Глава 27. Глеб.
28 сентября 2025 г., 02:28
2024 год.
За окном холодный ноябрь, на улице сплошная серость и грязь, деревья уже голые, редкие листья липнут к асфальту и тут же растворяются в лужах. Я сижу у окна с кружкой чая, листая соцсети. В ленте новостей всё те же лица, те же идиотские рилсы, которые лишь иногда бывают смешными. Я стараюсь не заходить в его профили, но новости всё равно просачиваются через знакомых, рекомендации и сторис. Тёма с Юлей успели съездить в Калининград вдвоём, и видимо захуярили большое количество счастливого совместного контента.Тошнит.
Я отставляю от себя кружку на подоконник, блокирую телефон и прикрываю глаза.Тошнит.
На днях выходит его новый альбом. Я боюсь его слушать, я боюсь услышать там, что-то про себя, либо наоборот в очередной раз не услышать, ибо это подтвердит его слова из того смс, что я – ошибка, мы ошибка, ему всё равно. Одно дело, когда выходил последний его релиз, мы не общались, но после событий этой осени – мне страшно, я боюсь.Тошнит.
Соня последнее время ведёт себя странно. Если раньше имя Артёма могло прозвучать мимоходом, то теперь она резко реагирует, будто пытается сделать вид, что его не существует, переводит тему, раньше такого не было, особенно так резко. Я пару раз пытался понять, что изменилось, но ответа я не получил. Иногда мне кажется, что она боится не его имени, а того, что оно делает со мной. Будто каждое упоминание — спусковой крючок, который снова погрузит меня в те сны, где я кричу, бьюсь и теряю себя.Тошнит.
Я открываю глаза и провожу ладонью по холодному стеклу. С улицы доносится гул ветра, и на мгновение становится так тихо, что я слышу собственное сердце. — 6 декабря. Я вспоминаю, что осталось всего несколько дней.Тошнит.
Всё своё свободное время я провожу на студии, сбегаю туда, как в убежище. Маленькая лампа в углу даёт тёплый желтоватый свет, наушники давят на виски, но я не снимаю их часами. Там тихо, только иногда Брайт приезжает что-то доделать или просто провести время. В абсолютной тишине и одиночестве пишется легче, я накатал уже, кажется, сотни черновиков, половину из этого спокойно можно было бы пустить в плаванье, как альбом или сборник. Музыка — единственный способ дышать. Я стараюсь закопаться в работу так глубоко, как могу. Я хочу закончить альбом к первому апреля. Эта дата сидит в голове, как кость в горле. Если не впритык — то хотя бы в ту неделю. Не для того, чтобы он послушал… хотя, кого я обманываю? Именно для этого. Хочу, чтобы понял: ты меня сломал. Что это про него. Что то, что мы делали, не стёрлось, как он, возможно, надеется. Мы не ошибка. Я не ошибка. Осталось два дня до выхода «Футуроархаики», меня коробит. Я сижу в гостиной, в полной темноте, Соня давно ушла спать. Часы на мониторе ноутбука показывают, что уже пол четвёртого утра. Пора ложиться спать, я уже собираюсь закрыть заметки и захлопнуть ноутбук, но против воли открываю на одну из папок на рабочем столе, ту в которую я стараюсь не заглядывать. В ней спрятаны мои старые заметки, какие-то демки десятилетней давности, какие-то видео, перенесённые со старых телефонов, я начинаю листать, видео стараюсь проматывать, все они в не особо хорошем качестве, начинают идти фотографии. Первый тур ЯнгРаши, друзья, бессмысленные вечеринки, мы с Тёмой. А потом — то самое фото. Последняя наша совместная счастливая фотография вместе.Ранняя весна, мы одни в гримёрке после небольшого клабшоу, Артём делает селфи в зеркало на мой телефон, а я облокачиваюсь на его макушку и улыбаюсь. Снимок кажется таким беззаботным. Тогда казалось, что мы справимся, что всё переживём, что у меня получится вернуть всё. Но нет. Уже тогда было поздно, давно поздно. После предательства, лжи, всех моих срывов. Мы стоим рядом на фотографии, но морально он уже со мной попрощался, как окажется потом. Становится тошно от себя прежнего. Я понимаю и вижу, как разрушал, как хватался, как давил. Как считал, что любовь — это удерживать. Пальцы сами тянутся к тачпаду и я вновь открываю заметки. Слова льются из подсознания — о боли, зависти, о том, как мы все одинаково слабы перед чужой властью и собственным эго.Родная душа, извини
Прости меня, за всё, что я сломал, за мои глупости, за эгоизм.Но мы все одинаковы
Я понимаю: мы оба сломаны, мы оба люди.Если ты правильно слушал всё, что я сказал, то, надеюсь, ты понял — ты себе не хозяин
Никто из нас не контролировал, что произошло.Никто никогда не придёт и не снимет ту боль, что ты бережно носишь
Пиздеть другим и себе — это опухоль
Любовь — это верить, что ты, может быть, бросишь
Мне страшно, меня тошнит.
