Согревая рельсы плёнкой

      

А теперь электричка везёт меня туда, куда я не хочу.

Электричка – Кино

      Хёнджуну всегда было сложно понять своё отношение к осени. Безусловно романтичная пора года приносит с собой умиротворение в пару с вдохновением вплоть до того момента, пока ледяной ветер не начинает задувать в уши. Люди явно чем-то обидели осень, раз она так упорно им докучает.              Худую шею душит колючий шарф, косо завязанный впопыхах. Лицо Хёнджуна кажется угрюмым, а глаза замылены усталостью. С собой у него лишь потёртый рюкзак, который умещает самые необходимые на предстоящую неделю вещи: ничего лишнего туда не попало. Длинное сгорбленное тело, окутанное в джинсу, сливается с темнотой глубокой ночи – правильно дополняет эту картину. Кривые тощие пальцы одной руки греет тлеющая сигарета, дым которой путается в длинных волосах – завязать их тоже не получилось успеть, резинка осталась на запястье. Волшебная палочка из табака и никотина – последний источник тепла, который растворяется на глазах и превращается в порхающий перед глазами пепел, – самая настоящая магия.              Второй путь и вторая платформа – отправная точка приключения, которое Хёнджун выдумал себе сам. Творческие люди по природе своей странные, и открещиваться от этого поистине глупо. Мозг истощился, а муза нагло сбежала – воображение требовало чего-то нового, и решение проблемы нашлось совершенно случайно.              Холодным взглядом Хёнджун буравит стены вокзала родного города: он ни большой, ни маленький, странной конструкции сооружение приклеено к местности совсем несуразно, будто его сбросили откуда-то сверху. В память впечатываются потемневшие от времени буквы «вокзал» далеко на крыше.              Людей вокруг почти нет: здесь мало кому интересен поезд, бегущий на другой конец страны. Их образы для Хёнджуна кажутся серыми. Возможно, это звучит оскорбительно, но для него это привычно: не всё в мире интересно и выделяется из общей массы.              Тяжёлый воздух трясётся от звонкого тявканья, и зрачки перепрыгивают на старую женщину с крохотной собачкой на руках. На её лице сплетена паутина из многолетних морщин, а губы делаются тоньше от тёплой улыбки. Её маленькие глаза часто моргают, уставившись на зверюшку, которую она мягко поглаживает. Этот образ светлый и добрый, черты такого лица легко прокрадываются в сознание. Хёнджун воспользуется этим немного позже, когда зубы не будут стучать от холода.              В противовес таким персонажам всегда есть те, кто вызывают отвращение. В нос бьёт запах перегара, а глаза фотографируют не самого свежего мужчину, который только-только подошёл к платформе. Он выделяется из серой массы тем, что в его палитре намешано больше чёрного. Нахмуренные брови Хёнджуна съезжают к переносице. Отрицать нужность и таких существ на планете не получается – без них мир потеряет равновесие. Острые черты лица незнакомца режут сетчатку. Они тоже вскоре будут использованы, главное, чтобы судьба не свела Хёнджуна с их обладателем в одном плацкарте.              Ко всем людям с первого взгляда хочется приставить знак «плюс» или «минус», оставить на них белый или чёрный мазок, но важно помнить, что женщина с собачкой может оказаться серийником, а старый пьяница – прилежным гражданином, который не может справиться с житейскими трудностями. Так мир приобретает подтоны и становится цветным, вбирая в себя явно больше красок, чем чёрный и белый.              Грохот тяжёлых колёс наконец прерывает противное ожидание. Длинные старенькие вагоны тащатся один за другим под музыкальное сопровождение звонкого гудка и размеренного чуханья. Платформа тут же оживает: люди начинают суетиться, считать вагоны, пытаться бежать вслед за своим, крепко сжимая потёртые билеты в руке. Одному Богу известно, зачем они так торопятся, и Хёнджун, очевидно, таковым знанием не обладает. Кажется, он единственный неспешно тащится к нужной двери, у которой стоит пышная женщина довольно приятной внешности. Напоследок Хёнджун оборачивается, будто проверяя, не попадали ли громадные буквы с крыши сурового здания, и протягивает проводнице мятую бумажку.              – Четвёртый вагон, тринадцатое место, – озвучивает женщина, поправив сползшие с носа очки, – проходите.              Дружелюбно кивнув, Хёнджун начинает шагать по высоким ступенькам и проваливается в тёплые объятия поезда. Двери из тамбура радушно открыты и приглашают в гости, заставляют время замереть. Проходить сквозь узкий коридорчик, освещённый тусклыми лампами, приходится вполоборота. Людей в вагоне оказывается немного: поезд только начал свой далёкий путь. Взгляд цепляется за цифры с указанием номеров мест, а шаг невольно ускоряется. До рокового тринадцатого нужно терпеливо прошагать примерно полвагона, и это не удивительно. Хёнджун и сам не знает, почему выбирая подходящее место так захотелось остановиться на общепризнанном неудачном числе, но сделанного уже не воротишь.              Плацкарт встречает своей пустотой. Скорее всего, на этой станции соседей у Хёнджуна не появится – в какой-то степени это даже расстраивает. Он бросает увесистый рюкзак на свою полку, где проведёт ближайшую неделю, и плюхается рядом. Затёкшие плечи наконец удаётся размять, и изо рта вылетает расслабленный выдох.              Точки назначения у этого путешествия нет: Хёнджун просто взял билет до конечной, так, чтобы ехать пришлось как можно дольше. На другом конце страны он сядет на обратный поезд в тот же день: этот билет тоже присвоил ему тринадцатое место.              Ловить вдохновение в поезде – решение поистине специфичное, но другой идеи, как испытать что-то новое, в голову не пришло. Хёнджун всегда любил людей, самых разных и необычных, а ещё любил природу и суровые советские постройки. Поезд весьма неплохо объединяет все эти вещи: люди – вокруг, природа – в грязном окне, постройки – громадные и не очень вокзалы. Главные компаньоны такого путешествия – дневник с покоцанными страницами и невзрачный пенал, набитый карандашами и мелками.              Если по-простому, Хёнджуну хотелось рисовать тяжёлые стены станций, табло с расписанием, порванные билеты, неаккуратно заправленные свежим постельным полки плацкарта и звенящие металлические стаканы с чёрным чаем без сахара, а главное – людей, которые будут мозолить глаза и сменять друг друга. Здесь все события сливаются воедино, и, чтобы собрать их в кучу, не нужно лишний раз бить ноги об потрескавшийся асфальт.              Холодные руки сами тянутся к прилипшему к полке рюкзаку и непозволительно быстро вытаскивают из его недр те самые дневник и пенал. Возможно, Хёнджун смог бы отыскать эти предметы даже в самой тёмной комнате за считанные секунды. К собственному счастью или сожалению, он успевает лишь бережно уложить столь дорогие для него пожитки на стол, когда колёса поезда начинают греметь, и состав сдвигается с места. Картинка за окном оживает, маленькие домики, с трудом различимые в темноте, сменяют друг друга, а глаза невольно скачут по деревьям. Родные улицы и тёплая коммуналка с каждой секундой лишь отдаляются, и дыхание замирает.              – Бельё брать будете? – в проходе появляется уже знакомая женщина и насильно вытаскивает Хёнджуна из бездны пустоты. У неё в руках несколько пакетов со свежевыстиранным бельём, один из которых она уже вручает пассажиру, ожидая положительный ответ.              – Да, спасибо, – Хёнджун быстро кивает и запускает руку в карман джинсов, куда были отложены четырнадцать рублей – столько стоил билет в комфортный сон, когда он был в поезде в последний раз.              