щенки с волками не живут.

Он постоянно выглядел невыспавшимся. С розовыми растёртыми веками и кожей вокруг глаз, полных нескончаемых блестящих слёзных плёнок. Будто хрустальных, иногда слишком жалостливых. Он был таким же жалким, как и щенок под проливным дождём возле Уолмарта, мимо которого снуют толпы людей, но ни единый взор не будет брошен, даже если кинется под ноги, ткнётся мордочкой и заскулит. Но щенки с волками не живут… А Джеймс Сандерленд живёт. Крис Редфилд обожает его трогательное, страдальческое лицо. В нём всё ещё, после того, как он нашёл его на окраине Сайлент Хилла, оставалось нечто… туманное. Словно туман всего этого города обвился вокруг Джеймса, его глаз, взгляда. Он даже дышал как-то по своему, тихо-тихо, иногда словно шептал, неразборчиво и безумно, но оставался таким же трогательным. Крис называл его щенком не только за послушность, но и за ребячество, выражавшееся в мелких боданиях головой, когда Сандерленд подходил к нему, совсем молча, неслышно, трогал носом шею и хмурился. Хмурился, приобретая вид ещё более слабого морально человека, разбитого мужчины, потерянного в самом себе и найденного в Крисе. Это всегда было как впервые, каждый раз. Что-то расстраивало Джеймса, ломало ему воображаемо кости, давило на сознание, и Джеймс шёл к Редфилду, мягко выдыхал на шею и едва-едва прикасался влажными, только что облизанными губами, к горячей коже. Это всегда было приятно. Всегда несло в себе искреннее послушание, покорную преданность, щенячью, от которой хотелось свести брови, взять лицо Сандерленда в руки и спросить: «Как ты вообще выжил?» Он щенок не только потому, что любит ложиться на колени, укладывая голову и прикрывая глаза, чтобы Редфилд гладил, пуская пальцы в волосы, рассыпающиеся по джинсовой ткани или спортивным штанам. Золотистые прядки, мягкие и поблёскивающие даже в свете ночного светильника, делали Джеймса похожим на золотистого ретривера. Ласкового, нуждающегося в силе и поддержке. Преданного до скулежа, готового броситься на помощь. Но помощь была нужна ему самому. — Крис… — едва слышно зовёт он всякий раз, когда становится невмоготу. Редфилд запомнил эту интонацию, поэтому реагировал всегда одинаковым образом: поворачивался, отвлекаясь от бритья, либо смотрел в зеркало на застывшего в проходе Сандерленда. В футболке и джинсах, как подросток, он был похож на самого обычного мужчину своего возраста, но взгляд, этот растерянный, вечно болезненный взгляд… — Я хочу выпить. — Нет, Джеймс. — спокойно отказывал Редфилд, чувствуя, как напрягается всем телом. Сандерленд в проходе всё так же отчаянно хмурится, будто вот-вот выдаст что-нибудь матершинное, но не говорит ни слова. Одного взгляда Криса вполне хватает, чтобы подавить бунтарские настрои. Он щенок, потому что ему нужно плечо, в которое можно порыдать. Щенок, потому что требует ласки каждый раз, когда можно. Щенок, потому что просит тихо, разве что не поскуливая. Но и скулёж его Крис уже слышал, не раз. Звук этот краткий, загнанный, перепуганный множеством эмоций, но всегда — самый искренний из всех. Джеймс очень быстро сдаётся без боя. Когда Крис вытирает лицо и подходит ближе, он всегда сам вжимается в кафельную стенку. Сам откидывает голову, прикрывая розоватые от слёз веки, но открывает губы, начиная дышать через рот. Ему нравится быть щенком, но щенки с волками не живут. А Крис — волк. Так его однажды Джеймс и назвал, в ночных потёмках усмотрев в голубых глазах подобие угрозы. Волчьи глаза, вроде как, символ дикой силы. Крис с этим соглашался. Он любил, когда Джеймс просил его. Просил делать или остановиться, не делать или продолжать. Когда рука заползала под тонкую чёрную футболку, рассекая ткань и проникая к часто вздымающейся груди, Джеймс разрывал сдерживаемый выдох. Тогда связки его слабели, дребезжали те самые истеричные нотки. Возбуждаться от мужских ласк для Джеймса оказалось немыслимо. Но Крис чувствует стыд. Он любит его стыд. Любит эти морщинки у глаз, мягкие губы, искажённые предоргазменной судорогой. Джеймса довести легко. Почти за секунды, если постараться. Если только позвать его по имени, сказать, что он — его щенок. Его маленький щенок, который никогда не вырастет из блестящих глаз, трогательной печали и кромешной одержимости собственной виной. Стыд Джеймса — оружие против выдержки, особенно, когда он такой же, как сейчас. Когда отдаётся сам, без запросов, без взглядов, без противостояния характеров. Джеймс хороший. Джеймс послушный. Джеймс тихо дышит, и его веки дрожат, когда Крис выдыхает ему на ухо. И второй раз воздух в его горле стынет цементом, когда рука убирает с глаз отросшую чёлку. Пальцы тёплые, почти горячие, трогают прохладного Джеймса неспешно, как он любит. — Как