(Не)Больно

      Больно.       Первая мысль, когда его роняют на пол, словно куклу. Обнажённые колени обжигает холодом и болью, красные капельки стекают из образовавшихся гематом. Мараих делает попытку встать, когда его снова роняют на пол, в этот раз со всей силы ударяя по щеке.       — Ну, ну, будь тише, — в серых глазах Шермана отражаются блики и желание, с которым он смотрит на юное тельце. Мараих шумно сглатывает, застывает словно крольчонок перед удавом.       Ему страшно. И до жути мерзко.       — Не надо… Пожалуйста! Не делай этого! Я не хочу! — Мараих умоляет. Шерман. Его дорогой и единственный друг, его старший товарищ по учебе.       Близкий, если не родной сердцу человек.       Почему он его не слышит? Почему руки сжимают так крепко, а улыбка становится похожей на оскал?       Мараих пытается отползти, забиться. Попытка сбежать оборачивается ещё большим кошмаром. Всё, что может мальчик — это сжаться в комок, подтянув к себе саднящие колени. Синяки на руках и ногах болят, а губы кривятся от удара и рыданий, что сотрясают его тело. Жалкие всхлипы срываются с губ, когда он смотрит на Шермана, что срывает с него галстук и брюки вместе с бельём. Ткань расходится по швам.       — Нет! Пожалуйста! — Мараих пытается отползти. Разбитые колени саднят. В глубине глаз появляются слёзы.       Против его воли его растягивают на полу, не обращая никакого внимания на слабые попытки.       — Тише, тише, — рука Шермана обманчиво ласково ложится на щёку, гладя кончиками пальцев покрасневшую кожу. Проходит по обнажённой, тонкой детской шейке, пальцы касаются ворота школьной рубашки.       — Нет! Не трогай!       — Больно не будет! — серп чужой улыбки становится шире, — Если будешь слушаться. Ну же, Мараих!       Он не слышит ничего, кроме собственного крика и звона просыпавшихся на пол сорванных пуговиц. Рвётся изо всех сил пока Шерман снимает белую рубашку, сминает чистую ткань, бросая на пол. На каждую попытку вырваться следует пощёчина за пощечиной. Удар за ударом, от которых звенит в ушах. Изворачиваясь, он пытается укусить Шермана, но это только сильнее распаляет насильника.       — Решил показать зубки, лисёнок? — Шерман хрипло смеётся, наваливаясь всем телом и прижимая хрупкую фигурку к полу.       Ловушка захлопнулась.       — Перестань! — Мараих кричит в слепой надежде. Кто-то же должен услышать!       Пальцы Шермана холодные, липкие. Ногти впиваются в кожу, оставляя грязно-розовые следы на нежной, мальчишеской коже, царапают, желая слышать, как вновь и вновь Мараих заливисто кричит, изо всех сил сопротивляясь.       Он не хочет!       — Пожалуйста, перестань!!!       В ответ ничего. Только голодный блеск в глазах, только грязные поцелуи и укусы. Зубы впиваются в нежную плоть, заставляя снова звонко закричать.       Белое становится красным. На коже расцветают следы.       — Тебе ведь нравится, не так ли? — в глазах Шермана отражается наслаждение, когда он смотрит на нежное детское тельце. Гладит вдоль узкой груди, не обращая внимание на слёзы и дрожь мальчика. — Будь хорошим мальчиком, Мараих.       Мараих вновь дёргается. Делает очередную тщетную попытку вырваться. Но вновь падает раненой птицей на пол, всхлипывая и умоляя перестать. Бьётся, царапается, отчаянно пытаясь вырваться из рук насильника.       Умом понимает — это бесполезно. Шерман сильнее, старше, и сжимает так что вот-вот сломает. Руки, что крепко держат его за талию, опускаются на бедра, оставляют синяки против воли раздвигая ноги.       «Спасите! Спасите! Спасите…»       — Хороший мальчик. Послушный мальчик! — Шерман снова целует его, не обращая внимания, что Мараиха может вырвать ему в рот. Губы саднит, на языке остаётся мерзкий привкус. А затем Шерман входит, разрывая нежную плоть и заставляя снова закричать.       «Кто-нибудь!!!»       Крик тонет в тишине стен. Их никто не слышит, никто не придёт. Мараих надрывно кричит, срывая голос до хрипоты. Больно. Ему так больно! Как ему хочется провалиться в пустоту, как хочется потерять сознание. Как он хочет, чтобы этот кошмар закончился.       Его трахают, руки крепко держат, не давая ни малейшей попытки даже шевельнуться. У Мараиха мутит сознание, но боль, адская, всепоглощающая боль, не даёт провалиться в спасительное забытье. Слёзы стынут на щеках, падают на пол и на рыжие волосы. Его нутро разрывает от боли, а мерзкий чавкающий звук стынет в ушах.       