Отголосок проклятия

Сначала он увидел тень, вышедшую из-за деревьев, ровно там же, где минуту назад находился он сам. Очень медленно огромная тень кралась вперёд по оставленным им ранее следам. Чудовищу ни к чему было спешить, его добыча уже была у него в руках. Охота закончилась. Вдруг зверь начал принимать очертания. Серп луны показался из-за туч, и света от него было достаточно, чтобы рассмотреть каждую кровавую росинку на морде и шерсти животного, больше не скрываемого тенью деревьев. Белая шерсть зверя серебрилась в отблесках луны. Пятнистый серый узор и грациозность движений напоминала снежного барса, которые встречались в местных лесах очень редко. Вот только размер Чудовища был гораздо больше, сойдись с ним в схватке медведь, тот час пожалел бы о своей самоуверенности. Зверь скалил пасть, утробно рыча, с морды уже чуть ли не капала слюна. Но в какой-то момент, когда свет луны, казалось, стал ещё ярче, взглянув на свою добычу, зверь замер и затих. Николас не мог понять, то ли ему это привиделось, то ли пожирающий огонь в чёрных бусинах напротив сменился как будто бы недоумением. Момента неуверенности зверя хватило, чтобы Николас, собрав все оставшиеся силы и мужество, направил их в руку, удерживающую топор, и метнул его прямо в брюхо зверя. Слишком поздно опомнившись Чудовище вытянулось в прыжке, но, так и не долетев до цели, с жалобным поскуливанием рухнуло на запорошённую снегом поляну. Красный ручеёк, исходящий паром, прочерчивал себе путь к ногам остолбеневшего мужчины. В нескольких шагах от него лежал не зверь, а умирающая нагая женщина. — Жена... — вырвался с белым паром хриплый шёпот. Мужчина кинулся к ней, утопая коленями в сугробе. — Муж мой... — прошептала в ответ угасающая душа, — надеюсь, ты сможешь меня простить... Рваный вдох. Слеза, скатившаяся из-под опустившихся ресниц. Медленный выдох, исчезающий навсегда вместе с растворяющимся клубком пара, слетевшим с её побледневших губ. И огромная дыра в груди, которая будет кровоточить всю его оставшуюся жизнь, — вот и всё, что осталось от его любимой. Поглаживая белое лицо, Николас шептал ей слова о любви, молил о том, чтобы она открыла глаза. Но мольбы уже давно перестали достигать тех, к кому они обращены. Он не мог плакать, только утробные завывания доносились из его разодранной груди. Сколько он так просидел, раскачиваясь вперёд-назад, обнимая окровавленное тело своей мёртвой жены. Мёртвой... Он не мог в это поверить. До посиневших пальцев, до отёкших от долгого сидения ног, до дрожи в обмёрзшем теле, которую он едва ли замечал. Лишь воспоминания о сыне, пробивающиеся в его помутнённое болью сознание, помогли ему поднять голову и осознать, что очень скоро начнёт светать. Он не мог принести тело жены в деревню, в свой дом, чтобы не напугать маленького Эко. Усилием воли Николас принял решение вернуться сюда, нужно лишь только сходить за лопатой, чтобы похоронить любимую подобающим образом. А пока что он должен добраться до их жилья, пока не рассвело, чтобы его никто не увидел. Он ещё не готов столкнуться с реальностью, не готов отвечать на вопросы соседей...

***

Еле волоча замёрзшие ноги, мужчина добрёл до дома. Как можно тише он открыл дверь и вошёл. Было тепло и всё ещё пахло ужином. «Последним...» — пронеслось в его голове. Николас сделал глубокий вдох, стараясь собраться с мыслями. «Нужно взять то, за чем пришёл, и вернуться на поляну, пока ещё есть время». Но что-то было не так. Что-то не давало ему покоя, вроде бы всё вокруг было таким же, как когда он уходил, кроме... На кухонном столе рядом с остатками свечи в виде расплавившихся комков воска лежало несколько исписанных жёлтых страниц. Взяв новую свечу, мужчина торопливо зажёг её, рухнул на ближайший стул и начал читать: «Муж мой... мой дорогой Ники, если ты это читаешь, значит, у меня получилось вас спасти. Мне очень жаль, что всё так вышло. В том нет ничьей вины, кроме человека, звавшегося моим прапрадедом, который отказался от воли богов, тем самым навлекая на весь свой род проклятие. Но теперь больше никто и ничто не потревожит вас. Надеюсь, ты простишь мне, что утаила от тебя свой самый страшный секрет. Я так боялась тебя потерять, рассказать обо всем, а в итоге всё равно теряю, не промолвив ни словечка... и это самому-то дорогому сердцу человеку. Теперь уже слишком поздно для правды, но я обязана тебе поведать причину наших горестей, чтобы ты не терзал себя тем, в чём неповинен. Только вот душа моя рвётся на части, что не из моих уст услышишь её, а лишь узришь начертанные моей рукой слова... Когда-то давно боги решили покарать моего прапрадеда за то, что он возжелал того, чем не имел права обладать. Но проклятие упало тенью не только на него, но и на его род, и с тех пор его отголосок находил убежище в душах каждой новорожденной девочки. Поэтому, я прошу тебя, не волнуйся за Эко, его эта участь не коснётся, а с моей смертью действие проклятья прервётся навсегда. Многие годы мой род поступал эгоистично, скрывая эту жестокую правду от остальных жителей, оплакивая вместе с ними мужчин, которых сами же обрекали на смерть. Я рада, что я последняя женщина в своём роду, и в то же время мне бесконечно больно из-за того, что придётся вас оставить вот так... даже не попрощавшись. Но это единственный способ прекратить череду бессмысленных жертв. Я знаю, будет сложно и мои слова уже ничего не изменят, но постарайся не потерять свой крепкий дух, за который я тебя когда-то полюбила. Ради нашего сына, прошу, останься собой... Я не вправе говорить тебе, что делать с тем, что ты узнал: рассказать об этом всем или же оставить всё как есть. Мне очень жаль, что я взваливаю на тебя эту ношу, но выбор должен быть только за тобой. Передай Эко, что мамочка любит его.

Берегите себя.

Ваша любящая жена и мама»

Он не знал, в какой момент прорвались так долго сдерживаемые слезы, но как только письмо подошло к концу, глаза и губы покраснели и припухли, а на столе образовались небольшие солёные лужицы. Его плечи всё ещё сотрясались в тихом рыдании, когда скрипнула половица на лестнице за его спиной, и сонный голос пролепетал: «Папа...».