ты себя чувствуешь? — Редфилд любит, когда всё так. Спокойно. — Ты знаешь. — таким же трогательным шёпотом, как и всегда, выдаёт Сандерленд. Он отворачивается, когда Крис берёт за подбородок и пытается посмотреть в глаза. Он любит убегать от взглядов, но не всегда удаётся. В этот раз он проиграл, так что приходится раскрыться, вглядываясь в голубые волчьи глаза. В них нет ни капли настоящей, не наигранной угрозы. Он не делает больно. Но может. Если Джеймс, как всегда, попросит. А он попросит, обязательно попросит. Невыносимо смотреть на это лицо. Невыносимо смотреть и не двигаться, не говорить, не напоминать, насколько это лицо ему нравится, такое худое, скуластое, с вечными заспанными веками, умилительным растерянным восхищением в глазах. — О чём ты думаешь? — Крис касается губами его подбородка. Приходится быть обходительным. У Джеймса, судя по дрожащему звуку бьющегося в горле воздуха, не остаётся сил. Он жмурится, сильно, будто рану поливают спиртом, и раскрывает глаза, обеими руками хватая Редфилда за шею. Любимое место, где всегда безопасно, можно быть собой. Он вновь плачет, слёзы мажутся по щекам, но это всегда так стыдно, всегда больно и не особенно приятно. — Ты знаешь. — он всегда так говорит. Всегда, когда целуется, губы подрагивают, всегда солёные и тёплые, но удивительно требовательные. Он всегда молча говорит «покажи мне силу», и Крис слышал в этой просьбе собственную ответную — «не будь таким душещипательным, мать твою». Он раньше не думал, что мужчина может быть таким: просить, требовать и хотеть, но всё это молча, всё движением губ, мнущих губы Редфилда. Но было единственное, чего Джеймс себя не лишал: инициатива. Он с готовностью и жаждой висельника цеплялся за Криса, почти забираясь на него всем телом. Будь он ещё смелее, то обязательно бы обвил ногами и повис, продолжая изнывать от желания. Он проникал в рот Криса языком, старался быть смелее, но всегда скулил, когда Редфилд в ответ щёлкал зубами от переизбытка внимания. Большой плохой волк в его жизни оказался крайней степенью одержимости. Сила, страшная и нерушимая, обеспечивала наконец тем, чего не было в Джеймсе с «тех самых пор». Вера. В такого мужчину верить будешь ненароком, не заметив, как утонул и не захлебнулся. Он живёт с этой мыслью ежедневно. Джеймс — щенок-недотрога, разбитый прошлым, а Крис — волк, оберегающий заблудшего Сандерленда в потёмках собственного разума. Редфилд целует его с отдачей, обнимая обеими руками, держа за спину и голову одновременно; размечает настроение «мне плохо» и «мне чертовски хорошо», ведь Джеймс не скажет, что он кончил, даже если умолять его об этом. Он может довести его прямо так. Прямо в душной ванной комнате, зацеловав до полуобморока, разрешив впиться в шею, позволив высвободить блуждающих туманных демонов. Сандерленд не откажется, он застонает, примыкая губы к напряжённой мужской шее, а потом снова размажет собственные слёзы вместе со слюной, остающейся после засосов неумолимым прохладным следом. Джеймс будет исследовать его до тех пор, пока не вздрогнет в чужих ладонях, стыдливо жмурясь и сжимая дрожащие руки в кулаки. Он громко выдохнет, всхлипнет и отстранится. Примется вытирать рот и прятать взгляд за чёлкой, потом уйдёт и засядет на кухне в окружении пустых кружек с остатками кофе. Крис придёт чуть погодя, сядет рядом. Джеймс уложит голову в его огромную ладонь, посмотрит в глаза. Веки вновь задрожат от прикосновений, Сандерленд пропустит вдох и сорвано выдохнет остатки воздуха. — И всё-таки ты похож на волка. — А ты — на бедного щенка. — Правда? Какой я жалкий. — Хороший. Просто вечно заспанный и усталый. Он снова прикроет глаза и прижмётся щекой сильнее, будто этой ладони так и недостаточно. Будто недостаточно скрипа кухонного стула, двигающегося к Крису, лишь бы не осталось ни миллиметра лишнего пространства. Джеймс уткнётся головой в грудь Редфилду и завоет, глухо и болезненно. Вопьётся пальцами в его бёдра. Ничего не меняется. Волки с щенками не живут, но Крис Редфилд не может без Джеймса Сандерленда. Без этой ласковой нежности, которой он недополучил. Без томительного дыхания на шее, настырных мягких губ и смущённых выдохов. Когда Джеймс засыпает, закрыв лицо рукой, то Крис возвращается в ванную комнату. Он включает лампочку над зеркалом и, наклонившись, подставляет шею под тусклый свет. Кожа в излюбленном щенком месте покрыта лиловыми пятнышками. Беспорядочными, хаотичными, покалывающими. Похожими на полумесяцы, следы от кружки, высохшие на столе. Они похожи на метки. Редфилд криво улыбается собственному отражению и, проводя пальцами по раненому участку, громко выдыхает, задев мелкие рубцы, уже почти не ощутимые. Там, где Джеймс однажды прокусил ему кожу.