***
Ночь выхода альбома Артёма. Я старался не слушать синглы, которые он выпускал — не мог, не хотел. Мне было страшно. Остался час до полуночи. Я сажусь за руль и еду на студию, чтобы остаться в одиночестве, вдали от привычной квартиры, от Сони, от любого живого напоминания о том, что «жизнь идёт». Студия встречает меня тишиной и полумраком, я скидываю куртку на диван и сажусь за компьютер, открываю бутылку виски. Одна минута, я делаю первый глоток и обновляю страницу.00:00
Сердце сжимается, я включаю первую песню. Хоть и его голос искажён обработкой, меня мурашит от того, что я слышу. Я скучаю. С каждой песней я чувствую, как внутри меня что-то медленно рассыпается, как если бы я одновременно плакал и смеялся, одновременно любил и ненавидел. Я не могу отвести взгляд, не могу закрыть глаза, но и не могу выключить. — Я не должен это слушать… — шепчу я сам себе. Пол-альбома позади, по комнате раздаётся легкий шум, я поднимаю глаза на монитор и вижу название следующей песни «Я+СВАЯЛ». Меня буквально передёргивает. Остальные песни можно воспринимать как отчёт Артёма о мире и стране, как наблюдение извне, но это — это как удар в сердце. Это о другом.Я сваял… из шума сваял тебя…
Я ощущаю себя его творением, и это одновременно приятно и больно. Он описывает меня не как человека, а как землю, на которой он создаёт, на которой остаётся след. Он часто любил вкидывать такие метафоры, когда мы… Я вспоминаю 2017 год, когда мы пытались удержаться друг за друга, когда всё уже рушилось, а мы всё равно цеплялись за иллюзии.Отныне ты всуе живёшь…
В каждом слове — правда, которую невозможно игнорировать. Я жил, пытаясь забыть, но теперь вижу: я живу, потому что он меня создал, потому что я его «Земля». И это понимание режет, как нож.Жива, пока создаёшь… В дуальности полутона…
Я смотрю на свои черновики, на попытки писать музыку, которая хоть чуть-чуть может залечить пустоту. Каждая моя строка — попытка соответствовать, догнать, быть рядом, быть нужным. И он видит это. Он это слышит.Ты — Земля… теперь ты сама колыбель…
Теперь ты всё можешь сама
Моя грудь сжимается.Я — волна… энергия солнца волна…
Слезы текут сами, я не могу остановиться. Его музыка обнимает меня, как он когда-то обнимал, но теперь это совсем другой контакт — метафорический, вечный, почти божественный. Я чувствую, как внутри всё скручивается, я медленно выключаю трек и залпом допиваю стакан виски. Я вскакиваю с кресла, замечаю, что мои руки начали дрожать, я начинаю ходить взад-вперёд по студии. Взъерошиваю свои волосы, нужно прийти в себя, чёрт, блять. Я останавливаюсь у окна, вижу своё отражение, и впервые за долгое время ощущаю странное сочетание боли и гордости. Боль — за все промахи и ошибки, которые сделали прошлое таким зыбким. Гордость — за то, что Артём всё ещё видит меня как кого-то особенного, как творение. Я сажусь обратно в кресло, пытаясь собрать воедино все мысли, которые крутятся в голове. Залпом выпиваю ещё один стакан виски, чувствуя, как тепло разливается по груди и плечам, немного успокаивая дрожь. Продолжаем. Я уже не особо вслушиваюсь в текст, ибо не могу отойти от «Я+СВАЯЛ». Мне же не показалось? Но не успеваю дать себе ответ, включается последняя композиция альбома. Я замираю. В темноте студии кажется, что время остановилось. Музыка медленно, осторожно тянется к моим ушам, и в ней нет холодного отчуждения, нет размышлений о мире, только какой-то странный, тихий диалог, будто Артём шепчет мне через пространство, через альбом, через каждую вибрацию. Текст бьёт по нервам: «Ищешь экстракты любви…» — и я понимаю, что это не просто метафоры. Он говорит обо мне, о нас, о том, что мы искали, чего не могли создать, что пытались сохранить, но не смогли. Арктический блюз в музыке словно отражает холод нашей разлуки и одновременно тепло, которое ещё осталось, между нами. Когда звучит бридж, я закрываю глаза и позволяю себе вспомнить всё: моменты вместе, моменты надежды, моменты боли. Он построил «НИИ» — своё место, где можно анализировать, декодировать чувства, где любовь становится наукой, но всё равно остаётся настоящей.Экстракты любви в бытии
Малыш, я — НИИ…
Каждое слово Тёмы кажется прикосновением, мягким, но неотвратимым. Студия становится моим миром, и на мгновение кажется, что Артём рядом, его голос растворяется в пространстве. Я ставлю альбом на репит и начинаю ходить туда-сюда с бокалом в руке. Я пью, сначала медленно, а потом залпом, почти не чувствуя вкуса. Музыка играет снова, и снова, каждая строчка, каждый бит— словно удар током. Я слышу «Я+СВАЯЛ» и дергаюсь, снова и снова, будто пытаюсь защититься, но не могу. Он написал песню обо мне, спустя столько времени, и это… это почти невозможное чувство. Я смеюсь. Сначала тихо, потом всё громче, истерично, слёзы и смех переплетаются, и я понимаю, что это смех от ужаса и от счастья одновременно. Артём помнит меня. Артёму не всё равно. Он нашёл способ сказать это через музыку, через эти холодные, чужие для мира песни, и через романтику, сквозь футуризм и абстракцию — он всё равно выбрал меня. Я не ошибка, я был прав, он наврал. Я кружусь по комнате, смеюсь, чуть не падаю, наливая ещё виски, и каждый глоток жжёт, но я не могу остановиться. Музыка играет снова, репит, и я вслушиваюсь в каждое слово. Я схожу с ума, но это ощущение — оно живое. И впервые за долгое время я понимаю: даже если нас разделяет время и пространство, я всё ещё существую в его мире, и он в моём. Я не ошибка. И это чувство — словно огонь, который прожигает всё внутри, но даёт тепло, странное, болезненное, живое. Я кружусь всё быстрее, комната словно вращается вместе со мной, стены гнутся и падают, потолок опускается на голову, а пол будто течёт, как жидкость под ногами. Бокал с виски выплёскивает капли, но я не замечаю — кружусь, подпрыгиваю, кричу, смеюсь истерически, слёзы катятся по лицу, и каждый вдох режет грудь, словно я втягиваю в себя всё безумие мира. Я падаю на пол, смех превращается в леденящий вой, виски разливается по рукам и груди, волосы липнут к потной коже. Мир дрожит вокруг меня, как будто весь космос сжимается в маленькой комнате студии, и только голос Артёма, звучащий из колонок, держит меня на грани безумия и просветления. Я хватаю блокнот со стола, он скользит в руках, но я сжимая его, встаю на колени, пальцы дрожат. В колонках ещё тихо играет «НИИ», я начинаю писать корявым почерком по бумаге.Половины одного целого Мы как половины одного целого…
Повторяю слова вслух, слышу, как голос дрожит. Половины, как земля и вода.Я хочу, чтобы это звучало одновременно и мягко, и опасно. Чтобы каждый слышавший понял: мы связаны. Ручка царапает бумагу, чернила расплываются от пота на пальцах.Я иду, и все мысли идут В одно начало под названием «Ты»
