Best enemy

В воздухе раздался сухой треск, будто само пространство разрывалось на части. Темнота грязной подворотни вспыхнула фиолетовым свечением, воздух завибрировал, а затем разломился пополам, как старое зеркало, открывая портал. Из него, прямо из клубящейся тьмы, вышли три фигуры. Первая с волосами, напоминающими бушующий ураган, и раздраженной гримасой. — Дарси, я тебя убью! — Сторми сделала пару шатких шагов и театрально прижала руку к животу. — Ещё чуть-чуть, и я бы тебя забрызгала. Вторая с холодными безразличными глазами неспешно поправила длинный тёмный плащ, оглядываясь вокруг. — Не устраивай сцен, Сторми, — бросила Айси, хмуря брови, ее голос был гладким как лед, но отточенным как бритва. — Мы здесь не на прогулке. Она окинула подворотню скептическим взглядом. Вонь сырости и гнили, мусорные контейнеры, облупленные стены. В нескольких метрах впереди, за высоким забором с ржавой колючей проволокой, возвышалось здание психиатрической больницы. Айси прищурилась, взгляд скользил по грязным стенам с явным презрением. — Ты уверена, что выбрала правильное место? Дарси вышла из портала последней. Она потянулась, как будто её только что не разрывало в клочья сложное заклинание, и ухмыльнулась. Темные глаза методично сканировали периметр. — Я чувствую её, Айси. Она здесь. Голос звучал уверенно. Чересчур уверенно. Айси задержала взгляд на ней ещё секунду, холодные глаза сузились в немом вопросе, затем кивнула. — Отлично. Сторми громко выдохнула, обхватив себя руками, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Тогда давайте уже работать. Или мне ещё долго терпеть этот мерзкий человеческий мир? Айси закатила глаза, едва сдерживая раздражение, следом щёлкнула пальцами. Мир вокруг вздрогнул, тени взметнулись вверх, закручиваясь вокруг, и ведьмы растворились в воздухе. Больница спала, ну, если так можно было сказать про психиатрическую лечебницу. По коридорам бродили лишь санитары, следя за пациентами, которые не могли или не хотели спать. Где-то вдалеке раздался крик. Истошный, животный. Дверь одной из палат распахнулась, и два дежурных тут же бросились внутрь, пытаясь успокоить очередного психа, который, судя по звукам, кидался на стены. Айси двигалась вперёд молча. Лицо было каменным. Даже выражение отвращения не удостоило этот мерзкий спектакль своим присутствием. Чего не скажешь о Сторми. — Твою мать… люди и правда такие слабые? — прошипела она, брезгливо скривившись. — У них даже магии нет, а они всё равно сходят с ума. — Это место хуже, чем я думала, — добавила Дарси, недовольно глядя на облупленные стены, и аналитично фиксировала каждую трещину и пятно грязи. Они двигались сквозь коридоры и стены, пролетая, как бесплотные тени. Айси не торопилась: ледяной взгляд сосредоточенно изучал каждый уголок. — Я всё ещё не понимаю… — пробормотала ведьма гроз, перебивая тишину своим резким шепотом. — Блум работает здесь? Почему? — Фейская натура, — хмыкнула Дарси, слегка кивнув, словно разгадала загадку. — Защищать слабых, спасать никчёмных. Типичная фея. Айси только покачала головой, движение было едва заметным, но полным отрицания. — Это место не похоже на то, в котором бы работала Блум. — Тогда, может, она тут пациент? — язвительно предположила Сторми, толкнув локтем Дарси. Ответа не последовало. Ведьмы продолжали исследовать больницу, пока Сторми, устав от поисков, раздраженно не буркнула: — Мы ходим здесь уже полчаса. Может, просто используем Вакуумы? Они же сработали, когда мы выкачивали у неё Огонь Дракона. Айси глубоко вздохнула. Длинный терпеливый выдох, который обычно затыкал Сторми. — Вакуумы ничего не находят. Я уже объясняла. Трижды. — Ну, тогда объясни в четвёртый, раз ты такая умная! — Сторми уперла руки в боки, бросая вызов. Айси резко развернулась, сверкнув льдом на вид безжизненной радужки глаз. — Огонь Дракона здесь, Дарси редко ошибается. — Но? — Сторми нарочито протянула слог. — