Глава 28. Артём.
4 ноября 2025 г., 23:04
2016 год.
— Ты понимаешь, что мы перешли черту? — шепчу я. Голубин усмехается коротко, хрипло и неестественно. — Черту, блять? — спрашивает он, стирая кровь тыльной стороной ладони. — Артём, ты эту черту перешёл, когда впервые соврал мне в глаза. Мне нечего сказать, я блять устал уже от всего этого. Устал! — Когда ты сказал, что не любишь. Когда отвёз меня туда, как мусор, от которого избавляются, чтоб не воняло, — продолжает блондин. — Тогда ты перешёл черту, понял? А сейчас… сейчас просто пожинаешь, что посеял. Я не отвожу глаз от него, я вижу, что ему больно, и что ему нужно дать высказаться, чтобы стало легче. — Я тебе, блять, верил! Я думал, что, если кто и не предаст, так это ты. Что если уж кто поймёт, то ты. А ты… ты сделал из меня ебаного больного ребёнка, который нуждается в лечении, а не в любви! — Глеб, я делал всё, чтобы ты не сдох. — Лучше бы сдох, чем вот так, — выплёвывает он. — Ты не понимаешь, я пытался вытащить тебя… —Ты хотел вытащить себя! Избавиться от меня в своей жизни! Ты испугался! Испугался, что я испорчу тебе жизнь, кукуху, менталку, всё! А я ведь знал. С самого начала знал, что так будет, но надеялся, что ты другой. Между нами наступает гробовая тишина и всё будто растворяется, остаёмся только он и я. Два человека, которые больше не знают друг друга. — Скажи хоть раз честно, это всё не ради меня, это ради тебя. Блять, с ним спорить бесполезно, и я прикрываю на пару секунд глаза. — Я так и знал. Я открываю глаза и вижу, как Глеб хватает свою куртку, не попадает в рукав, роняет, руки дрожат, будто после передозировки. — Глеб, прекрати, — я тянусь к нему, но он отдергивает руку. — Отъебись. — Успокойся, пожалуйста. — Пошёл нахуй, — истерично произносит блондин, от чего я закатываю глаза, а он направляется в коридор. — Глеб! — Иди нахуй! Дверь хлопает из-за чего я слегка вздрагиваю. Ну и что к чему сейчас было? Я стою посреди комнаты, и всё будто тонет в гулкой пустоте. Сердце всё ещё стучит, будто я только что вынырнул из-под воды. Голова гудит, мысли спутаны, как провода после короткого замыкания. Я опускаюсь на пол, рядом лежит дурацкая салфетка с моим рисунком. Глаза щиплет, я провожу пальцем по бумаге и замечаю, что рука дрожит. Я говорю себе, что это просто усталость, но знаю, что вру. В голове звучит его голос — «Ты любишь меня, и ты меня предал». Сука. Я сжимаю кулаки и бью ими в пол. Раз, второй. Боль отзывается в костях, но легче не становится. Я хотел защитить его. Я правда хотел. Но теперь это звучит, как оправдание труса. Он был прав — я испугался. Его, себя, всего этого. Я испугался, что не выдержу, что если останусь рядом, то разрушу и его, и себя окончательно. Но теперь, когда его нет я понимаю, что разрушение уже произошло. Я иду к двери, на секунду почти решаюсь выбежать за ним, но не делаю этого. Пальцы замирают на ручке. Если я пойду сейчас, всё начнётся снова. Тот же круг, те же крики, та же боль. Я не выдержу ещё одного витка. Он тоже не выдержит. Я подхожу к окну. За стеклом всё то же серое небо, безликое, как и всё остальное. — О, блять… — тихо произносит кто-то. Я вздрагиваю и поворачиваюсь. На пороге гостиной стоит Джонатан. — Где Глеб? — Ушёл, — сипло отвечаю я. — Когда успел? — Минут 15 назад. — Вы опять подрались? Молчу. Он прикрывает глаза и выдыхает, качая головой. — Господи, вы