Палач

Дэмиен смотрит на свой экран блокировки без уведомлений уже в пятый раз за последние три минуты, приложение для обмена сообщениями остается равнодушным к усиливающемуся хмурому взгляду, которым он его одаривает. Конечно, Отец ему не напишет. Ему сказали, прежде чем он ушел сегодня утром, следить за телефоном, и Дэмиен следил за ним весь день, но он хорошо осознает тот факт, что любая информация, которую он получит, будет минимальной, если не намеренно расплывчатой. Он сделал себя бесполезным. Его глаза скользят от пустого экрана к запястью, недавно замотанному в зеленый гипс, плотно и стесняюще. Его пальцы торчат сверху, они стали неуклюжими из-за травмы. Это благо, что он амбидекстер, иначе ему могли бы помешать неуклюжие повязки. Он пытался сказать Альфреду, что с ним все будет в порядке и с простым бинтом. Вчера вечером это не было похоже на что-то большее, чем сильное растяжение, но теперь он может признать, что это определенно перелом. Обезболивающие перестали действовать около полудня, и теперь его рука пульсирует до локтя. Боль тупая и отвлекающая. Даже шевелить пальцами мучительно, что унизительно для такой незначительной травмы. Если бы не Джейсон, ему, вероятно, пришлось бы отрезать всю руку от запястья и ниже. Альфред сказал ему, что он должен быть благодарен. Ха, если бы. Это позор. Мать учила его лучшему. Неудивительно, что отец отстранил его. Дэмиену придется на какое-то время смириться с этим позором. Он стискивает зубы, смотрит, как экран телефона в его руках гаснет. Вонзает большой палец в кнопку питания, чтобы вернуть его к жизни. Уведомлений по-прежнему нет. Однако у него мало сомнений в том, что изменения произошли. Если не в деле наркоторговца, у которого Джейсон украл двадцать килограммов фентанила после того, как Дэмиена отстранили, то в деле Палача. Дик проводил расследование в Спрэнге, чтобы попытаться найти новые тела. Он собирался отдать свой отчет Отцу сегодня утром. Его одноклассница, Халима Хан, поднимает бровь, когда он нажимает на экран, чтобы телефон оставался включенным. Ее взгляд падает на его палец, затем на его лицо, затем снова на его телефон. Она демонстративно возвращает свое внимание туда, где мистер Хельмстатлер решает теорему Пифагора на доске. Дэмиен надеется, что этот человек гордится собой, ведь он преподает такую ​​элементарную математику и при этом так упорно борется с ней. Он обновляет приложение сообщений. Это ничего не делает. Он хочет сначала написать сообщение, но он уже связался с Джейсоном напрямую, и если он попробует написать Дику или кому-то еще, то его отчаяние будет очевидным. Он не даст Тимоти больше поводов для насмешек. Нетерпение ему не к лицу. Но и безделье тоже не принесёт результата. Хан постукивает своим карандашом по его блокноту. Дэмиену приходится прикладывать усилие, чтобы не наброситься на неё с кулаками. Он не знает, что в нем такого, что заставило её обратить на него бремя внимания, но он бы исправил эту ошибку, если бы знал. Остальная часть класса не испытывает проблем с тем, чтобы заниматься своими делами. Сам Хельмстатлер счел нужным закрыть глаза на невнимательность Дэмиена, скорее всего, из-за какой-то необоснованной жалости. Когда Дэмиен пришел в класс этим утром, мужчина положил руку ему на шею, воркуя над сломанным запястьем. Это раздражало Дамиана. Ему все равно, что думают эти плебеи о нем или его травмах. «Что случилось?» — тихо спрашивает Хан и снова стучит по его блокноту рядом с рукой. Выражение ее глаз напряжено, словно она сдерживает своё беспокойство. Он не уверен, хорошо или плохо, что оно скрыто. «Ничего», — говорит Дэмиен. Отец может считать Академию Готэма подходящим местом для Дэмиена, чтобы вернуться в «нормальную жизнь», но он не хотел бы терять бдительность. Восьмиклассники будут использовать любую возможную слабость, часто более жестоко, чем любой другой противник, с которым сталкивался Дэмиен. «Почему тебя это волнует?» «Я сломала руку, когда мне было семь», — подбирается ближе Хан. Дэмиен все еще не уверен, почему их распределили в один класс. Её баллы по математике намного ниже его собственных. «Я упала с дерева. Было очень больно, была видна кость и всё такое». «Захватывающе». Дэмиен засовывает телефон в карман, пытаясь скрыть свое разочарование. До конца последнего урока еще полчаса. «Знаешь, Дэми», — хмурится Хан, — «ты всегда весь в синяках, но это тяжело даже для тебя». Дэмиен смотрит на нее. «Ты ввязываешься в драки?» Дэмиен пристально смотрит на нее. «Я могу подписать гипс, если хочешь». Неудивительно, что ее оценки по математике такие низкие, правда. У нее явно аллергия на получение чертовых точек. Дэмиен жалеет бедных дураков, отвечающих за ее образование. Хан снова