ударом, каждое молчание — пыткой. В центре зала, возвышаясь над ней, словно злой рок, стоял он — Темный Лорд. Его лицо, искаженное злобой, казалось, излучало тьму, а глаза горели зловещим огнем. Его голос, тихий, но пронизывающий до костей, разносился по залу, эхом отдаваясь в каждой клеточке ее тела. — Сегодня мы собрались здесь, — начал он, каждое слово звучало громче грома, — чтобы показать всему миру, что никто не может противиться моей воле. Что даже самые сильные и стойкие могут быть сломлены. Он сделал паузу, обводя взглядом зал, словно наслаждаясь произведенным эффектом. Его глаза остановились на Гермионе, и она почувствовала, как ее сердце сжалось от страха. — Эта грязнокровка, — продолжил он, указывая на нее, — была одной из самых ярых противниц моего режима. Она верила в идеалы, в дружбу, в любовь. Она думала, что может противостоять мне. Но сегодня… сегодня она увидит, как жестоко ошибалась. Гермиона опустила голову, не в силах смотреть в глаза этим людям, не в силах слышать их злобные шепоты. Ей было страшно, больно и одиноко. Она чувствовала себя маленькой и беззащитной перед этой темной силой, которая нависла над ней. — Мы сломаем её, — продолжал Волдеморт, каждое произнесенное слово звучало как приговор, — мы уничтожим её волю, её память, её суть. Она станет примером для всех, кто посмеет восстать против меня. Она станет символом моего могущества. Гермиона закрыла глаза, пытаясь отгородиться от этих страшных слов, от этой ужасной реальности. Но они проникали в ее сознание, словно ядовитые стрелы, раня ее душу и сердце. Она знала, что ей не избежать этой участи, что она обречена. И от этой мысли ей хотелось кричать, рвать на себе волосы, умолять о пощаде. Но она молчала. Она знала, что никто не услышит ее мольбы, что никто не придет ей на помощь. Она была одна в этом темном мире, и ей оставалось только ждать своей участи. — Вы готовы к зрелищу? — прошипел Волдеморт, обращаясь к толпе Пожирателей Смерти. — Даже самые сложные и могущественные заклинания — всего лишь игрушки в моих руках! Что уж говорить о вас, никчемных червях? Он обвел присутствующих надменным взглядом, словно показывая им их место. — Даже такое мощное и коварное заклинание, как Империус, не может противостоять моей воле! — продолжил он, его голос звучал гордо и торжествующе. — Я изменил его структуру. Совсем немного, лишь чуть-чуть… Но этого достаточно, чтобы вы все увидели истинную мощь Темного Лорда. Чтобы вы поняли, насколько вы ничтожны по сравнению со мной! Теперь это не просто контроль над телом, — прошипел он, словно смакуя каждое слово. — Это гораздо большее… Это гораздо… интереснее. Волдеморт замолчал на мгновение, позволяя своим словам проникнуть в сознание каждого из присутствующих, заполняя их души благоговейным страхом и преклонением. Он знал, что они боятся его. Но он хотел не только страха. Он хотел обожания. Он хотел, чтобы они смотрели на него, как на божество, готовые выполнить любой его приказ. Волдеморт поднял руку, и в его пальцах мелькнула палочка. Гермиона задрожала сильнее, чувствуя, что приближается что-то страшное. Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от того, что должно было произойти. — Империо! — выкрикнул Волдеморт, и в тот же миг в нее ударил луч зеленого света. Это было хуже, чем смерть. Хуже, чем пытки, чем бесконечные издевательства, чем кровь, капающая на холодный каменный пол. Волдеморт не просто подчинил ее. Он не сломал ее разум, как сломал тысячи других, не оставил ее пустой оболочкой, покорной и безвольной. Нет. Он оставил ее сознание нетронутым, как насмешку, как вечное напоминание о том, что теперь она лишь тень самой себя. Гермиона видела всё. Она чувствовала всё. Её тело двигалось по чужой воле, её губы произносили чужие слова, а она не могла ничего сделать. Она слышала, как её голос — её голос — льстил Лорду, клялся в верности, насмехался над теми, кто еще пытался бороться.