оба просто саморазрушающиеся мудаки. Я опускаю взгляд, Джей подходит ближе и встаёт напротив. — Посмотри на меня, — говорит он. Я не поднимаю голову. — Посмотри, Тём. Я подчиняюсь, и его взгляд пронзает. — Он тебя ударил? — Нет, так поцарапался, как всегда. — Ты его? Пауза. Я не могу выдавить слова. Он только морщится. — Понятно. Ливингстон отходит от меня к окну и садится на поддонник. — Ты хоть понимаешь, что ты творишь? — произносит он тихо. — Да, — отвечаю я. — Всё понимаю. — Не заметно, — огрызается Джей. — Я понимаю, что у вас происходит пиздец, я понимаю, почему ты отвёз его к родакам, но нам нужно работать дальше. Ваши блять приколы влияют на работу всего коллектива, понимаешь нет? Хватит дрочить друг друга, поговорите нормально, и либо разбежитесь и общайтесь, как коллеги, либо сойдитесь, но перестаньте ебать друг другу мозги. — Я не ебу ему мозги, он мне изменил, меня всё заебало… — Тогда объясни ему прямым текстом, что всё точка и отныне вы друзья, чтобы он не психовал и не истерил. Взрослые люди, ей богу. — Это всё чертовски сложно. — Знаешь, я никогда не думал, что увижу, как ты превращаешься в кого-то вроде него. — В смысле? — В Глеба, в человека, который делает больно, потому что не может по-другому. Его слова режут. — Не начинай, — тихо говорю я. — А кто, если не я? Все остальные давно устали от ваших трагедий, Тём. А я вот до сих пор здесь, как идиот, наблюдаю, как ты каждый раз ломаешь себя, пытаешься изъебнуться ради того, чтобы казаться правильным. — Ты его видел? Его трясло, он орал, будто я убил кого-то. Я не представляю, как нам вообще с ним коммуницировать после всего пиздеца. — Ну, неудивительно, — хмыкает Ливингстон. — Три недели назад ты его сдаёшь родителям, предаёшь, говоришь, что не любишь, а теперь не даёшь по факту ему никаких объяснений. Тебе бы самому себя послушать со стороны. — Я пытался его спасти, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая боль. — Оно бы его сожрало живьём, если бы не я. — А теперь? — спокойно спрашивает он. — Что ты сделал теперь? Спас ещё раз? Или просто решил добить? Я молчу, Джонатан встаёт и подходит ближе. — Он думает, что ты его предал. — Пусть думает, — говорю я глухо. — Так безопаснее. Джонатан медленно поднимает брови. — Безопаснее? — Для него. — А для тебя? Я не отвечаю. Он садится обратно, смотрит на меня, чуть склонив голову. — Тём, — произносит он после долгой паузы, — тебе не кажется, что ты всё время придумываешь благородные причины, чтобы просто не признавать, что тебе страшно? Я поднимаю взгляд. — Страшно чего? — Что он тебя любит. Тебе сложно по факту его бросить, как бы ты не прикидывался сейчас. Ты понимаешь, что он тебя предал первым, что логично и разумно его бросить, он заслужил, но ты лишь делаешь вид, что поступил правильно. Если бы, то что ты сделал реально шло от сердца, а не разума, ты бы не убивался сам, ты бы объяснил, не реагировал на него так. Но ты это делаешь. Я отвожу глаза, пальцы дрожат. — Ты не понимаешь, — хриплю я. — Понимаю, — говорит он. — Это не про спасение. Это про то, что ты не умеешь быть рядом, если это не боль и этому ты научился у него. Неосознанно, ты начал бить его, его же методами. — Хватит, — прошу я, — просто… хватит. Джонатан вздыхает, долго смотрит на меня, потом кивает. — Ладно. Но когда он снова появится, а он появится, не обольщайся, ты хотя бы попробуй не врать. Ни ему, ни себе. Он встаёт и выходит из комнаты, тяжело вздохнув.Я уже сбился со счёта, сколько сигарет выкурил за сегодня. Через полчаса Ливингстон съёбывается из квартиры, кинув что ему нужно отъехать по делам, а у меня не выходит из головы его фраза: «Ты не умеешь быть рядом, если это не боль». На столе валяется телефон. Я уже третий час смотрю на экран, будто вот-вот на него придёт сообщение от Глеба, что он наистерился и готов поговорить нормально. Но сообщения нет, хотя из чёрного списка я его убрал. Я беру айфон в руки и открываю чат с ним. Три недели. Пальцы сами начинают печатать: Прости меня... Стираю. Я не хотел, чтобы всё вышло так. Стираю. Ты был прав, я соврал тогда. Опять стираю. Ни одно слово не звучит правильно. Все они слабые, глупые, дурацкие. Экран гаснет. Я откидываюсь назад, и взгляд цепляется за смятую салфетку, что валяет на полу. Я тянусь, разворачиваю её, вижу свои знакомые линии — сердечко. Я зачем-то переворачиваю листочек и замечаю в углу, почти у самого края, его почерк. Если ты всё ещё смотришь на это, значит, ты меня не отпустил. Сука. Я хватаю телефон снова и открываю чат. Ты не должен был приходить, но я всё равно рад, что ты пришёл. Палец зависает над кнопкой «отправить». И вместо того, чтобы нажать, я блокирую экран. Я иду на кухню и нахожу похожую белую салфетку в шкафчике, беру ручку и пишу: Я тебе соврал. Потом добавляю ниже: Если ещё придёшь — не убегай от меня. Сминаю бумагу в кулак и кладу в карман джинс.***
Два дня тянутся будто два года. Джонатан постоянно не дома, я скоро от скуки полезу на стену, ибо все дела, ради которых я приехал в Москву, уже сделаны, и надо бы возвращаться обратно в Питер, но Ливингстон сказал подождать, зачем и почему не объяснил. Два дня я ждал хоть какой-то весточки от Голубина. Не сообщений, не звонков — я просто ждал, будто сам факт ожидания мог отменить всё, что случилось. Тревога по утрам просыпается раньше меня, садится на грудь и не даёт вдохнуть. Я встаю, иду к окну. Люди спешат куда-то, у всех дела, работа, жизнь. Я включаю чайник, и в этот момент раздаётся стук в дверь. Раз, два, три — коротко, неуверенно. Я замираю. Тишина. Потом снова тихий, осторожный стук. Сердце начинает биться быстрее. Я даже не спрашиваю «кто там», просто иду, будто во сне. Рука дрожит, когда я поворачиваю ручку. Он стоит на пороге. Я не знаю, сколько секунд проходит, но кажется, что воздух между нами можно резать ножом. — Привет, — шепчет он. Голос тише, чем обычно. Я не отвечаю, просто отступаю в сторону, пропуская его внутрь. Он делает шаг, потом ещё один. — Я не к тебе, не волнуйся, — бормочет он, снимая капюшон. — Просто… Джей сказал подъехать, у него какое-то дело ко мне. — Джея нет сейчас дома. — Я хотел извиниться за драку, — добавляет он, глядя в пол. — Просто я… сорвался. — Я знаю, — тихо говорю я. Он поднимает на меня глаза, в них нет злости, только усталость, почти такая же, как у меня. — Я скучаю, — произносит он, и я чувствую, как внутри что-то ломается. Секунда и я отворачиваюсь, ухожу на кухню, чтобы не смотреть на него. Всё слишком близко, слишком живо, всё просто слишком. Он разувается и идёт за мной. — Глеб, — выдыхаю я, останавливаясь у окна. — Ты можешь подождать Ливингстона в гостиной. Он подходит ближе, я чувствую, как он аккуратно, едва касаясь, кладёт руку мне на талию и наклоняется