ёрзает. Она натягивает край рукава на пальцы. Это уже третий раз, с тех пор как он обратил на это внимание. Глаза Дэмиена прищуриваются. Это не столько нервная привычка, сколько подчеркнутый жест. Неясно, скрывает ли она это от кого-то, или себя. Он вырывает блокнот от ее настойчивых постукиваний и захлопывает его. Нет ничего, чему Хельмстутлер может его научить, чего он не освоил бы трижды. Отец отказывается позволить ему продвинуться дальше ускоренного курса, ссылаясь на пренебрежение социальным образованием, что бы это, черт возьми, ни значило. Конечный результат тот же. Он застрял в рамках вежливого общества. Хан протягивает руку и хватает его загипсованное запястье, поднимает свою фиолетовую ручку с блестками и прижимает кончик к гипсу. Прилив боли при малейшем нажатии невыносим. Он скрипит зубами. «Сдерживай себя», — резко говорит Дэмиен. «Это действительно печально, если никто не подпишет твой гипс, Дэми». "ХАЛ-" , пишет она, и он отдергивает локоть назад, шипя, когда пульсация возобновляет свою силу. Альфред пытался отправить ацетаминофен с ним в школу, но он отказался. Казалось, это слишком хлопотно — провести свой обеденный перерыв, выпрашивая таблетки у медсестры. Халима отстраняется, наклоняясь над их общей партой. Её волосы падают ей на лицо вместе с её решимостью, челка скрывает выражение, и Дэмиену приходится сжимать оба кулака, чтобы не наброситься на нее. «Мне все равно», — говорит он, и это звучит громче, чем он хотел. Привлекает взгляды соседних парт и Хельмстатлера впереди. Учитель уронил свой маркер, чтобы повернуться к ним лицом. «Отпусти меня». Халима хмурится. Имеет наглость выглядеть обиженной, как будто он лишил ее чего-то, воспользовавшись своей автономией. Дэмиен презрительно усмехается. «Ладно, все, давайте сосредоточимся на проблеме», — говорит Хельмстатлер, прежде чем подойти к их столу. Он наклоняется над ними, его лицо напряжено от разочарования. «Что здесь происходит?» «Ничего», — быстро отвечает Хан. «Ты мешаешь классу», — замечает учитель. Он смотрит на Дэмиена, и теплота в его глазах на удивление зловещая. В этом человеке нет ничего отталкивающего, он белый и брюнет, достаточно молодой, чтобы трудно было определить его точный возраст, но он старше Дика на несколько лет. Халима отшатывается, но не отпускает Дэмиена. Взгляд учителя останавливается на ней. «Халима, он попросил тебя отпустить. Ты не должна трогать кого-то, если он просит тебя остановиться. Согласие важно и для мелочей». Девушка быстро отпускает его, выглядя слегка больной. Она снова тянет рукав к краю руки. Глаза Дэмиена сужаются. Хельмстатлер кажется гордым собой, самодовольным. Он не уходит. «Ты в порядке, Дэмиен?» — говорит он. Кладет руку на спинку стула Дэмиена, его пальцы касаются шеи мальчика. «Я в порядке», — Дамиен наклоняется вперед. Отчасти потому, что дыхание Хельмстатлера пахнет сэндвичем с тунцом, который он, несомненно, съел на обед, а отчасти чтобы скрыть сотовый телефон, лежащий у него на коленях. «Вы можете продолжить занятия без дальнейших помех». Выражение лица Хельмстатлера делает что-то забавное. Сначала идут раздражение и праведный гнев, которые переходят во что-то более спокойное. Учитель смотрит на Халиму, и та съеживается под его взглядом, но он больше ничего не говорит. Он возвращается в переднюю часть класса. Как и сказал Дэмиен, больше никаких помех до звонка не было, но Халима выглядит так, будто хочет этого. Дэмиен стойко игнорирует любые попытки привлечь его внимание. Его уведомления остаются пустыми даже после окончания урока, а учебный день подошел к счастливому завершению. Он засовывает свой блокнот в рюкзак вместе с неиспользованным пеналом, прежде чем начать двигаться к выходу вслед за остальной толпой студентов. Он может позвонить перед поездкой на автобусе домой, узнать, нужен ли он Отцу где-то еще. Он тянется к клавиатурой, набирает знакомый номер, когда Хан снова пытается его схватить. Он, конечно, заметил ее приближение. Она не была особенно скрытной. Нужно совсем немного усилий, чтобы уклониться от ее повторяющихся атак. «Дэми», — говорит она, она полна решимости, брови нахмурены от разочарования. Ее толкает остальная толпа, ее пихают равнодушные сверстники. Она почти падает, и Дэмиен инстинктивно тянется и хватает ее за рукав, рывком поднимая ее. Она вскрикивает, вероятно, больше от шока, чем от чего-либо еще, но это заставляет его остановиться и, наконец, повернуться, чтобы посмотреть на девушку. Хан на грани слез, зубы впиваются в нижнюю губу, глаза пристально смотрят на Дэмиена. Она спотыкается, прежде чем встать на ноги, и Дэмиен ждет достаточно долго, чтобы увидеть, как она встает, прежде чем отстраниться. Она проводит руками по