Согревая рельсы плёнкой

      Я боюсь улыбнуться тебе,

Но позволь же мне быть рядом с тобой.

Разреши мне… – Кино

             Второе утро в поезде выходит постным и скомканным. Почему-то Хёнджун просыпается раньше своих соседей, отчего приходится передвигаться как можно тише и не шуршать бумагой – сон посторонних людей он всегда уважал. Вытаскивать себя из тёплого кокона не хочется, но этот шаг принесёт явно больше пользы, чем прокрастинация лбом в стену.              Завтрак позади, зубная щётка спрятана в рюкзак, а горячий чай вновь появляется на столе. Хёнджун безжалостно перечёркивает всё лишнее и принимается рассматривать тот рисунок, где изображён знакомый вокзал. Хочется сгенерировать что-то настолько же сносное, но разум терпит неудачу. За окном лишь бегут деревья, что совсем не помогает.              Внимание привлекает крохотный фотоаппарат, который лежит на столе. Именно его вчера достал из рюкзака Сынмин и со счастливым лицом принялся фотографировать что-то в окне.              Точно, Сынмин.              Судя по всему, он всё ещё спит на верхней полке, согретый старым одеялом и убаюканный шумом колёс. Воспоминания о нём напрягают Хёнджуна и совершенно не дают расслабиться – активность соседа держит в страхе исконно русский угрюмый менталитет.              Но эта настороженность никак не может отменить того факта, что наличие в плацкарте плёночного фотоаппарата имеет особый шарм. Остро заточенный карандаш опускается на бумагу и выводит аккуратный прямоугольник, добавляет туда круг-объектив и принимается прорабатывать мелкие детали. Располагается крохотный предмет в самом углу листа и кажется совсем неприметным, пустым и пока что как будто бессмысленным, словно не в тему прибитым к бумаге, но с правильно сплетёнными линиями.              Вчерашний день вновь проскакивает в голове размытой картинкой, брови хмуро сдвигаются к переносице, а рука начинает жить собственную жизнь: она уверенно располагает на камере чьи-то пальцы. Они до невозможного изящные и длинные, с аккуратно подстриженными ногтями и слегка выпирающими костяшками. Руки Сынмина подходят к фотоаппарату просто безупречно, и это стоит выше принципов Хёнджуна и его спорного отношения к необычному соседу. На гладкой коже проступают паутинки вен, а пальцы обволакивают пластик, вот-вот готовясь израсходовать очередной кадр плёнки. Набросок получается настолько хорошим, что Хёнджун решает так и оставить его чёрно-белым.              Это походит на лёгкое дуновение порывов вдохновения, и, возможно, Сынмин, как их инициатор, заслуживает некоторого снисхождения к своему поведению.              Завершённый рисунок случайно призывает владельца изображённой руки, и Хёнджун всерьёз задумывается, не было ли у него в роду ведьм. Сверху начинает звучать тихое копошение, а затем следует короткий стон и что-то похожее на зевание. Всё это в совокупности ясно даёт понять, что начало второго дня в компании самой прилипчивой личности этого поезда совсем не за горами. Хёнджун вздыхает и продолжает буравить взглядом дневник, надеясь, что на вчерашнем дне запал нового знакомого остыл.              Держась за верхнюю полку, на пол спрыгивает крепкая фигура. Хочется не обращать на неё никакого внимания, но она медленно опускается где-то в ногах у расположившегося полулёжа Хёнджуна. Чужая спина горбится в попытках дотянуться до аккуратно уложенного где-то внизу рюкзака, и сосед начинает поочерёдно доставать оттуда жизненно необходимые вещи.              Любопытство берёт верх, и глаза Хёнджуна ускользают в сторону как раз в тот момент, когда Сынмин всё же добирается до искомых зубной щётки и пасты. Сонное лицо кажется слегка уставшим, утренняя припухлость делает щёки ещё более округлыми, глаза глупо слипаются, совершенно не желая смотреть на окружающий мир, а тонкие губы сомкнуты в одну сплошную полосу. Его чёрные волосы, которые ещё вчера казались послушными и железно держали укладку, сегодня торчат антеннами в разные стороны. Перманентно выглядящий как с иголочки Сынмин стал не похожим на самого себя, и это более чем забавляет. Единственное, что подставляет и бьёт под дых – белая майка, которая сменила вчерашний свитер. Уж слишком бесстыдно она обтягивает грудь и оголяет руки. Возможно, Хёнджун чересчур громко сглатывает вязкий ком в горле.               – Доброе утро, – срывается с губ Сынмина тихим шёпотом, – как спалось?              – Доброе… – неуверенно отвечает он, явно не готовый к каким-либо вопросам. – Нормально, вроде…              – Снова рисуешь? С самого утра? – продолжает сосед, вновь накинув на себя добрую улыбку – так Сынмин больше походит на себя прежнего. Его взгляд плавно переползает на чужой блокнот.              – Да я всегда рисую, – пожимает плечами художник.              – А что рисуешь? – старательно углубляет тему Сынмин.              – Много чего. Ты правда посмотреть хочешь? – Хёнджун бьёт себе невидимую пощёчину, потому что такой бред вырывается у него совершенно случайно. Возможно, потому что он никогда не сталкивался с незнакомцами, которым интересно его творчество. Или дело может быть в том, что незнакомцам проще показывать подобные вещи.              – Конечно! – в шоколадных глазах тут же начинают сверкать золотистые огни, и Сынмин осторожно пододвигается ближе.               У Хёнджуна была одна секунда, чтобы скрыть следы преступления, и он успешно ею воспользовался. Пальцы ловко переворачивают страницу со свежим рисунком, открывая обзор на уже выученный наизусть вокзал. Хёнджун передаёт блокнот в чужие руки и почему-то верит, что соседу хватит такта не трогать другие страницы.               – Вау… – всё тем же шёпотом протягивает Сынмин. – Правда очень красиво! У тебя безумно хорошо получается.              – Спасибо, но не перегибай. Далеко не всё у меня выходит неплохо, – благодарит Хёнджун, увлечённо изучая стену. По его мнению, наблюдать за чужим человеком, который рассматривает твои каракули, было бы слишком странно.              – Лучше радоваться даже небольшим успехам, чем огорчаться ошибкам, – отрываясь, наконец, от рисунка, произносит Сынмин. – И спасибо большое, что показал.              – Да не за что, – улыбается лишь уголками губ Хёнджун и возвращает дневник на своё законное место.               Глаза Сынмина быстро теряют былой запал, и всё его выражение показывает очевидное разочарование. Такая странная эмоция, будто он недостаточно насмотрелся на предоставленную ему картину, и, если бы позволили, то сидел бы с ней в руках явно дольше. В конце концов, он поднимает с полки брошенные пасту и щётку и мигом вскакивает, чтобы исчезнуть в длинном коридоре вагона. Хёнджун теряет из поля зрения обтянутую белой тканью спину и напряжённо выдыхает. Утро, очевидно, перестаёт быть унылым, голова идёт кубарем, а мысли превращаются в запутанный клубок. Было бы проще, если бы можно было заглянуть в голову странного Сынмина и понять, что же мотивирует его действия. Этот вопрос слишком сложен, и найти ответ на него меньше, чем за сутки, просто невозможно.              Нарисованный вокзал вновь прячется в недрах дневника, и перед глазами появляется свежая утренняя страница. На ней всё так же расплывается аккуратная рука с остроугольной камерой, которая кричит о том, что она здесь слишком одинока.              Нужная идея рождается в голове сама: Хёнджун сжимает между пальцами покоцанный карандаш и начинает выводить аккуратный профиль, заострённый кончик носа и опухшие, но от этого не менее лисьи глаза. Лишь в нескольких штрихах уже начинает читаться конкретный человеческий образ, и спутать его с кем-то другим просто невозможно – с листка куда-то в бок смотрит чёрно-белый Сынмин. От плоского лица бегут линии худой шеи и плавно перетекают в оголённые плечи. Отрывистые штрихи дарят рисунку руки (ведь одной в углу явно недостаточно) и обтянутый тонкой майкой торс. Свежий набросок торопливо обрастает переплетениями кривых черт, которые подчёркивают складки ткани и изгибы фарфоровой кожи. Чтобы стать ещё более живым, небольшому человечку остаётся лишь сбежать с хрустящего листа.              Последними на бумаге появляются зубная щётка и паста в плену цепких пальцев. Оставлять такие ладони без дела – преступление, не сохранить память об этом утре – фатальная ошибка.              Так просто рождается первый портрет в путешествии Хёнджуна: портрет человека, который душит инициативностью и украшает собой залитый серой краской вагон. Это набросок, идеально вписывающийся в потёртый дневник, – простой парень в старой майке, под которой скрывается что-то завораживающее. Он – самый незнакомый и загадочный человек в этом поезде, хоть и стал единственным, чьё имя известно художнику. Сынмин – персонаж, чьи мягкие черты были взяты на острый карандаш этим утром.              Хёнджун переворачивает страницу лишь, когда на его полку вновь опускается чужое тело.              

