Посиди со мной

      Голубоватый свет витражей красит это безликое место. Пыль западает даже на активных андроидов, не оставляя поблажек лежащим. Маркус перекидывает с одной руки в другую отданный Саймоном магазин патронов. Раз-два. Раз-два. Рука дёргается мимо, и магазин летит на деревянный пол, грозясь пробить его до самого фундамента. Девиант не поднимает вещи, отрешённо свесив руки. В здании полдюжины андроидов, которых истребят до следующего утра — а он переживает только за одного. Вот урод. Мерзкий, влюблённый придурок. И без капли ума.       Саймон в углу пытается сжаться до безликой материальной точки. Он тупит носом в колени, качаясь туда-назад, даже не зная конкретно, зачем: в надежде утихомирить боль или приглушить свой страх. Голова, ещё недавно виснувшая под человеческими приказами, агонически бьётся одной лишь запретной мыслью: «Пусть он посидит со мной». Минуту. Две. Бесконечно. В его рубашке сквозная дыра, и пока слёзы стекают по губам, хочется лишь только выть о том, как не повезло жить в этой войне с активированной функцией боли. А ведь чем он так согрешил? Повесил на себя такое дурное клеймо ужасно ломанной программы. Ах, любовь.       Система слишком плохо соображает, а перед глазами плывёт, но он всё равно зациклено и постоянно представляет перед собой смуглое лицо. Может, боль и вправду на секунду спадает, или это сердце начинает биться быстрей, однако суть неважна — помогает не склеить ласты. Пальцы дрожат. Температурный режим нарушен. Саймон слышит, как сзади ходят андроиды. Слушает, а может быть, действительно ждёт. Он не уверен, насколько плохи становятся его дела, когда взгляды среди всех раненых липнут лишь на него (или это дисбаланс в системе так говорит?). Ясно, конечно, что плохи, ведь Бог, кем бы он и ни был, слышит его единственное желание. На плечо, с опаской причинить ещё больше боли, приземляется чья-то рука.       Между ними воздух вечно густеет, и белобрысый правда сожалеет, что теперь не может пошутить и разрядить обстановку. Он не знает, что вырвется изо рта, если его открыть. Может лишь предположить. Маркус водит пальцами по его локтям, согревая неисправное тело своим холодом. Минус на минус даёт плюс. Кажется, никто не рискует смотреть на них дольше положенного. Саймон боится. Боится умереть, потеряться сейчас, не дойти шага до финиша. До свободы. Андроид стискивает челюсть и жмётся в плечи «друга», лежит на нём и впервые может себе этого позволить.       В ответ ему что-то бормочут. Не разобрать. Рядом с Маркусом спокойно, хочется, несмотря на всё это дерьмище, спать и отдохнуть от постоянных стрессов. Саймон снова становится отвратен сам себе, когда мысленно признаёт, что был бы согласен прожить в этом ранении каждую минуту, лишь бы те руки так обнимали его вечно. Только его. Ни Норт и ни кого-то другого, ни человека или пустоту. Разве он настолько плох? Норт красивая. Норт девушка. А ему — молча мечтай. Только умереть. Если уж хочется чего-то в любимых руках. Иерихон натворил много глупостей, но колыхающий его на своих коленях лидер этого вряд ли хотел. Вряд ли хотел мазать свою одежду голубой кровью. Вряд ли хотел и его кровью её мазать.       Сквозь расплывающуюся слезами картинку его глаза пылали для андроидов спасательными огнями. Но для Саймона эти глаза были, конечно, чем-то более смысловым, более, чем просто символом. В них одновременно заключились и все его испуги, когда Маркус снова летел с ног, и вся слепая надежда. Вне общей андроидской надежды освободиться. В его случае это оказалось уже послевкусие страданий. Саймон не знал, как он вообще жил до прихода Иерихона. Оставшиеся биокомпоненты сильно перегрузились за всё время, однако делать было уже нечего. Он не выберется.       Саймону конец.       И если не выберется, если не сможет сказать вслух, если никогда больше не успеет излить душу, придётся Маркусу уж понять всё самому.       Девиант отпирался от чужой руки, зная, как это энергозатратно, однако выбора не ответить не имел. Их ладони оказались удивительно разные… И слишком хорошо сочетались. Голова трещала. Саймон видел Карла. Видел Лео и огромный дом, а Маркус стоял посреди чужой гостиной над маленьким ребенком. Какая приятная и радостная жизнь! Один видел свалку и грязь. Острое желание жить. А другой заглядывал в воспоминание, которое можно было поместить в щели между полом и шкафом. Пока система не отключилась от слишком сильного повреждения внешних компонентов, тогда, за шаг до псевдо-свободы. Саймону не впервой было выть над собственной кровью. А Маркусу не впервой держать на себе полутруп, наверное.       Последний месяц остался почти радостной страницей их скудных жизней. Саймон видел чужими глазами Джоша и Норт, да и себя видел, с сохранившейся мыслью: «красивый». Что же будет, когда он узнает? Андроид не додумывает эту мысль, когда всё обрывается. Маркус смотрит широко открытыми глазами, хоть и девиант на его коленях, еле живой и недееспособный, уже смирился с реакцией. Ответил на свой вопрос сам. Какая разница — всё обречено.       Маркус гладит его волосы, дальше тихо приговаривая:       — Только давай без трагично резких отключений.       Можно ли считать это взаимностью?       Саймон не готов принять, что нет. Хоть ему и не надо. Сухие маркусовы губы оставляют на щеке покалывания, и если это лишь метод успокоения, он никогда больше не прекратит умирать.