Мараих больше не сопротивляется, отдаваясь на милость победителю. Позволяет иметь и смотрит, смотрит, почти невидящими, затянутыми пеленой слёз глазами на совершенно чужое, но теперь уже истинное лицо. Шерман более чем доволен, его всё устраивает.       И то, что Мараих плачет, лишь сильнее распаляет его желание, заставляя двигаться быстрее, разрывая всё больше и больше.       Шерман кончает, белёсая жидкость пачкает узкие бёдра. Сквозь пелену боли Мараих слышит его отрывистый смех. Чувствует, как он встаёт, с мерзкой улыбкой осматривая результат своих трудов.       Для Шермана это просто игра.       Слёзы текут по щекам непрерывным потоком. Маленький лисёнок, попавший в капкан и не имеющий возможности даже отгрызть себе лапу, чтобы вырваться. Шерман бьёт его по лицу цветком розы, нежные лепестки рассыпаются по полу. Острые шипы ранят и без того искусанные губы. Оставляют тонкие царапины на белых щеках.       — Хороший мальчик, — почти мурлычет он, а после гладит по щеке. Серые глаза маслянисто горят от порочного желания. — Мой Мараих.       Эти слова… Его словно обливают помоями.       Мараих лежит, не смея двинуться. Кричать больше нет сил, его горло горит. Пол под его телом липкий, его холод не помогает. У него кружится голова, его тошнит. Закончилось ли? Или только началось? Он не знает.       Ничего не чувствует, кроме боли.       Ему надо бежать. Но он даже не в состоянии сесть, поднять голову и то больно. Он задыхается, хрипит, чувствует, как горячая кровь течёт по ногам.       Растрёпанный сломанный цветок алой розы лежит рядом на полу.       Больно…              …И в этот момент он открывает глаза.       Темно. Первое, что понимает Мараих — вокруг него темно. Он не в холодной оранжерее. Больше нет. Вместо пола — тёплая мягкая постель. Шёлк приятно холодит кожу, мягкая тьма обволакивает, позволяя скрыться. Мараих медленно садится, его глаза с трудом, но различают силуэты стоящих в комнате предметов. Вон справа — прикроватная тумбочка. На ней уже второй день стоят розы в вазе. Не красные. Белые и нежно-розовые, с лёгкими нотками лилового.       Бан ведь знает, что Мараих не выносит красные цветы.       Гардины, огромный платяной шкаф, множество подушек, окно, которое наполовину занавешено шторами. Всё, что окружает, служит подтверждением того, что это всё минуло. Шерман больше никогда не коснётся его, он больше не маленький хрупкий мальчик. Он может постоять за себя.       Но почему же Мараих даже сейчас чувствует себя таким грязным?       Он не сразу понимает, что плачет, но чувствует, что ткань ночного пеньюара и простыня под ним мокрая. Губы дрожат, когда с них срывается судорожный и громкий всхлип. Он прикрывает лицо руками, пальцы, негнущиеся и совсем белые от напряжения, крепко впиваются в рыжие растрёпанные волосы.       Как ему не хотелось это снова вспоминать.       — Мараих!       Глубокий низкий голос действует, как ушат холодной воды. Мараих поворачивает голову, когда его крепко прижимают к себе со спины. Тепло чужого тела, руки, что не вызывают страха, а лишь желание прижаться как можно ближе.       — Бан…       Ему не нужно видеть обладателя. Пусть темнота и скрывает родное сердцу лицо, Мараих слепо тянется к обладателю голоса. Льнёт к аккуратным, гибким рукам, что медленно ложатся ему на талию. Облокачивается на сильное плечо и продолжает плакать. Не от боли, от облегчения.       — Это я, Мараих, — он чувствует приятную тяжесть, дыхание, что согревает, когда Банкоран наклоняет голову, зарываясь носом в его волосы. Трётся щекой о мягкие взмокшие пряди. Мараих шумно и часто дышит, сердце готово выпрыгнуть из груди.       Банкоран рядом.       И это единственное, чего он только может пожелать. Повернувшись к нему лицом, он падает в такие крепкие и спасительные объятия и плачет, плачет. Надрывно и громко. До спазмов в горле, до боли в груди.       Ничего не может с собой поделать. Пусть минули те дни, когда он испытывал боль, но роковая встреча с Шерманом в оранжерее вновь вернула горечь, которую он так стремился похоронить. Этот человек… Его мерзкие попытки напомнить о себе. Его руки, что пытались снова и снова коснуться его…       — Мараих.       