Всё вокруг реально сводится к нему — к его глазам, к его голосу, к его музыке, что только что прошила меня насквозь.Вначале ты был почти как мой суд Потом ты стал почти как мои сны
Вспоминаю, осуждение, его попытки меня успокоить, а также сны, в которых он приходит ко мне по сей день.Я хочу, чтоб ты исполнил моё главное желание Я хочу, чтоб ты был звездой, упавшей в моей спальне Я хочу, чтоб ты был сюжетом моих слов и мыслей Я хочу, чтобы ты знал — ради тебя я способен на убийство
Я останавливаюсь. Пишу последнюю строчку медленно, выписываю каждую букву, будто высекаю.Легко, их всех убить с тобой Чтоб они знали, что это всё моё…
Убить весь мир, который пытается увести его от меня, стереть посторонних, тех, кто встаёт, между нами. Снова беру бокал, делаю длинный глоток. Я смотрю на написанное, на мокрые чернила, на отпечатки пальцев, и вдруг понимаю: это не обещание насилию — это признание в том, насколько я готов был сгореть ради того, чтобы он знал: он — центр моей вселенной. Это признание ответственности за собственную тьму. И это, быть может, первый шаг к тому, чтобы научиться держать её в себе, не позволяя ей вырваться наружу. Я сижу на полу студии, облокотившись о стену. Воздух густой, пахнет табаком и виски. Чернила на пальцах уже размазались по лицу — не то от слёз, не то от привычки тереть глаза. Слушаю демку, что решил быстро записать, чтобы не забыть мотив.Половины одного целого… мы как половины одного целого...
Я начинаю напевать поверх своего же голоса и снова ходить по студии. Я кружусь посреди комнаты, бокал падает и разбивается, виски расползается по полу. Стекло хрустит под ногами, но я не останавливаюсь — мне нужно, чтобы эта песня прошла через меня целиком, с мясом, с болью. Я смеюсь, я кричу, я пою — всё одновременно. Это не запись, это экзорцизм. Я чувствую, как студия становится клеткой, но я продолжаю повторять: «мы как половины одного целого» — пока голос не срывается в крик, пока мир не сжимается до одного образа. Я падаю на колени, опираюсь руками о холодный пол. Дыхание рваное, сердце колотится так, будто сейчас вылетит. И вдруг — ясность. В этой дикой, пьяной истерике внутри появляется что-то похожее на покой. Я смотрю на блокнот: строчки написаны. Демо записано. Я падаю спиной на пол, смотрю на потолок. Музыка ещё играет, но уже тихо, как эхо. Я шепчу: «Я не ошибка».***
Утро наступает неожиданно, я не помню, как отключился. Я открываю глаза и понимаю, что лежу прямо на полу. Голова гудит, губы пересохшие, пальцы в чернилах и крови — видимо, порезался о стекло. Я встаю, шатаясь, смотрю в окно на холодный декабрь. Город за стеклом ещё спит. Артём, наверное, где-то просыпается, не зная, что сегодня ночью я написал песню о нём. Студия в утреннем свете выглядит как поле боя: пустые бокалы, смятая пачка сигарет, скомканные листы текста, пятна от виски на полу. Я сижу в кресле, сутулясь, голова тяжёлая, пальцы дрожат. На мне тот же самый свитер, что и ночью, только теперь он пахнет перегаром и пылью. На экране компьютера открыт проект. Я жму «play» и в колонках раздаётся мой голос. Пусть эта песня не вернёт Артёма, пусть он её никогда не услышит, или услышит и промолчит. Неважно. Я сделал это. Я выплеснул всё, что