кофте, снова опуская рукав. Это не мешает ему видеть темный синяк в форме ладони, опоясывающий ее предплечье. Его тренировали быть лучше инстинктивной тревожности, но это заставляет его колебаться. Колебание, которое Мать не оценила бы. Академия Готэма — часть его жизни, которая существует за пределами мира Робина или Лиги. «Неважно», — говорит Хан. «Мне пора идти». После ее слов эта нерешительность сходит на нет. Он снова тянется, чтобы схватить ее за руку и задирает рукав. Синяк слишком большой, чтобы быть оставленным женщиной. Рука мужчины. И синяк появился несколько дней назад. Не от ее отца, который, как знает Дэмиен, находится за границей. Хан рассказывала о том, как ее родители пытаются наскрести денег, чтобы купить ему билет в Штаты после того, как младшая сестра Хан была госпитализирована на прошлой неделе. «Кто это с тобой сделал?» — спрашивает Дэмиен. Он считает, что имеет некоторое право знать, преследует ли она его из-за сломанной руки. Халима сдувается. Кажется, она сейчас заплачет. Дэмиен немного паникует. У него нет Дика, на которого можно ее спихнуть, и он не очень хорош в эмоциях. Тимоти несколько раз говорил ему, что его эмоциональный диапазон равен холодному, черствому куску хлеба. «Он сломал тебе руку?» — спрашивает Халима. Ее глаза наполняются слезами, а голос надламывается, когда она шепчет: «Он сломал ключицу моей сестре». «Кто?» — Дэмиен подходит ближе. Это не место для разговора такого рода. Вокруг слишком много людей, а Халима ветренна. Дэмиен в шоке, что она выбрала его , чтобы довериться ему, из всех людей. Она, должно быть, почувствовала его героическую натуру, его мастерство как арбитра правосудия. Отец будет гордиться тем, что его холодный характер достаточно ослабел, и люди будут обращаться к нему тоже. «Мистер Хельмстатлер», — ее голос надламывается, слоги вылетают отрывистыми кусками. Если он не будет осторожен, она начнет плакать вовсю. Всегда сложнее успокоить истеричных жертв, чем перенаправить расстроенных. Дик научил его этому. Начинать нужно осторожно, потому что быстродействующие седативные средства дорогие. «Наш учитель алгебры?» — Дэмиен оглядывает комнату. Черт. Он думал, что он более наблюдателен. Хельмстатлер казался безобидным. Безмозглым дураком, но безобидным. И, возможно, он был таковым для Дэмиена, но у Халимы нет никаких навыков. Идеальная, несчастная жертва для жалкого куска дерьма, на которого можно охотиться. «Да», — кивает Халима. «Он делал то же самое с тобой, поэтому я подумала...» Нет, не был. Дэмиен бы знал. Его учили распознавать такое поведение. С другой стороны, несмотря на истерику Халимы, он вообще не заметил поведения этого человека. «Как долго он накладывает на тебя руки?» — Дэмиен закрывает приложение телефона, открывает сообщения. Коридор уже пустеет, он опоздает на автобус, если не поторопится. — «Ты рассказал кому-нибудь еще?» «Нет», — говорит Халима. Она обхватывает себя руками, выглядя слегка больной. — «Он сказал, что навредит моей маме, если я кому-нибудь расскажу. Я не хочу — я просто хочу, чтобы это прекратилось. Я думала — он ведь не сломал тебе руку, правда?» «Он этого не делал», — подтверждает Дэмиен. Он смотрит на свои сообщения Дику, все еще неотвеченные, и Отцу, также неотвеченные, и Тимоти, оставленные прочитанными, и раздражение нарастает. Вместо этого он открывает свою переписку с Джейсоном. Он единственный член его семьи, который не заслужил его гнева этим утром. Еще больше всхлипов. Дэмиен кладет руку ей на плечо, не поднимая глаз. Это есть в списке Грейсона для работы с жертвам. Дэмиен должен был запомнить это. «Мне жаль», — говорит Халима, закрывая лицо руками. — «Не вызывай полицию, пожалуйста. Я не могу — я не хочу, чтобы он причинил вред моей маме. Я правда, правда — я не могу позволить ей, Дэмиен, пожалуйста. Я не хотела втягивать тебя в его дела, я просто думала, что ты уже —» «Замолчи», — резко говорит Дэмиен, потому что ее паника становится раздражающей, чтобы попытаться и подумать. Его сообщение Джейсону занимает гораздо больше времени, чем следовало бы. С опозданием он вспоминает, что это не входит в список одобренного поведения для жертв, но он быстро исправляет это, говоря: «Я имею в виду, что это не проблема, я не против быть вовлеченным, Халима». «Он и тебе навредит». Теперь она плачет, Дэмиен провалился. Черт. Он даже не уверен, зачем нужен этот контрольный список, если он, блядь, не работает. «Я знаю, что он хочет», — продолжает она, — «он говорит о тебе, он говорит, что мы похожи. Что ты красивый». «Я совсем не похож на тебя». Их тон кожи примерно одинаковый, и это все. Волосы Дэмиена не такие вьющиеся, как у нее, глаза зеленые, она ниже ростом и стройнее. Лицо у нее круглее. Еще