к моему уху, от чего тело покрывается мурашками. — Я думал, если увижу тебя, станет легче. — Стало? Он тихо усмехается. — Нет. Я закрываю глаза. — Мы не можем, — тихо говорю я, не оборачиваясь. — Всё уже сказано и сделано. — Я всё равно буду приходить, пока ты не скажешь сам, глядя мне в глаза, что не хочешь меня видеть. Я поворачиваюсь, и я не нахожу в себе силы сказать эти слова. Не потому, что не могу, а потому что всё ещё люблю, Джей был прав. Тут раздаётся хлопок входной двери, это Джонатан, он проходит на кухню и замирает на пороге, глядя на нас. — Вы не подрались? Ого. Я киваю, Глеб напрягается, но я вижу, как его плечи немного опускаются, когда Джей улыбается. — Тёмыч, вырубай чайник, пойдёмте в зал, нужно поговорить, — его выражение лица становится серьёзным. Я обхожу блондина, выключаю чайник и направляюсь в гостиную. Когда мы рассаживаемся, Джонатан садится на край дивана, ставит локти на колени и смотрит прямо на нас. Я понимаю, что разговор будет серьёзным. — Есть вещи, которые нужно обсудить, — начинает он. — И я хочу, чтобы вы оба были честны. Я киваю, Глеб тоже, но его взгляд слегка теряется, будто он ещё не совсем готов к разговору. — Я не знаю, что делать с ЯнгРашей дальше, пацаны снова пересрались вчера. Про ваши разборки я вообще молчу. Я слышу, как Глеб слегка дёргается, он открывает рот, но молчит. Я тоже не знаю, что сказать, потому что понимаю, что это правда. — Конфликты, — продолжает Джей, — это не просто ссоры. Они разрушают то, что мы строили. И я не понимаю, как развиваться дальше, когда люди, которые должны работать вместе, вместо этого… — он делает паузу, — вместо этого терзают друг друга. Глеб наконец поднимает глаза на меня, его взгляд болезненный и немного испуганный. Я вижу в нём смесь вины и желания объясниться. Я тоже хочу что-то сказать, но Джей ещё не закончил. — Артём, Глеб, — он смотрит на нас обоих, и голос Джонатана становится серьёзным, почти строгим, — вы оба талантливые, но если это будет продолжаться, если вы не сможете разрулить свои личные дела, всё просто развалится. Я ощущаю, как внутри всё сжимается. Я вижу Глеба, его губы поджаты, глаза блестят. — Надо решить, что для вас важнее, — говорит Джей наконец. — ЯнгРаша или личные разборки. Потому что так дальше нельзя. Финансово мы в жопе, я не знаю, как дальше выкручиваться… В груди что-то щёлкает. Блять, серьёзно? — Джей, ЯнгРаша — это твои деньги или объединение? Он открывает рот, но слов не находит, поэтому замолкает. Глеб, кажется, на секунду застывает, не зная, куда деть свой взгляд. — Знаешь что? Едем в последний тур. Чтобы отбить твои бабки и покрыть расходы, после чего все разбегаемся, похуй. Джей моргает, не спорит, он понимает, что я сказал это всерьёз. Я бросаю взгляд на Глеба, он кусает внутреннюю сторону щеки и смотрит в пол. Внутри что-то щемит, но я держу себя в руках. Решение принято, точки расставлены. В пизду всё. — Я, наверное, пойду, — тихо шепчет блондин и встаёт с места, направляясь к выходу из квартиры. Я вскакиваю вслед за ним, в коридоре я дёргаю его за рукав. — Подожди, — бурчу я, после чего нахожу в штанах записку и пихаю неловко ему в руку. — Это что? — растеряно спрашивает Фара, пялясь на клочок бумаги в своей ладони. — Прочитай, когда снова засвистит фляга, — хмыкаю я, и аккуратно выталкиваю Голубина из квартиры, чтобы быстрее убрать всю неловкость и не передумать.***