Волдеморт сделал её символом страха. Его личной марионеткой. — Они будут ненавидеть тебя, — прошипел он, наблюдая, как она беспомощно дрожит внутри своего разума. — Они будут презирать тебя. Жалеть. Но именно ты заставишь их склонить головы. Именно ты убедишь их, что сдаться — это единственный выход. Они поверят тебе, потому что ты — их золотая девочка. Гермиона хотела закричать, но её губы лишь растянулись в усмешке.Она хотела умереть.Но теперь смерть не принадлежала ей. Волдеморт улыбнулся, наблюдая за тем, как Гермиона теряет контроль над собой. Он видел страх в её глазах, видел отчаяние, видел ту боль, которую он ей причинял. И это доставляло ему извращенное удовольствие. — А теперь, — прошипел он, — ты будешь делать то, что я прикажу. Ты будешь думать то, что я скажу. Ты будешь… моей. Гермиона стояла неподвижно.Её глаза были полузакрыты, а лицо выражало полное подчинение. Волдеморт почувствовал себя всемогущим. Он понял, что его новая версия Империуса — это шедевр темной магии. Он мог не только контролировать тело жертвы, но и её разум, её душу. Он мог превратить любого в своего раба, в свою марионетку. — Танцуй, — приказал он, и Гермиона начала двигаться, словно под чьей-то невидимой рукой. Она танцевала неестественно и неловко, но в её движениях чувствовалась какая-то зловещая красота. Волдеморт наблюдал за ней с удовольствием, чувствуя, как его сила возрастает с каждой минутой. Драко наблюдал за танцующей Гермионой, и по спине его пробежала холодная дрожь. Он представил себя на её месте, ощутил на себе тяжесть чужого контроля, ту унизительную беспомощность, когда твое тело движется по чужой воле. Мысль о том, что он сам может оказаться на месте Гермионы, под всевидящим оком Темного Лорда, заставила его сердце бешено колотиться. Но потом он взял себя в руки. Волдеморт остановил танец Гермионы резким движением руки. В зале повисла гнетущая тишина.Гермиона замерла на месте. — Поклонись мне, — приказал он, — и улыбнись. Улыбнись так, чтобы все видели, как ты меня желаешь. Чтобы все видели, как ты мне предана. Тело Гермионы согнулось в низком поклоне, голова склонилась перед Волдемортом. На лице появилась улыбка — неестественная, лишенная теплоты, полная лишь отвращения и, как ей казалось, ненависти. — Вот так-то лучше, — промурлыкал Волдеморт, — теперь ты выглядишь именно так, как должна выглядеть истинная рабыня. Он подошел к Гермионе и поднял её лицо за подбородок. Её глаза были полны слез и отчаяния. — Не забывай, кто здесь хозяин, — прошептал он ей на ухо, — ты всего лишь моя игрушка. И я могу делать с тобой все, что захочу. Он отпустил её подбородок и отступил на несколько шагов назад. — Теперь, — произнес он, голосом полным триумфа, — у нас есть символ. Символ моей власти, символ вашей покорности. Он указал на Гермиону, которая стояла, склонившись в унизительном поклоне. — Эта грязнокровка, — продолжил он, — будет напоминать вам о том, что никто не может противиться моей воле. Она будет живым доказательством моей силы. Он заставил Гермиону еще ниже склониться в поклоне и удерживал её в таком положении, пока говорил. Каждое его слово было ударом для неё, каждое унижение отзывалось болью в сердце. — Смотрите на неё, — продолжал Волдеморт, — и запоминайте. Запоминайте, что ждет каждого, кто посмеет встать на моем пути. Гермиона стояла, опустив голову, скрыв за волосами лицо. Она чувствовала на себе сотни глаз — холодных, презрительных, полных ненависти. Ей хотелось кричать, вырваться из-под действия Империуса, но она была бессильна. Ненавижу, ненавижу вас всех, — мысленно кричала она. Но её слова оставались беззвучными, пойманными в ловушку собственного разума. Она была пленницей своего тела, заточенной в клетке унижения и отчаяния. И чем дольше она стояла в этом унизительном поклоне, тем сильнее крепла мысль, что она никогда уже не будет прежней. Что этот кошмар навсегда останется в её памяти, отравляя жизнь, превращая её в сломанную, уничтоженную личность.