хлыстом приученная к послушанию псина.

у Ривена пульс, кажется, под двести — сердце сейчас разорвётся, непонятно от чего, его или кроет каким-то ебучим приступом, или душит непонятный наплыв агрессии. непонятно тоже, что стало последней каплей: порвавшиеся наушники, когда на новые ближайшие три месяца денег точно не будет, намокшие сигареты под ливнем или ливень в принципе. Ривен — мокрая грязная псина посреди белоснежной стерильной комнаты, под софитами, сотней фантомных глаз и ружьем перед ним, которое сегодня точно выстрелит. Ривена потряхивает, заносит чуть-чуть в сторону, когда он снимает капающую, точно тряпку невыжатую, толстовку через голову и бросает прям так, на пол, в чвякнувшую надрывно лужу. — Не устраивай помойку, пожалуйста, до ванной четыре шага и одно твоё усилие. Ривена потряхивает сильнее, кажется, вот этот спокойный ровный голос действительно становится той самой последней каплей, он показательно оттягивает резинку мешковатых штанов, перешагивает грузно, чтобы стянуть и комком прицельно швырнуть рядом, разводя грязь сильнее прежнего. Теперь он смотрит из-под бровей выжидающе, будто оценивает, способен ли заразить и е г о своим бешенством без укусов. Ответ очевидно отрицательный. это та самая игра "я знаю, что ты знаешь, что я знаю" в потребности и мотивах, Ривен в своих низших простейших эмоциях действительно как собака. и когда Гелия делает твёрдый шаг навстречу, Ривен закономерно отступает назад — на рефлексах, перед более опасным и сильным хищником. за спиной только металлическая дверь, в которую его втискивают лопатками с возмущенными матами, торопливым вдохом и искривившемся оскале. — Уберешь за собой, иначе будешь искать свой раритет на помойке. — Гелия не лжет, угроз на пустом месте от него не бывает, но как-то совсем не впечатляет, и от внимательных глаз это, разумеется, не скрыть. Ещё секунда и острые скулы Ривена оказываются зажаты пальцами, безымянный палец оказывается дополнительным давлением вдоль линии челюсти и это действительно больно. — Ты меня услышал? Ривен молчит. Ривен гулко сглатывает, переступая с ноги на ногу и отчего-то пятится под ледяным взглядом, но оскал с лица стереть уже не в силах, напротив — готовит пакость покрепче: с усилием, с шлейфом уже ноющей от хватки челюсти мажет клыками по щекам и плюет в сторону, на собственные шмотки, само собой, чтобы не переигрывать, иначе его здесь действительно сотрут в порошок. и смотрит, впитывает жадно, как щурится Гелия, как ходят у того желваки и темнеет на тон взгляд. Ривен чувствует — длинные, хрупкие на вид пальцы сейчас ему натурально сломают челюсть, и он дёргается, пытаясь выбраться из-под контроля, вцепляется пальцами, ногтями в предплечье под широким рукавом футболки в попытке отвести и, кажется, только все портит. теперь ладонь раскрытой петлёй небрежно фиксирует его неподвижной клаксой на двери, давит затылок и снисходительно даёт возможность спасти собственную задницу. Гелия знает, что спасаться здесь никто не планирует. Гелия знает, поэтому тянется к лицу, на градус склоняет голову к плечу, чтобы не мешаться носами и останавливается в сантиметре от ривеновских губ, вскидываясь глазами выше, чтобы перехватить нуждающийся взгляд. Этого оказывается очаровательно достаточно для того, чтобы застыть так, изваянием, напоминанием, кто действительно здесь ведёт и за кем остаётся последнее слово. Гелия видит, как заламываются у парня брови, как поднимается в нем градус раздражения и неудовлетворения. и пропускает смешок. Ривена кроет, он рычит, тянется вырваться и бессильно клацает зубами перед чужим лицом, царапается наливающимися красными полосами и контрастно