***

             Этот день на колёсах торопливо перемещает из одной области в другую, пачкает каракулями чистые страницы и меняет людей вокруг. Женщина-соседка быстро пропадает, и вместо неё в плацкарте появляются двое парней. Почему-то они не слишком интересуют Хёнджуна – их совсем не хочется превращать в мелких человечков из тонких линий.              В любом случае, получается плодотворнее, чем было вчера. На какой-то странице выходит вывести новое строение вокзала одной из не самых коротких остановок, а на другой соседствует странное месиво: стакан чая, очки и часы, рваный билет до конечной и тёплый шарф – так выглядел стол перед глазами, и Хёнджуну в этом хаосе принадлежал лишь билет. Выглядит совсем не идеально, но перечеркнуть пока не поднимается рука.              Всё это – безусловная мелочь, ведь главной заслугой дня становится именно портрет Сынмина.              Дорога вновь упирается в крупный город, когда солнце давно ушло за горизонт. Час уже поздний, многие в вагоне подготовили спальные места и комфортно улеглись, а колёса издают последний стук и затихают на следующие пятнадцать минут.              Покидать тёплое место совсем не хочется, поэтому Хёнджуну приходится собрать все остатки сил в кучу, чтобы встать и накинуть на плечи потёртую джинсовку. Мешающий шарф он бросает в недра полки, а карандаш с дневником наоборот прижимает к груди. Свободной рукой Хёнджун хлопает по карману, чтобы убедиться, что необходимые вещи никуда не пропали, а затем выскальзывает из плацкарта. В тамбуре получается потолкаться с остальными пассажирами и надышаться затхлым воздухом, и все эти страдания Хёнджун стойко терпит во имя долгожданного перекура.              Осень не изменяет привычкам и встречает промёрзлым ветром. Он по-свойски забирается под куртку и щекочет сонное тело колючими мурашками. На пероне друзья и родственники провожают тех, кто вот-вот их покинет, и каждый живёт свою крохотную жизнь.              Негостеприимная толпа выпихивает Хёнджуна и выбрасывает подальше, чтобы он не мешался под ногами. Одинокий фонарь, чья лампочка нервно мерцает и уже готова выйти из строя, встречает куда более радушно.              Куча людей остаётся где-то за спиной, и Хёнджун открывает новую белоснежную страницу. Его глаза бегут по уходящим в темноту вагонам поезда, рассматривают потухшие фонари с лопнувшими внутри лампами и катятся по состарившимся рельсам. Ловкая кисть повторяет эти линии, оставляет сырые наброски и чёткую разметку всех необходимых предметов – дорисует потом.              Бледно-жёлтый свет согревает сердце, дневник оказывается зажатым под мышкой, карандаш перемещается за ухо, а рука тянется в карман за побитой зажигалкой и излюбленной пачкой сигарет. Эти движения отточены до мелочей и воспроизводятся практически вслепую, пока не сталкиваются с препятствием в виде чужого голоса.              – На перекур вышел? – где-то за спиной произносит Сынмин.              Неожиданный звук заставляет окутанные вечерним холодом руки вздрогнуть, и старенькая зажигалка уверенно падает на треснутый асфальт. Очередные неудобства, принесённые соседом, вызывают напряжённый вздох. Хёнджун успевает прикрыть глаза, прежде чем остроумно ответить на крайне глупый вопрос, но поток мысли останавлиет ощущение прохладного пластика на руке.              – Прости, я не хотел, – говорит Сынмин и протягивает зажигалку её хозяину.              Глаза приходится нехотя открыть. Хёнджун забирает предмет и скользит взглядом по телу парня: как же нелепо выглядит его коричневое пальто посреди вокзальной платформы.              – Ты тоже? – интересуется Хёнджун для продолжения диалога. Одинокую сигарету сжимают ряды ровных зубов. Три щелчка – и её конец начинает ярко тлеть.              – Нет, я не курю, – отмахивается Сынмин, глядя в сторону протянувшихся вдаль вагонов.              – Зачем пришёл тогда? – Хёнджун склоняет голову вбок и заинтересованно рассматривает чужой профиль.              – Воздухом вышел подышать, – слетает с уст наглая ложь.              – Боюсь, я порчу свежесть этого самого воздуха, – говорит Хёнджун, выпускает клуб дыма около лица Сынмина и стряхивает пепел с сигареты.              – Я бы так не сказал, – смазано отвечает он. – Красивый ракурс, кстати.              Если опустить взгляд чуть ниже, он обязательно застрянет на устроившемся на груди Сынмина фотоаппарате. Он заключает его в ловушку из собственных пальцев и подносит к лицу, всё так же глядя на синюю полосу поезда. Лёгкое нажатие выжигает новый кадр в плёнке, а Сынмин довольно улыбается, не выпуская из рук фотоаппарат. Видимо, он в самом деле повсюду таскает его с собой.              – Согласен, – кивает Хёнджун и поворачивается в ту же сторону, случайно ударяясь об плечо соседа своим, – я сделал наброски.              – Правда? – Сынмин перестаёт топить взгляд в тёмной бездне и перемещает его на Хёнджуна. – Покажешь?              – Если дорисую, и выйдет сносно – может быть, – пожимает плечами он.              Сделав небольшой шаг в сторону, Хёнджун вжимается боком в фонарный столб. Лампочка, словно реагируя на этот жест, несколько раз мигает и вновь успокаивается. Зубы вновь сжимают умирающий никотиновый свёрток, а ощутимо замёрзшие руки прячутся в карманы.              Лисьи глаза Сынмина хитро сужаются, рассматривая остроугольную фигуру. У Хёнджуна за ухом по-прежнему покоится карандаш, помогающий непослушным волосам не лезть в лицо, изо рта криво торчит сигарета и тянется тонкая дорожка дыма, а глаза под полуприкрытыми веками смотрят на грязное небо. Переплетение мелочей обыденности создаёт нечто сокровенное, и Сынмин прекрасно это видит. Для него красота в простоте.              Он осторожно отходит чуть дальше и поднимает фотоаппарат, быстро щёлкая нужной кнопкой – случайные фотографии всегда самые завораживающие.              В знак благодарности Сынмин получает сияющий злобой взгляд и нахмуренные брови. Из головы совершенно вылетело, что далеко не каждый будет рад украсить плёнку незнакомца.              – Извини, я… – начинает Сынмин, роняя фотоаппарат – вещицу спасает лишь ведущий к шее ремень.              После слишком шумного шипения, Хёнджун сжимает сигарету в пальцах и опускает. Он широкими шагами подходит к главному источнику проблем в последние дни и уверенно заглядывает в глаза. На языке крутится куча вопросов самого странного характера, но задать получается лишь один:              – Зачем?              – Кадр был красивый… – тихо отвечает Сынмин, стараясь держать зрительный контакт. – И твой профиль тоже.              Первым взгляд отводит Хёнджун, сопровождая это напряжённым вздохом. Сигарета, ставшая вдвое короче, вновь прикасается к губам, и по лицам обоих расползается ядовитый дым.              – И что ты в этом нашёл? – вопрос с риторической интонацией улетает в пустоту.              – Искусство, – чересчур уверенно и слишком неожиданно отвечает Сынмин. – У меня оно такое, скрытое в окружающем мире и людях.              И это слишком похоже на Хёнджуна. Хёнджуна, который рисует неизвестных ему людей и попадающиеся под руку предметы. В миг отстаивать личные границы становится как-то совестно, ведь у него самого под мышкой на страницах дневника спрятано лицо Сынмина. Разница лишь в том, что он об этом не узнает, а незаметно сфотографировать человека в разы сложнее.              – Извини… – повторяет Сынмин, продолжая рассматривать эмоции на лице напротив. – Мне правда не стоило этого делать…              – Всё в порядке, – отрезает Хёнджун и быстро перемещается к мусорке.              Он вжимает остатки сигареты в низкий кованый забор и хоронит бычок в куче отходов. На плечах появляется неприятный груз в виде ещё сильнее запутавшегося клубка из вопросов и непоняток, а спину прожигает следящий за ним взгляд. Приходится тащиться с этим в поезд, который рано или поздно развезёт всё по пунктам назначения.              В какой-то степени они теперь квиты.              Полка со смятым одеялом уже ощущается родной. Хёнджун стягивает с себя кеды и забирается в тёплую тканевую кучу. Он укладывает на стол дневник, открытый на странице со свежим наброском, и всматривается в получившиеся линии. Сегодняший запал уже улетучился, поэтому продолжать явно нужно будет завтра. Дневник глухо захлопывается, а рядом ложится сточенный карандаш. Теперь ничего не мешает густой пряди волос выскользнуть из-за уха и скрыть под собой часть лица.              