одно доказательство того, что Хельмстатлер — непревзойденный идиот. Даже своих учеников не может отличить друг от друга. «Не в этом суть», — настаивает Халима. Она собирается бежать. Дэмиен видит это на ее лице примерно за секунду до того, как она начинает двигать ногами, и хватает ее за руку прежде, чем она успевает это сделать. «Халима», — говорит Дэмиен так спокойно, как только может, — «мой брат — офицер полиции. Он может уладить это дело тактично. Тебе не следует больше страдать от его рук, если это можно исправить». Ее губы трясутся. Дэмиен не знал, что это реально, за пределами драматизированных романов для среднего класса. Она вздрагивает от его хватки, но он не отпускает ее. Уместный физический контакт. И еще, если она сейчас убежит, она не сможет дать ему детали для составления дела. «Он собирается изнасиловать мою маму». Это слово резко вырывается из её уст. Дэмиен не думал, что она сможет это сказать. «Я думала, он уже сделал это с тобой, тогда ты бы меня понял, но ты просто глупый богатый мальчик, который думает, что это можно исправить с помощью копов?» Халима качает головой: «Он узнает, если я что-то скажу. Он сказал, что узнает». Дэмиен делает вдох. Эти слова беспокоят его больше, чем он хочет признать, даже самому себе. «Он не узнает», — обещает Дэмиен. «Посмотри на меня, Халима. У него нет мозгов, чтобы организовать такое обширное наблюдение. Ты можешь поговорить со мной и моим братом». «Ты такой глупый», — она отстраняется от него. Дэмиену нужны обе руки, чтобы удерживать ее на месте, а его сообщение еще только наполовину написано. «Я уже пыталась поговорить с людьми. Ты думаешь, ты первый? Ты хоть представляешь, что он сделал с моей сестрой?» Разве кто-то не знает, что случилось с ее сестрой? Нападение на неё стало сплетней в столовой Академии на прошлой неделе. Еще одно доказательство того, что дети-стипендиаты не принадлежат к высшим классам общества, дураки. «Как зовут твою сестру?» — спрашивает Дэмиен, снова поднимая телефон. Халима издает сердитый звук, высокий, где-то в глубине ее горла, сжимая кулаки, словно она готова ударить его. Он не понимает, почему. Он пытается ей помочь, а она ведет себя нерационально. Усложняет ситуацию больше, чем она должна быть. Если Хельмштутлер делает с ней невыразимые вещи — и, вероятно, сделал с другими — он именно тот тип подонков, которых Дэмиен был бы рад видеть расплачивающимися за свои преступления. Дэмиен перебирает то, что он знает о ее семье. Ее мать — секретарь в Академии Готэма. Ее отец работает за границей, у нее множество братьев и сестер, больше, чем у него. Он не помнит, чтобы она раньше упоминала имена, но он никогда не считал эту информацию важной. Отец будет ругать его за это, напоминать ему относиться ко всему как к важной детали. Халима стала более замкнутой в последние несколько дней. Дэмиен был уверен, что это не его проблема, учитывая расстояние, которое он поощрял между ними. Забота не всегда является его лучшим набором навыков. Он так увлекся жалобами на то, что ему не разрешают работать над делами, что полностью упустил очевидное из виду. Хельмстатлер был для него раздражителем, как и насекомое, но это не то, к чему Дэмиен не привык, особенно от некоторых соратников Дедушки. Касание волос, наклоны близко, смягчение ограничений социального барьера. Он видел, как Хельмстатлер в течение всего года так же обращался то с одним, то с другим учеником, но не задумывался об этом. «Почему ты не понимаешь?» — слезы текут по ее лицу. Они притягивают взгляды, учителя выходят из дверей своих классов, чтобы понаблюдать, готовые вмешаться. Если бы она была немного громче, она бы выставила себя напоказ именно так, как не хочет, чтобы это делал Дэмиен. «Почему ты не воспринимаешь это всерьез? Он причинит тебе очень сильную боль, как он причинил боль мне и Мире, а тебе все равно». «Мне не все равно», — протестует Дэмиен, потому что зачем бы он еще был здесь, если бы ему было все равно? Опоздал на автобус, ходил на цыпочках вокруг острых краев травмы Халимы, пытался ей помочь. Дэмиен ничего не сделал, кроме как проявил заботу, хотя она раздражает и донимает его на уроках. Что могло заставить ее думать, что ему все равно? — «Я пытаюсь помочь тебе...» «Что здесь происходит?» — Голос Хельмстатлера не так уж далек, как должен был быть, чтобы Дэмиен не заметил его. Он был так поглощен Халимой, что сузил все свое внимание на нее. Глупо. Халима разражается слезами. Громкими, душераздирающими рыданиями. Теми, которые переходят в крики по мере их продолжения. Этого достаточно, чтобы привлечь внимание миссис Нойдермейер и миссис Девон, которые издают шокированные звуки от шума. Дэмиен подходит ближе к Халиме, смещаясь, чтобы встать