Ночь наступает слишком быстро, Джей после того разговора в гостиной со мной не разговаривает, единственное, что я услышал от него за вечер, это только то, что он уходит на какую-то тусовку будет утром, я лишь на это кивнул. Я сижу на полу кухни, и курю уже вторую сигарету подряд, напротив меня сидит Голубин. Он пришёл полчаса назад, сказал, что прочитал записку, когда приехал домой и понял, что не может ничего с собой подделать, поэтому вернулся обратно. Глеб молчит и курит, дым кружится между нами и оседает в воздухе, как пыль после бури. — Я не понимаю, как ты можешь быть таким, — тихо говорит он. — Просто сидеть и молчать. Я поднимаю взгляд. — А что ты хочешь услышать? Что я скучаю? Это что-то изменит? Он нервно усмехается. — Да. Изменит, — он встаёт, подходит ближе, делает глоток из бокала, который стоит на столе. — Знаешь, — он ставит стакан и смотрит на меня сверху вниз. — Всё, что я делал, изменял, творил хуйню, окей я делал в бессознательном состоянии, но я просто хотел внимания от тебя, чтобы ты тоже ощутил ту же боль, что и я. — Получилось, — говорю я тихо. Он хмурится, будто не ожидал, что я скажу это так спокойно. — Зачем ты всё это сделал, Тём? Зачем отдал меня им? Зачем солгал? Я не отвечаю сразу. Смотрю на его лицо уставшее, осунувшееся, но всё ещё до боли родное. Он будто стал старше за последний месяц, но глаза всё те же и именно это ломает меня сильнее всего. — Потому что я не мог тебя спасти. Он подходит ближе, и садится рядом со мной, я чувствую его горячее, сбивчивое дыхание у своего уха. — Я попрошу лишь одно, дай мне небольшую передышку от всего пиздеца наших отношений, я скоро реально кукухой отъеду. И я не выдерживаю. Рука тянется сама сначала к его запястью, потом к щеке. Он не отстраняется. И всё, что я пытался прятать, выходит наружу. — Глеб… — начинаю я, но он перебивает. — Не говори ничего. Секунда и его лоб упирается в мой. Я чувствую, как он дышит, как дрожат его пальцы, которые он положил на мою шею. Всё это — ошибка, катастрофа, грех. Но, чёрт, я не могу. Я просто не могу оттолкнуть его, нам нужна небольшая передышка. — Не уходи, сейчас, хотя бы сейчас, — повторяет он шёпотом. Он сдвигает голову буквально на миллиметр, и наши губы встречаются. Вкус табака и вина на наших языках смешивается. Я тянусь ближе, ладонью нахожу его затылок, ощущаю тепло кожи. Он вздрагивает, но не отстраняется. На секунду кажется, что он улыбается в поцелуе нервно и беспомощно. Он садится между моих колен и обнимает меня, прижимаясь лбом к щеке. — Глеб, — тихо шепчу я, но Голубин качает головой и снова накрывает мои губы. — Потом, — выдыхает он. — Не сейчас. Его пальцы блуждают по моей спине, будто запоминают, заново изучают знакомую когда-то территорию. Мир сужается до запаха его кожи, время становится вязким, тягучим, мы то целуемся, то просто дышим, уткнувшись друг другу в шеи. Он поднимается первым, тянет меня за руку. Я встаю вслед за ним. Мы идём почти на ощупь, через коридор в гостиную. Он останавливается, оборачивается, смотрит на меня. Мы опять целуемся. Глубже. Увереннее. Не пряча уже ни дрожи, ни голода, ни стыда. Его руки находят мои плечи, я его талию. Всё, что было сделано и сказано раннее, отступает назад и растворяется в тепле, и я ловлю себя на том, что впервые за долгое время не думаю ни о чём, кроме него. Он снимает с