Стальные кругляшки поблёскивают под тусклым светом ламп и прячутся в ладони проводницы. Обмен на шуршащий пакет происходит успешно, и Хёнджун забирает аккуратную стопку. После того, как женщина вновь теряется в коридоре, он встаёт с места. Спина странно скрипит, возможно, от усталости (он понятия не имеет, когда успел устать), и тяжёлые руки тянутся на третью полку за свёртком из подушки и матраса. Мягкая куча падает прямо на Хёнджуна, спасибо, что не на голову, и после этого её удаётся разложить на своём месте. Следом туда летит и одеяло, и начинается муторный процесс копошения с бельём, которому совершенно не способствует движущийся поезд.              Когда все сложности позади, и Хёнджуну удаётся улечься, в его руки попадает любимый блокнот. Перед глазами открывается чистая страница, которая отметит начало этого необычного творческого этапа, а в сознании быстро всплывают нужные сцены. Пальцы находят простой карандаш, и графит начинает царапать тонкую поверхность. Медленно из-под рук Хёнджуна выходят очертания пейзажа: наброски чересчур ровного здания вокзала, той самой старой женщины с собачкой и окутанного перегаром мужчины. Он не упускает ни одной важной черты, оставляет на стенах сколы, дарит пьянице кривой нос и завязывает милый хвостик на голове улыбчивого пса. Массовка также постепенно заполняет свободное пространство листа. Эти серые люди выглядят похоже, но всё равно отличаются друг от друга: у одного хмурые брови встали домиком, рот другого изогнут в кривой улыбке, а чья-то шапка надета набекрень. Набросок, как и планировалось, выходит живым, и на лицо Хёнджуна падает тёплая улыбка. Это далеко не лучшее, что у него получалось, добрая половина линий идёт вкривь и вкось, но это не уменьшает значения рисунка. Хёнджун не рисовал давно, возможно, непозволительно давно, и только сейчас ему удаётся поймать вдохновение за хвост. Как минимум на листе остаются нужные эмоции, и это самое главное.              Порыв радости обрывают слипающиеся глаза – очередное напоминание о том, как неприятно садиться в поезд посреди ночи. Приходится захлопнуть дневник и отложить вместе с карандашом на столик. Хочется верить, что завтра рисунок окрасится в новые цвета, а размеренно стучащие колёса не принесут сожалений.              

***

             Утреннее солнце скользнуло по столешнице, прыгнуло на ноги и укатилось прямо к лицу. Забыть занавесить шторы было ошибкой, которая принудила проснуться чуть раньше, чем планировалось. Усталость сделала своё дело: Хёнджун проспал несчастные несколько часов, как убитый, ни разу не проснувшись.              Распахнутые глаза жмурятся и въедаются в потолок, а рука интуитивно поправляет шторку, чтобы хоть немного ослабить слишком грубое давление солнца. Тонкая ткань дарит некоторое облегчение, но спать дальше всё равно больше не выйдет. Хёнджун нехотя садится, подминая одеяло ближе к стенке, и уже опускается к любезно сброшенному на пол рюкзаку, когда поезд резко трогается. Он чудом не влетает головой в стол, из-за чего всю сонливость как рукой снимает. Можно смело заявить, что это была самая рискованная попытка взять зубную щётку с пастой в руки в его жизни. С другой стороны, появилась и хорошая новость – поезд тронулся, а значит скоро можно будет умыться и превратить себя в подобие живого человека. Именно поэтому Хёнджун всё же вытаскивает все необходимые для этого вещи.              Как и предполагалось, много времени на дела бытовые не уходит, и уже скоро Хёнджун вновь разваливается на своей полке с дневником в руках и стаканом чёрного чая на столе. Карандаш машинально портит лист, выводя в углу узоры, считанные со стального подстаканника, а мозг напрягается в попытке подобрать нужные цвета для вчерашнего рисунка. Хёнджун без труда вспоминает вчерашний вечер и меняет простой карандаш на тёмно-синий.              На время больше никто не обращает внимания, и ни одна живая душа не знает, как много прошло. Неоспоримым становится лишь то, что Хёнджун заканчивает рисунок, стакан пустеет, а солнце поднимается немного выше. Длинный состав плавно тормозит, и взгляд переносится на уже привычное окно: за стеклом первый крупный город и куча людей, которая выстроилась в кривую очередь на посадку. Хочется запечатлеть и эту сцену, но глаз не может уцепиться ни за что интересное. Рассматривая поочерёдно то кривые изгибы в углу страницы, то серость пейзажа, Хёнджун чувствует некоторое разочарование. Думать о том, что творческого запала хватило ненадолго, крайне прискорбно.              