между девушкой и Хельмштутлером. Мужчина хмурится еще сильнее, брови хмурятся, когда он приближается. «Я просто хочу подписать твой гипс», — почти воет Халима. Она цепляется в здоровую руку Дэмиена, заставляя его сунуть телефон в карман или рисковать его уронить. Сообщение все еще не отправлено. «Я просто хочу дружить с тобой, Дэми». Ее игра на удивление прилична. Громкий плач явно дается ей от природы. «Халима? Что, черт возьми, происходит?» — спрашивает Хельмстатлер. Он звучит обеспокоенно, но Дэмиен больше не доверяет ему. Даже если он не видел синяков Халимы, он видел эмоциональные, и этого было достаточно. «Я не хочу, чтобы ты это делал», — говорит Дэмиен, подыгрывая. «Я же говорил тебе, что мне нужны подписи только тех людей, которые мне действительно дороги». «Не будь грубым, Дэмиен», — упрекает Хельмстатлер, пока Халима снова разражается слезами. Он хочет протянуть ей руку и заверить, что поможет ей. Если не Найтвинг и Бэтмен, Робин сам разберется с этим. Дэмиен небрежно пожимает плечами. Теперь, когда она указала на это, Дэмиен остро осознает, как близко они стоят друг к другу, и рука Хельмстатлера на его плече, устойчивая и теплая. Он не отпускает его. Задерживает. Дэмиен видит это в гораздо более зловещем свете. У него от этого мурашки по коже. «У меня нет на это времени», — нетерпеливо говорит он, пытаясь отстраниться от мужчины. Миссис Нойдермейер обняла Халиму, нежно поглаживая ее по спине. Это гораздо добрее, чем холодный комфорт официальной детективной работы, которую может предложить ей Дэмиен, хотя и немного менее полезно. «Тебе не важно подписывать мой гипс, Хан. Мы не друзья». «Дэмиен», — делает выговор миссис Нойдермейер. Одна из вещей, на которую Мать обратила его внимание, это важность знания того, когда следует уйти от драки. Отступление имеет тактические преимущества. Дэмиен использует это сейчас, поворачиваясь и начиная крадучись идти по коридору. Это лучшая помощь Халиме - знание того Хельмстатлер не знает, что между ними что-то происходит. «Мистер Уэйн», — кричит ему вслед Хельмстатлер, и когда это не помогает, мужчина появляется рядом с Дэмиеном, останавливая его. В его глазах все равно есть легкое подозрение; возможно, не все мозги были потеряны у этого идиота. «Если она говорила с тобой о чем-то… расстраивающем, тебе действительно стоит поговорить со взрослым. Я буду рад послушать. Со мной ты в безопасности». «Она рассказывала мне о своих бессмысленных полетах фантазии», — Дэмиен кривит губы, изображая презрительную усмешку, которой гордилась бы Мать. Даже Хельмстатлер отшатывается от него. «Заблуждения о товариществе, которых я не разделяю, и я уверен, что вы понимаете. Между мной и Ханом нет никакой любви». Тон — или, может быть, просто слова, отрывистые и размеренные, застают учителя врасплох. Заставляют его колебаться. «Дэмиен», — говорит он, нерешительно и укоризненно по совершенно новой причине. «Может быть, тебе стоит попробовать завести друзей. У меня есть некоторые опасения по поводу твоего социального развития». «Ты и все остальные тупые идиоты в этом городе, — Дэмиен отмахивается от рук Хельмстатлер. Его прикосновения никогда раньше не беспокоили Дэмиена до такой степени. «Уверяю вас, я светский и культурный человек, не вашего уровня». Хельмстатлер не упускает из виду точный удар по его педагогическим способностям. Его рот делает что-то забавное. «Понятно. Почему бы тебе не пойти домой, Дэмиен? Мне жаль, что Халима побеспокоила тебя. Ей было тяжело с тех пор, как ее сестра попала в больницу, постарайся быть с ней терпеливее». Дэмиен усмехается. «Я всегда терпелив» Хельмстатлер делает паузу. «Ты уверен, что она не говорила с тобой ни о чем другом?» «Да», — настаивает Дэмиен. Хельмстатлер тихо вздыхает и тянется, чтобы убрать волосы с лица Дэмиена. Этот жест его семья делала часто, и Дэмиена передергивает от такой откровенной близости. «Не надо», — резко говорит Дэмиен. Рот учителя сжимается. Он позволяет своей руке задержаться в воздухе, откуда Дэмиен отстранился. «Дэмиен», — голос мужчины упал до чего-то без обычной теплоты, — «ты должен держать рот закрытым. Я бы не хотел, чтобы кому-то пришлось заставить тебя». Он отстраняется, подбородок приподнят. Чувствует, как его глаза расширяются по краям, когда он ловит взгляд, который Хельмстатлер бросает на него. Холодный и знающий. Халима была права в одном, предполагает он. Старый мешок слишком наблюдателен для его же блага. Это не та ситуация, которая может больше ждать нежного прикосновения Грейсона. Он ничего не говорит мужчине, пятясь по коридору вместо того, чтобы обернуться, его плечи напряжены от беспокойства. Хельмстатлер не следует за ним, но его глаза следят за Дэмиеном всю дорогу.