жмётся обратно, самостоятельно вытягиваясь по двери, стоит Гелии бесстыдно сгребсти эту бестолочь за яйца. — С... — "ука" остаётся бессвязной длинной нотой, потому что Гелия как-то исключительно умело, за секунду, поддевает резинку трусов, зажимает член так, к животу под пупок и не принимает попытки хотя бы приспустить, чтобы избежать болезненного давления, зажимает костяшками головку и явно умышленно задевает ногтем. Ривен истерично подмечает это ровно за секунду до крепкого щелчка поверх предыдущей ласки. это пиздец, подмечает тоже истерично, это пиздец — кажется, он скулит даже у себя в голове, обрабатывая каждый кадр в квадрате, и его подбрасывает, когда каторга заканчивается, когда можно с низким гортанным стоном толкнуться в обхватившую член ладонь, требовательно открыть рот шире и потянуться навстречу — хватка Гелии ничуть не ослабла, но нужда Ривена явно сильнее. и он получает желаемое, целуется как в последний раз, вылизывает рот изголодавшейся псиной, рычит и кусается, не позволяя ни себе, ни парню вдохнуть. Ривена то и дело прошибает на приглушенные чужим языком стоны, на длинную лихорадочную дрожь и попытки прижаться ближе, потереться об домашние штаны, вжаться крепким возбуждением и замарать собой. Гелия снова демонстрирует все качества объекта религии и шагает ближе, зажимает, крепко и быстро додрачивая скулящему уже в плечо Ривену. Ривен думает — пиздец. Гелия намерен возможность думать из него выбить. во рту просто ебейшая засуха, не получается даже сглотнуть слюны, так что он просто дышит загнанно в изгиб кипяточной шеи, вытирает нити слюны об плечо и спешкой смещается в две трясущиеся руки Гелие в патлы, растрепав аккуратный хвост, порвав с болючим хлопком резинку и больно натянув у корней уже — уже — кубло. Ривен все ещё думает, что это пиздец, когда кончает в сервисно подставленную ладонь и рывками, перерывами выдыхает, почти кашляет воздухом из лёгких, трясётся припадочным и как-то по-золотому послушно терпит секундную судорогу в ноге, когда Гелия подхватывает под колено и зажимает между собой и металлом плотнее, ввинчиваясь в два пальца, липких, вязких (он как-то совсем фоново догадывается, что это и это последнее, от чего можно было бы скривиться сейчас), по-хозяйски выглаживая изнутри, будто бы издеваясь — Ривену непонятно, Ривену слишком, и больно, и не больно, и он сам трётся ещё не до конца отвердевшим после оргазма членом об рельефный пояс гелиевских штанов, мажет раскрытым ртом под подбородком и бездумно лижет, целуется, кусается, воет задушенно. и ещё раз — громче, на радость соседям, когда Гелия принимается долбить эту пороховую бочку ровно по простате, и Ривену кажется, что у него там, в заднице, вся ебучая нервная система, весь он сосредоточен под этими пальцами и все сужается, вся вселенная схлопывается ради существования крепкого бедра, в которое Ривен не может прекратить толкаться, до не прекращающихся толкаться уже в него пальцев, до тяжёлого, надрывного дыхания Гелии над ухом и громкого протяжного "блять". его накрывает ещё раз, на этот раз бесшумно, со стеклянными глазами и багровыми пятнами по всему лицу, с вырванной прядью волос. Гелия опускает его ногу не сразу, перебирает мышцы под пальцами, растирает колено и съезжает громоздко с тушей вниз; половить вертолёты получается недолго — около трех минут Ривен сидит голой жопой на скрещённых чужих ногах, собирает себя в кучу и медленно выпутывается из сотворённого им же кубла, сгребая в тиски поперёк спины и медленно выпрямляясь в собственной, чтобы расположить острый подбородок на плече, и выдать откровенно: — ты ебаный зверь. Гелия тихо смеётся. — помойку свою уберёшь.