По вагону начинают мельтешить самые разные люди: остановка приносит много новых пассажиров. Возможно, это некоторое нарушение личного пространства, но Хёнджун внимательно всматривается в каждого. В идеале это должно взрыхлить почву для мыслей.              Резко обзор закрывает чьё-то широкое тело. Приходится скользнуть глазами повыше, чтобы столкнуться с лицом молодого парня – первого соседа по крохотному плацкарту. Его тонкие губы растягиваются в хитрую улыбку, а лисьи глаза быстро изучают образ перед собой. Зачем-то Хёнджун подмечает контраст округлых щёк на фоне острых подбородка с носом и чёрные отросшие сзади волосы, которые цепляются за ворот свитера. Сложить полную оценку по столь противоречивому внешнему виду не получается.              – Добрый день! – радостно здоровается сияющее лицо. Голова незнакомца вертится в разные стороны, внимательно фиксируя обстановку. – Вы не будете против, если я пока рядом присяду? У меня четырнадцатое, над вашим, но залезать туда сразу не совсем удобно, сами понимаете.              – Добрый, – протягивает в ответ Хёнджун и, не сдерживаясь, стреляет в парня удивлённым взглядом, – присаживайтесь.              Как оказывается, дважды повторять не нужно – сосед тут же опускается на противоположный край нижней полки. Вопрос о том, что помешало ему расположиться на другом, абсолютно пустом месте, Хёнджун решает оставить при себе.              Спокойствие разлетается вдребезги с появлением этого парня. Только присев, он сбрасывает с плеч рюкзак и принимается усердно в нём что-то искать. Первым делом на свет появляются всем знакомые монеты: переложив их из одной руки в другую, он отсчитывает нужную сумму и откладывает в карман. Следом у него получается вытащить какой-то небольшой и совершенно невзрачный предмет – присмотревшись, Хёнджун понимает, что это плёночный фотоаппарат. Юноша с улыбкой на лице вертит его в руках и кивает сам себе, будто подтверждая свои мысли непонятно о чём. Посидев так немного, он поворачивается в сторону окна со столиком, и теперь Хёнджун отчётливо видит, как его глаза бегают по лежащим там предметам.              – А можно я вид из окна сфотографирую? Не помешаю? – лезть за словом в карман он не привык, и чужие люди в окружении его совершенно не смущают. Благо эта активная общительность не лишена манер, поэтому слишком большого дискомфорта не приносит.              – Да, конечно, – кивает Хёнджун и вжимается в стену, считая, что это как-то поспособствует самодеятельности всё ещё незнакомого соседа.              – Спасибо большое! – восклицает он и наклоняется чуть ближе, поднимая камеру.              Очевидно, что объектив помимо окна захватывает ещё и разбросанные по столу карандаши со стаканом из-под чая, но Хёнджуну кажется, что это не играет особой роли. Звучит короткий щелчок, и картинка отпечатывается на чужой плёнке.              – Вы до какой станции? – продолжает диалог незнакомец, расположив фотоаппарат на пресловутом столике.              – До конечной, – коротко отвечает Хёнджун. Он никогда не был любителем взаимодействия с людьми, особенно незнакомыми. Обычно он таких молча рисует.              – Нам с вами здесь ещё долго сожительствовать, получается, – звонкий смех юноши разбивается о тонкие стены плацкарта и расползается за его пределы.              Прерывает эти звуки появившаяся из ниоткуда проводница с постельным – вызывает некоторое чувство дежавю. Звучит такое же предложение о покупке, она получает такой же положительный ответ, и четырнадцать рублей обмениваются на очередной пакет. Новый сосед вскакивает с места и укладывает свою покупку на верхнюю полку – видимо, сейчас начнётся процесс подготовки будущего спального места.              – Надеюсь, я не сильно напряг вас своей камерой, – вновь начинает сотрясать воздух парень, скидывая с себя пальто (кто вообще решает ехать в поезде в пальто). – Люблю фотографировать для себя, особенно когда приходится куда-то ездить.              – Ничего страшного, всё нормально, – тут же отмахивается Хёнджун и переносит внимание на свои безуспешные попытки сделать наброски чего-то.              – Меня Сынмин зовут, кстати, приятно познакомиться, – наконец перестаёт быть анонимом активный сосед и принимается раскладывать матрас на своём месте.              – Я Хёнджун, взаимно, – выдыхает он и всерьёз задумывается, действительно ли ему приятно приобретать это знакомство.              – А вы рисуете? – комом снега падает на голову.              – Да, а что? – глупо спрашивает Хёнджун, за неимением лучшего ответа, и поднимает глаза на Сынмина, который уже успел заинтересованно наклониться поближе.              – Это замечательно! – искренне начинает восхищаться он. – Если захотите, можете показать что-нибудь, буду очень рад посмотреть!              – Хорошо, спасибо… – неуверенно протягивает Хёнджун и глупо почёсывает затылок. Эта ситуация имеет потенциал называться самой неожиданной в его жизни, но он пока старается не уделять ей особого внимания. – И ещё, можно на «ты», если вы не против.              – Конечно, без проблем, – положительный ответ почему-то звучит слишком очевидно, а копошение наверху усиливается.              В попытках комфортно разложить все вещи и нормально устроиться, Сынмин замолкает. Относительная тишина дарит Хёнджуну возможность обдумать напористое общение и прийти к полному непониманию своих ощущений: к подобным персонажам от всегда относился с опаской. Чтобы отвлечься от сложной реальности, он принимается пачкать блокнот новым образом – портретом проводницы, которая постоянно бегает по узенькому проходу. Выходить отвратительно начинает с первых линий, но почему-то Хёнджун упорно не хочет сдаваться, продолжая стирать и по новой выводить кривые линии женского черепа.              – Ты говори, если буду мешать, – режет только установившуюся тишину Сынмин и вновь усаживается на чужое место. Следом с губ слетает весьма правдивое причитание: – Верхние полки такие неудобные…              Лишний раз открывать рот Хёнджун не решается, он просто кивает и косится на сидящего рядом соседа. За прошедшее время в его руках успели появиться толстая книжечка с кроссвордами и источенный карандашик, и это дарит надежду на то, что лезть к Хёнджуну будут поменьше.              За оставшиеся часы день приносит пассажира ещё и на пятнадцатое место. Им оказывается женщина лет тридцати с причудливо заплетёнными косами и ярко-красной помадой. В отличие от первого соседа общение с ней ограничивается лишь приветствием, и её приятная отстранённость провоцирует Хёнджуна предпринять попытку оставить очертания её округлого лица в своём дневнике. Говоря об отстранённости, почему-то с ней Сынмин познакомиться не пытается.              Кроме странных событий день оказывается богат на разочарования. Разочарования потому, что Хёнджун исцарапал весь лист, но так и не смог нарисовать ничего дельного: проводница вышла какой-то угрюмой, хотя таковой не является, а глаза соседки смотрят в разные стороны. Все попытки исправить это не приводят ни к чему хорошему, и возвращается в сознание Хёнджун только, когда в поезде выключают свет, а пассажиры мирно засыпают на своих местах.              После того, как закрытый дневник оказывается на столе, не находится занятия лучше, чем сверлить глазами верхнюю полку, на которую только к глубокому вечеру переместился Сынмин. К нему с лёгкостью приклеивается приставка «странный». Он приносит с собой кучу вопросов и напряжённую атмосферу. И почему вообще Хёнджун должен уделять время человеку, который так безбожно нарушил его тишину и спокойствие?              Возможно, верхние полки действительно приносят больше хлопот, чем пользы.