сжигает меня изнутри. Я закрываю глаза. Каждая строчка начинает вызывать образы, которые я не звал, они сами приходят, рвутся из меня наружу. В углу, где стоит старый гитарный комбик, вдруг будто вижу его: Артём сидит на полу, облокотившись о стену, в своей старой оранжевой худи с растянутыми рукавами. Лицо опущено, он что-то чертит пальцем по пыли. Я знаю — это не он, это призрак, но в висках стучит так, будто всё реально. Я закрываю глаза, но образы не исчезают, наоборот, становятся ярче. Я снова чувствую его запах. Вижу, как мы вдвоём сидим на подоконнике гостиничного номера 9 лет назад, как он обнимает меня за плечо, слышу, как он смеётся.Половины одного целого…
Я открываю глаза. Комната пустая. Призраки исчезают, но остаётся ощущение, будто кто-то только что был рядом. Я жму на паузу. На столе бокал с недопитым виски. Я беру его, залпом допиваю и роняю пустой его на пол. — Ты же тут, да? — шепчу я в никуда. Я слышу скрип двери и резко оборачиваюсь. В проёме стоит Соня. — Глеб… — едва слышно шепчет она, осторожно ступая внутрь, осматривая хаос вокруг, — Я не могла до тебя дозвониться. — Сонь… всё нормально. Она подходит ближе, осматривает меня сверху вниз, сканируя моё состояние. — Я не могла до тебя дозвониться, Глеб. Я думала, что… Я качаю головой, пытаясь что-то сказать, но слова застревают в горле. Только руки бессильно сжимаются в кулаки. — Всё нормально, — повторяю я, и это уже почти крик. — Я просто… я решил поработать. — Ты слушал? — спрашивает она сухо и без эмоций. Я киваю, едва поднимая глаза. — Я… да. — Я так и думала, — говорит она, голос становится мягче, но в нём слышится сталь. — Теперь понимаю, почему ты этой ночью сбежал из дома. — Сонь… — Глеб, — твёрдо произносит она. — Тебе не стоит больше слушать это и в принципе его. И не стоит следить за ним. — Но… — Нет, Глеб, — перебивает она резко. Я встаю, делаю шаг к ней, пытаясь спорить, пытаясь объяснить: — Ты не понимаешь! Он… он написал про меня, впервые за несколько лет, после всего, что произошло недавно! Он помнит! Я не ошибка, мы не ошибка! Соня смотрит на меня. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. Именно поэтому я говорю — хватит. Пойми, Глеб: ты не сможешь идти дальше, пока держишься за него. — Почему? Ты же не просто так, последний месяц делаешь вид, что его не существует и переводишь темы. Она смотрит на меня спокойно, но в её взгляде сквозит усталость и что-то ещё, чего я не могу прочесть. — Глеб… — тихо начинает она, но я перебиваю. — Почему ты пытаешься стереть его из моей жизни? Соня молчит, отводит взгляд. Она будто ищет слова, но не находит их. — Глеб, просто… есть вещи, которые тебе нельзя знать. Ты бы не понял. Я… я не могу говорить об этом. Но знай одно: я делаю это ради тебя. Меня пробирает истерика. — Ради меня?! — я почти кричу, слёзы жгут глаза. — Ты называешь это ради меня?! Ты пытаешься стереть его из моей жизни! Он написал про меня, ты слушала альбом? — Слушала. Я немного успокаиваюсь и делаю шаг к ней. — Я не ошибка, он… он помнит меня, я боялся, что-то его сообщение всё таки правда и ему на меня всё равно. — Да. Он тебя помнит, — кивает девушка. Она отходит на шаг, затем крутит недопитую бутылку виски и залпом её допивает. — Я знаю, — тихо, но уверенно говорит она, — я знаю, что он думает о тебе… и ему тоже