Долго ждать Сынмина не приходится. Всё это время он плёлся следом, и вскоре оказался в том же плацкарте. Хёнджун невольно косится на него, пытаясь отыскать в его поведении что-то важное, но ничего не находит. Он как обычно снимает пальто, как обычно осторожно садится на нижнюю полку и как обычно укладывает фотоаппарат около себя.              – Ты скоро будешь ложиться? – совсем не как обычно спрашивает Сынмин.              – Вряд ли, а что? – повернувшись к нему отвечает Хёнджун.              – Думал чая выпить, но не хочу тебе мешать, – в знак подтверждения своих слов, Сынмин поднимается с места и выуживает из рюкзака бумажник.              – Возьми и мне, – Хёнджун отправляет руку в карман джинсов и, порывшись там, протягивает пять рублей.              – Оставь себе, – отмахивается Сынмин и тут же пропадает.              В глазах Хёнджуна ещё никогда не бурлило столько искреннего удивления. Он сжимает в кулаке потёртую монету и понимает, что, видимо, странности только начинаются, и ему предстоит раскрыть целую кучу тайн.              Возвращается Сынмин так же неожиданно, как и пропадал. Он опускает на стол два стакана чёрного чая в звенящих подстаканниках и столько же шоколадных батончиков.              – Надеюсь, не прогадал, – переходит на шёпот Сынмин, чтобы не тревожить многоликих обитателей вагона.              – Не стоило, но спасибо, – поддерживает тишину Хёнджун и удивлённо хлопает глазами.              Сынмин всё ещё роняет себя где-то с краю, но худо-бедно дотягиваться до стола ему таки удаётся. Он наблюдает, как Хёнджуна гипнотизируют звенящие в стаканах ложки, и тепло улыбается.              Их стол, как и всегда, полон барахла, но после появления на нём чая у Сынмина в руке возникает роковая коробка с объективом. Он как ни в чём не бывало подносит её к глазам, но осекается и резко опускает. Его лицо приобретает самое виноватое выражение, а зубы прикусывают подсохшие на морозе губы.              – Фотографируй, если хочешь, – на правах виновника Хёнджун вмешивается в этот внутренний конфликт.              Ответом служит тихий смех Сынмина. Получив разрешение, он быстро воплощает задуманное и тратит очередной кадр плёнки на чай и шоколадки. Хёнджун находит это необычным.              – Как ты выбираешь, что фотографировать? – всё же решает спросить он.              – А как ты выбираешь, что рисовать? – задаёт встречный вопрос Сынмин и поднимает со стола стакан.              – Рисую то, что вызывает эмоции, – весьма очевидно отвечает Хёнджун.              – Считай, что с фотографиями почти так же. Фотографирую всё, что зацепило и в будущем сможет мне напомнить об эпизодах из прошлого, – обжигая язык горячим чаем объясняет Сынмин.              – Бумага и плёнка – разные вещи, – мотает головой Хёнджун. – Я могу перерисовывать одно и то же несколько раз и вырывать неудачные листы, а у тебя лишь считанное количество кадров, которые невозможно исправить.              – Я и не стремлюсь к идеалу, – улыбается Сынмин и опускает взгляд на лежащий рядом фотоаппарат. – Моя плёнка состоит из вещей и моментов, которые нравятся мне.              Мысли выскальзывают из головы и крохотным кубиком падают в чай. Они растворяются в тёмной жидкости и безвозвратно тонут, переменив послевкусие от напитка.              Первый урок – быть снисходительным к ошибкам и полюбить свои недостатки. Из неровных линий складывается индивидуальность, недочёты прокладывают дорогу к будущим успехам, и не всё, что имеет ценность, должно быть идеальным. Вырывать неудачные страницы и протирать в бумаге дыры – не всегда правильная тактика.              Сынмин появился на страницах дневника художника по счастливой случайности, просто потому что на нём правильно сошлись штрихи, но он вновь окажется там по другой причине – о нём будет что вспомнить.              Когда свет в вагоне полностью гаснет, а на нижней полке становится на одного человека меньше, Хёнджун мгновенно засыпает. Все непонятки о том, почему именно он украсил чужую плёнку, остаются гнить в заварке на дне стакана.