***

«Чт ты хош, мелкий?» «Ну». Дэмиен облокотился на забор Академии Готэма, наблюдая за входными дверями, чтобы Халима и ее мать вышли. Хелмсталтер уже ушел, но Дэмиен не настолько глуп, чтобы поверить, что это что-то значит. «Для начала, твоя дикция будет оценена по достоинству. Я не думаю, что сокращения были предназначены для использования таким образом». «Язык постоянно развивается», — отмечает Джейсон, — «иди в ногу со временем, древнеанглийский, или тебе скоро понадобится современный переводчик. Ты или ночное дерьмо, Дэй?» «И то , и другое», — тоскливо думает Дэмиен. Прикосновение Хельмстатлера застревает на его коже, словно призрак. Если это что-то из того, что Халима переживает последние несколько недель, он жалеет ее безмерно. Он хочет соскоблить первый слой своей кожи. «Дэмиен», — говорит Джейсон, и это настолько пугает Дэмиена, что он садится немного прямее, по стойке смирно. У Джейсона аллергия на использование имен, по какой-то бессмысленной причине. «Отчет о состоянии. Да ладно, у меня не так много времени. Я как бы в середине кое-чего с парнем из наркоторговцев». «Мне нужна твоя помощь в одном деле», — неловко прочищает горло Дэмиен. Может, ему самому заняться Хельмстатлером. Нанести ему визит в облике Робина. Но это тоже займет время, нужно собрать и обобщить доказательства, соблюдать правила отца. И Дэмиен не может гарантировать, что сможет работать достаточно быстро. Сломанная рука еще больше его стесняет. Он не уверен, что хочет встретиться с Хельмстатлером. Совершенно эгоистичное желание, но тем не менее. Джейсон эффективен, быстр и не задает слишком много вопросов. Это логичное решение. «Хорошо», — говорит Джейсон, — «что за ситуация?» «Деликатная». Джейсон вздыхает очень тихо: «Дэй, ты позвонил мне, чтобы попросить о помощи или чтобы неопределенно намекнуть, что она тебе нужна? Используй слова». «Я бы хотел, чтобы ты убил кое-кого», — признается Дэмиен. Затем он вспоминает разговоры отца и добавляет: «В крайнем случае». «Дэмиен, кто, черт возьми, так тебя разозлил? Клянусь богом, если это снова из-за Тима...» «Нет», — раздраженно перебивает Дэмиен. «Это... в моем классе есть девочка. Халима Хан. Ее преследовал Кайл Хельмстатлер, наш учитель математики, и ей нужна помощь. В настоящее время я не могу оказать помощь, но она и ее семья могут оказаться в опасности, если кто-то не вмешается». Долгая пауза. «Как преследовал?» «Я считаю, что он осквернил ее и ее сестру». Дэмиен смотрит на школу, где входные двери остаются закрытыми. Он слышит лязг чего-то тяжелого на другом конце провода и какое-то движение. «А также угрожал ее матери». Он не может заставить себя добавить своё имя в список. Он даже не заметил, что что-то происходит, какой бы дискомфорт он ни получил, он, несомненно, заслужил его. Он должен был сделать лучше. Был лучше. Робин должен быть лучше этого. «Он твой учитель», — говорит Джейсон, как будто только что понял. «Он пробовал что-нибудь с тобой сделать?» «Нет, конечно, нет», — говорит Дэмиен, не обращая внимания на то, как учащается его сердцебиение при упоминании об этом. Призрачные пальцы Хельмстатлера на его плече, руке, шее. «Я бы никогда не позволил такому второсортному морскому ежу очернить мое достоинство». «Ты сейчас в автобусе?» Джейсон игнорирует это заявление, хотя в его голосе слышны нотки смирения. «Где ты?» «Я за пределами школы», — говорит Дэмиен. Он хмурится, глядя на свою руку. «Я бы сам с этим разобрался, если бы моя рука была в лучшем состоянии. Мне просто нужна помощь...» «Нет», — резко отвечает Джейсон. «Абсолютно нет. Этот парень подкрадывается к детям, я не хочу, чтобы ты приближался к этому. Тебе вчера чуть не отрезали руку, мне нужно время, чтобы справиться с травмой, прежде чем я буду готов снова работать с тобой». Дэмиен щетинится. «Я не инвалид». «Это здорово. Я горжусь. Но сейчас ты — обуза. Иди домой, Дэй. Прими обезболивающие. Ты звучишь как дерьмо. Я разберусь с этим». «Я не-» Джейсон вешает трубку. Конечно, вешает. Дэмиен хмурится, глядя на свой пустой экран. Он скучает по тем дням, когда этот человек скорее подкладывал зажигательное устройство в их личные автомобили, чем отвечал на звонки. Он более заботливый, чем Дик, и это раздражает. Дэмиен не бесполезен просто потому, что у него сломана рука. Джейсон сейчас потеряет связь с Эдвардом Ламонтом, потому что Дэмиен не мог справиться с этим сам. Потому что Дэмиену нужен нянька и кто-то, кто решит все его проблемы за него. Дэмиен все еще Робин. Он исправит ситуацию с Ламонтом, как и должен был сделать вчера вечером, докажет свою ценность своей семье. Затем, после того как Дэмиен это сделает, он займется и Хельмстатлером. Ответственность. Слово жжет живот Дэмиена, неодобрение Джейсона еще сильнее. Неужели его семья теперь так считает? Должно быть. Мать всегда сдерживала свою любовь, когда Дэмиен был ранен, она не могла вынести позора, пока он не был снова в порядке. Он снова смотрит на свои пустые сообщения. Конечно, они ничего ему не скажут. Он — обуза. Ладно, ладно.