трудно. — Откуда? — вырывается из меня, сердце начинает биться, как бешеное. — Он сам мне сказал. Воздух в комнате становится тяжёлым, как бетон. Виски в крови смешивается с каким-то диким, рвущим сердце чувством. У меня начинают дрожать руки. — Он… он… говорил с тобой?.. — шепчу я, дрожащим голосом. — Да. Говорил. — Почему ты молчала? О чём вы говорили, когда он говорил с тобой? Соня отмахивается рукой, холодно, сухо, словно отгоняет назойливую муху: — Это не имеет смысла, Глеб. Слушай, тебе нужно забыть. Всё. — Почему ты молчала? Она отводит взгляд, но я вижу мельчайший проблеск эмоций — словно стальная преграда дрогнула на мгновение. — Скажи хоть что-то! — Я уже сказала всё, что могла. Артём любит тебя. Но тебя уже нет там, где он. Ты должен решить сам — жить дальше или топтаться в этом аду, который вы вдвоём создаёте. Я замираю, сердце колотится, мысли бешено крутятся, голова раскалывается от невозможности понять, что вообще происходит. Артём любит меня — обжигает сильнее любого алкоголя, любого кошмара, любой боли, что я испытывал за последние недели. — Если ему тяжело… если он думает обо мне, если он лю..., почему тогда я должен забыть?! Почему я должен просто оставить всё так?! Соня стоит, словно скала, глаза ледяные, голос ровный, без тени эмоций, и каждый её звук режет мне грудь: — Потому что он этого хочет, Глеб. — пауза, будто ей тяжело говорить эти слова, но она держится. — А я пообещала… в обмен на одну из моих просьб… помочь выполнить это. Я дергаюсь, будто получил удар током: — Что за просьба? Что за обмен? — Ты уже слишком много знаешь. Это не твоё решение. Это то, чего он хочет, и я дала слово. И внутри меня вспыхивает буря: ярость, бессилие, любовь и обида смешались в таком диком клубке, что я не знаю, куда деть этот огонь. Я могу только дышать, пытаться понять, почему любовь одного человека ставит на колени другого. Я чувствую, как в груди всё рвётся на куски, сердце стучит так, будто хочет вырваться наружу. Голос дрожит, почти срывается, когда я шепчу сквозь сжатые зубы: — Это же невозможно… Это несправедливо! Что за просьба, блять? Соня молчит. Её тишина давит сильнее любых слов. Артём попросил, и она обязана. Я хочу закричать, разбить всё вокруг, но вместо этого срываюсь на шёпот, который срывается в рыдания: — Я всё это время думал, что ему всё равно на меня, что он меня кинул, бросил одного в той чёртовой кровати тогда… что всё кончено, как он и написал в смс! Что я — ошибка! Понимаешь? Ошибка! А ты всё, блять, знала! — рычу, и голос срывается на хрип. — Он с тобой связывался… а ты молчала! Ты смотрела, как я медленно дохну, и молчала! — Глеб… Это было не моё решение. Это было его решение. — Ты могла бы просто сказать, что он вышел на связь, без подробностей, — я хватаюсь за волосы, взъерошиваю их, будто пытаюсь вырвать эту боль из себя физически. — Ты понимаешь, я каждый день… каждый грёбаный день думал, что ему всё равно. Что я никто. А он писал о мне, говорил с тобой… а ты молчала…Ты была рядом. Ты знала. Соня стоит, прижав руки к груди. Её губы дрожат, она будто хочет что‑то сказать, но не может. Она делает шаг вперёд — я резко дёргаюсь. — Не подходи! Скажи мне всё, скажи, что он говорил про меня, о чём вы договорились. Её губы сжимаются, она смотрит на меня так, будто сейчас рухнет на самое дно вместе со мной.