Бан мягко поднимает его лицо, гладит раскрасневшиеся щёки, стирая слёзы. Он молчит и терпеливо ждёт, пока Мараих усмирит свой порыв. И гладит, гладит осторожно, будто боясь ранить. Мараиху хочется против воли усмехнуться: не физическая боль заставила его сейчас вскочить и разрыдаться, словно девица в его руках. Но даже этого достаточно — буря стихает. Руки у любимого не менее волшебные, чем взгляд. Сейчас на них нет перчаток, они нежные, несмотря на оружие и боевой опыт. И Мараих знает каждый, даже самый маленький шрам на них, каждую линию на ладонях, что мерно гладят его по спине, изредка запутываясь в гнезде рыжих волос.       И знает, что эти руки крепко держат его, не давая упасть.       И никогда не сделают больно.       Даже в первый раз не было больно.       Банкоран аккуратно притягивает его к себе ещё ближе. Чужие тонкие губы мягко касаются его собственных в нежном, осторожном поцелуе. Будто редкой драгоценности, лепестков хрупкого цветка. В груди становится теплее. Мараих рвано выдыхает, ему будто бы становится легче дышать.       Только с Банкораном он чувствует себя любимым.       В первые разы, когда Бан целовал его, Мараих вздрагивал. Он привык к боли. Привык, что его кусают за губы до крови, привык, что от поцелуев саднит и лопается кожа. Бан совсем иной. С ним можно забыть о боли. Когда он касается кожи необыкновенно нежной и сухой ладонью, сердце Мараиха замирает. От чувственности, от любви, что дарит тот ему. Его изящный и высокий силуэт внушает уверенность, заставляет снова и снова верить, что история больше не повторится.       — Бан… — шёпот в приятную глазу и душе темноту. Темнота, такая манящая и поглощающая, же в ответ ласково обвивает его, когда руки Мараиха скользят по обнажённой груди Банкорана, ложатся на покатые сильные плечи.       А сам он млеет в плену родных сердцу, теплых ладоней, что продолжают гладить по спине.       — Глупышка, — не обидно, но до невозможности нежно. Мараиху не нужно видеть в темноте, он знает, что сейчас Бан улыбается мягко, ласково. Как может только он один. Губы снова обжигает поцелуй, мимолётный, но глубокий. Проникающий в самое сердце. — Всё хорошо. Это просто плохой сон.       Мараиху ничего не нужно говорить. Банкоран всё знает, он проницателен и знает о прошлом любимого достаточно. О школе, о графе, об алмазном синдикате… Знает все о кошмарах и надеждах, о боли через которую ему пришлось пройти. Мараих иногда задаётся вопросом: каково Бану об этом знать и любить его?              Но никогда не спрашивает вслух.       Неизменно то, что всё равно Банкоран остаётся рядом.       — Мне всё ещё… страшно, — Мараиху трудно это признать, но он действительно боится. Пусть боль и отступает, но ему так хочется выговориться. Хочется доверить свое сердце даже после того, что происходило с ним. — Я так не хочу… Прости.       — Потому я и здесь. Тебе не нужно бояться, я в любом случае остаюсь и останусь рядом, — Банкоран гладит его по голове, запутывая ещё больше и без того растрёпанные рыжие волосы. — Всё позади. Ты мне веришь, Мараих?       И Мараих верит. Хочет верить любимому человеку, несмотря на то, как страшно и болезненно. Потому цепляется, обхватывает крепче в ответ. В глубине души он боится, что однажды Бан разлюбит его.       И он снова останется один. Со своей болью и демонами, что сведут с ума.       — Я люблю тебя, — Мараих едва не сдерживается дабы переспросить его: а не показалось ли ему? Но нет, Банкоран произносит именно это, будто бы прочитав его мысли. Его бархатный, спокойный, с нотками тревоги голос ласкает слух.       Бан так редко говорит это вслух. Предпочитает дело словам. Выражает любовь поцелуями, прикосновениями. Трогательно, осторожно.       Но от того ещё более желанно, чтобы он почаще говорил это вслух.       Сидят они достаточно долго. Банкоран мягко разжимает объятия, но прежде, чем Мараих успевает возразить, тянет его к себе, укладывая его голову на грудь. Прикрывает глаза, целомудренно целуя в лоб. В кольце его рук, на его груди Мараих чувствует, как окончательно успокаивается. Сквозь полудрёму он чувствует, как майор тянется к одеялу, укрывая их обоих. Знает прекрасно, что Мараих тот ещё зяблик и до сих пор не привык к холодным лондонским ночам.       — И я люблю тебя, Банкоран, — сонно шепчет Мараих, прикрывая глаза. Сквозь пелену он чувствует, как его тело охватывает приятная нега. Тело к телу, душа к душе, Мараих медленно проваливается в сон. Одна только мысль скользит в замутнённом сознании прежде, чем он окончательно уходит в объятия дремоты.       Мараиху больше не больно.