***

Дэмиен вызывает такси. Ему нужно пройти три мили, чтобы найти такси, но, к счастью, таксистка занята своими делами, намереваясь добраться до места назначения, за которое Дэмиен платит ей. Машина останавливается у ветхого коричневого песчаника на улице Беккер, в двух с половиной милях вглубь Аллеи Преступлений. Перед тем, как они вчера вечером напали на склад, Джейсон поделился с ним домашним адресом Ламонта в качестве плана Б на случай, если налет не сработает. Отец подчеркнул важность запоминания информации, поэтому Дэмиен без проблем назвал адрес. Он без снаряжения Робина, все еще одет в форму, рюкзак на коленях. Он может драться кулаками. Ну. Кулаком. Оружие было бы предпочтительнее, но он вполне способен работать и без него. Таксистка даже не взглянула на Дэмиена, когда тот выбрался на улицу. По-прежнему нет сообщений. Раздраженный, Дэмиен ставит его на беззвучный режим в маловероятном сценарии, что кто-то попытается связаться с ним, и кладет его в карман. Джейсон, вероятно, поговорит с ним позже об этом, подчеркнет важность того, чтобы он снова держался подальше от Аллеи Преступлений, как будто у этого человека есть хоть какое-то основание. Прошло некоторое время с тех пор, как Дэмиен приезжал в эту часть города в качестве самого себя. Отсутствие логотипа Робина, вышитого на его плече, как щит, он ощущает болезненно. Глаза скользят по нему сверху вниз, по нему, оценивая. Дэмиен поднимает подбородок и встречает их лицом к лицу. Мать учила его не показывать страха, особенно когда он чувствует себя запуганным. Что он и делает, хотя и незначительно. Он все еще Робин. Все еще внук Ра'с аль Гула. Он поднимается по ступенькам через две, жалея, что не подумал о том, чтобы бросить свою сумку с книгами где-нибудь, где ее не украдут за считанные секунды. Она тяжела для его спины, отягощена домашним заданием и учебниками. Ему придется выбросить ее в бою — или использовать как оружие. Идея заслуживает внимания, утяжеленный снаряд, если он направит его с достаточной силой, он может быть полезен, чтобы оглушить Эдварда Ламонта. Возможно, он не так уж и обезоружен, как думал. Он звонит в звонок, слушая резкий трескучий гул, разносящийся по всему дому. Никто не открывает дверь. Не то чтобы Дэмиен ожидал этого. Если он умен, этот человек должен был покинуть этот дом и спрятаться. Он ждет немного, прислушиваясь к движению, прежде чем спуститься по ступенькам, чтобы обойти дом сбоку. На окнах первого этажа есть железные решетки, но на втором этаже их нет, а кирпич достаточно выщерблен и достаточно сочленен с соседним коричневым камнем, так что Дэмиен не колеблясь вонзает ногти в подоконник и подтягивается. Он проверит здание, чтобы выяснить, нужно ли провести дополнительное отслеживание, но если мужчина еще не покинул город, Дэмиен может подождать. Внутри всё выглядит грязным, но не так, как старые здания покрываются грязью от предыдущих жильцов. Стены пожелтели от сигаретного дыма, углы за годы окрасились в черный и серый цвета, потолок покрыт пылью и подозрительными пятнами от брызг. Он позволяет ногам расположиться на ковре. Дэмиен морщит нос. Верхний свет не горит, но он не беспокоится об этом, учитывая серую грязь, покрывающую абажур. Жалюзи были опущены на всех окнах, которые не заклеены клейкой лентой или не заколочены досками, отчего коридор оказался в глубокой тени. Он продолжает двигаться в дом. Достигает лестницы и слышит движение внизу. Что-то яростно грохнулось. Крик боли. Драка. Дэмиен узнал бы этот звук где угодно. Дерьмо. Как он должен искупить свою вину, если кто-то первым убьет Ламонта? Он спускается по лестнице как можно тише, слышит лязг металла по полу. Он наклоняет голову, прислушиваясь к звукам борьбы. Приглушенные крики, более сдержанные, чем Дэмиен ожидал бы от спора между членами банды. Он заворачивает за угол, пригнувшись, высовывает голову в фойе, просто наблюдая пока. Плохое освещение играет ему на руку, скрывая его хрупкую фигуру от мужчин. Из Ламонта выбивают дерьмо. Он на полу, гораздо ближе, чем Дэмиен ожидал, всего в нескольких футах, распластанный и слабо отползающий от своего нападавшего. Из пореза на виске капает кровь, рана уже воспаляется — тупая травма. Нападавший — более высокий и худой, нижняя часть его лица прикрыта синей банданой — держит в левой руке дубинку, нависая над Ламонтом со убийственным намерением. Не колеблясь и не давая Дэмиену времени подумать о вмешательстве, мужчина с тошнотворным треском опускает дубинку ему на затылок . Дэмиен вздрагивает. Атакующий не закончил. Он наклоняется вперед, чтобы схватить Ламонта за затылок, заставляя мужчину болезненно выгнуться назад. Ламонт все еще жив, каким-то образом, хотя цветение жидкой алой жидкости на его черепе и струйки в его глазах обещают исправить это. Атакующий отбрасывает дубинку в сторону, и звук заставляет Дэмиена вернуться в свое тело, заставляет