меня футболку, его ладонь тут же возвращается на мою грудь, большой палец находит пульс у ключицы. — Я не верю, — шепчет он. Я закатываю глаза, поддеваю пальцами подол его футболки, смотрю на него, он кивает и поднимает руки. Ткань застревает на плечах, я смеюсь, освобождаю его от одежды, взъерошивая волосы. Мы не спешим. Я слышу, как он тихо ругается сквозь смех, когда мы падаем на диван и тот противно скрипит, я чувствую, как он напрягается, когда я выхожу в него пальцами, как он пытается сдержать стон, когда мы наконец-то становимся одним целым. Мы растворяемся в друг друге, в медленных движениях и тихих стонах. Когда всё стихает, мы лежим плечом к плечу, его пальцы лениво рисуют круги у меня на груди. — Я останусь на ночь? — сонно спрашивает он. — Да, — шепчу я ему в волосы. — До утра я не хочу думать, спорить и разбираться. Он кивает, тянется ближе и целует меня в подбородок. Завтра снова будет больно и сложно, но сейчас — пауза, небольшая передышка. Та, о которой он просил, та, которая была нужна и мне. — Я всё равно тебя люблю, — тихо шепчет Глеб, но я не отвечаю.***
Утро начинается с того, что блондин падает с дивана, чем будит меня, ибо мебель явно не рассчитана для сна двух взрослых лбов. Я стараюсь сдержать смех, зеленоглазый недовольно встаёт и обратно запрыгивает на диван. — Я хочу домой, — сонно протягивает он. — О, могу вызвать такси, отвезу к родителям, если хочешь… Он мотает головой. — Нет не к родителям. Я хочу домой к нам, в Питер, в нашу квартиру. Там спать удобнее, да и соскучился уже. — Глеб. — Что? — Я не знаю, не знаю, стоит ли нам снова быть… реально вместе. — Но то, что было ночью… — То что было ночью, ничего не значит. Нам нужна была передышка, ты о ней попросил, но это ничего не меняет. — Ты боишься? — спрашивает он тихо, почти шёпотом, — боишься, что я опять всё разрушу? — Я боюсь, — признаюсь я. — Боюсь, что если мы вернёмся к тому, что было мы потеряем друг друга окончательно. Глеб закрывает глаза и тихо вздыхает, прижимаясь ко мне: — Но я хочу попытаться, просто быть с тобой, — его голос срывается на слёзы. — Даже если всё будет не так, как раньше. Я глажу его по волосам, ощущая, как его тело дрожит рядом со мной. — Я понимаю, но нет, я не могу. — Пожалуйста, я думал, что после этой ночи… — Глеб, — я отстраняюсь от парня, — то что мы переспали от усталости и нервов, не значит, что мы снова в отношениях, даже если это снова произойдёт, это не будет означать, что всё вернулось. — Снова? — Блять, ты действительно хочешь это именно обсудить? Он кивает, я закатываю глаза. — Мне сложно тебе доверять, мне больно с тобой находится, но всё, что я понял за этот месяц, как бы я не бежал от тебя, я всегда возвращаюсь, мне сложно сдержаться, и ты мне кажется этим неосознанно пользуешься. Нас тянет друг к другу, поэтому неудивительно, что мы снова можем переспать, но я не хочу давать тебе ложную надежду, поэтому говорю тебе это у берегов, чтобы потом тебе не было так больно. У нас нет и не будет отношений, даже если я тебя ещё сотню раз трахну, конечно же с твоего желания. Он кивает, зажмурив глаза, я смотрю на него, и сердце сжимается, но я должен быть честен. — Я прошу тебя… только один шанс… — Нет. Я не могу. Он дрожит, слёзы катятся по щекам, а я чувствую, как внутри меня ломается что-то, что уже нельзя будет вернуть. — Я всё равно хочу вернуться домой.