его напрягаться, чтобы двигаться, но мужчина вытаскивает нож. Он прижимает его к внутренней стороне шеи Ламонта, скользя по его голосовым связкам одним плавным движением, кожа трескается под лезвием, как перезрелый фрукт. Брызги крови висцеральны и взрывоопасны, выплевываясь наружу с последними отчаянными ударами сердца Ламонта. Звук, который издает умирающий, влажный и хриплый, прерывается, когда нападающий безвольно бросает Ламонта на пол. Дэмиен вздрагивает, когда брызги бьют ему в лицо, и он падает на задницу. Это глупая ошибка, с которой ему следует потренироваться бороться. Это не первое тело Дэмиена. Даже не первый раз, когда его обмазывают человеческой кровью. Он все равно лихорадочно вытирает лицо. Его зрение затуманено паникой, и он отступает назад, чтобы уйти от нападавшего. Внезапно он чувствует себя тринадцатилетним и ребячливым, извивающимся от насилия, которое, как он знает, неизбежно. Его движение — его гибель. Голова нападавшего резко поднимается, чтобы следить за ним. Их глаза встречаются, зеленые глаза Дэмиена против холодных карих глаз мужчины. Он замирает. Перед его глазами все еще видны брызги крови. Мужчина дышит тяжело, бурно, зрачки раздуты почти настолько, что могут проглотить радужку. Его волосы слиплись от крови, странный, голодный взгляд. Знакомые глаза, темно-карие и пытливые. Он так же потрясен, как Дэмиен, замирает, губы приоткрыты под банданой, брови подняты. Полсекунды никто из них не осмеливается пошевелиться. Дэмиен отмирает первым, тренировки пробужают что-то глубоко внутри него. Не для борьбы. Он вскакивает на ноги и бросается к двери. Конечно, он мог бы ввязаться в драку, если бы ему это было нужно, но ему мешает его жесткая форма, сумка с книгами и отсутствие доспехов Робина, чтобы спрятаться внутри. Тактическое отступление. Дик назвал бы это мудрым. «Блядь!» — кричит мужчина, голос надламывается, и Дэмиен слышит, как тот бросается позади него, чувствует, как его пальцы царапают сумку Дэмиена. Это слишком сильно напоминает ему пальцы Хельмстатлера на его шее. Его сердцебиение ускоряется. Он машет руками, спотыкаясь на первой ступеньке, прежде чем снова встает на ноги. Он делает пять шагов вверх, прежде чем мужчина хватает ручку его рюкзака, сильно дергая. Дэмиен отмахивается, не замедляя движения, теперь уже рефлекторно. Но его гипс цепляется за молнию, и от боли у него перехватывает дыхание, когда он неловко дергает рукой. Нога Дэмиена не успевает за следующей ступенькой, лодыжка подворачивается под его неудачно распределенным весом, и он падает на пол. Дэмиен приземляется на спину с такой силой, что у него перехватывает дыхание. Он все равно пытается подняться, пытаясь выбраться из зоны досягаемости, из поля зрения мужчины, но он лежит в крови Ламонта, и это ощущение заставляет его снова замереть. «Блядь, блядь». Мужчина повторяет это, прежде чем схватить Дэмиена за шею и швырнуть его обратно на пол. Его руки большие, пальцы обхватывают горло Дэмиана, сжимая с намерением. Он наваливается на Дэмиена всем своим весом, прижимая его к полу. «Какого хрена ты здесь делаешь?» Дэмиен пытается поцарапать запястье мужчины, царапая ногтями его предплечье. Отпусти. Отпусти. Отпусти. Он не может дышать. Он не может дышать. «Никто не должен был здесь находиться». Он даже не разговаривает с Дэмиеном, в его голосе слышны истерические нотки тирады. «Какого хрена здесь делает ребенок?» Он тянет Дэмиена назад за шею, наклоняется вперед, чтобы увидеть его лицо, прежде чем снова выругаться, отталкивая Дэмиена обратно вниз. Его другая рука поднимается, чтобы закрыть рот Дэмиена. Дэмиен отбрасывает локоть назад, попадая мужчине в живот, зарабатывая болезненный хрип за усилие. Но хватка не ослабевает, и мужчина в отместку вонзает колено в сломанное запястье Дэмиена. Его охватывает желание закричать, но он не гражданский. Ему просто нужно получить какой-то рычаг. Если он может просто... Нож приставлен к его горлу. «Какого хрена мне с тобой делать?» — требует мужчина. Дэмиен, все еще пытающийся облегчить худшее из гипервентиляции и гипоксии, смотрит. Это не помогает. «Черт», — снова шепчет мужчина. Он изучает лицо Дэмиена в течение долгой секунды и, кажется, приходит к каким-то молниеносным решениям. «Тсс, тсс, тсс», — он наклоняется вперед, еще больше веса на грудь Дэмиена. Его ребра болят от давления, черные точки толпятся по периферии, пьянящая смесь адреналина и боли, заставляющая мир вращаться вокруг него. Дэмиен ерзает здоровой рукой по боку, лезвием во внутренний карман пиджака, нож засунут во внутренний карман. Ему просто нужно дотянуться. Ему просто нужно... Мужчина снова поднимает его, меняя хватку, чтобы запустить пальцы в волосы Дэмиена; его руки действуют на удивление нежно, а затем он ударяет череп Дэмиена о край ступеньки. Мир поглощает себя в потоке боли и цвета. Глаза Дэмиена закатываются к затылку»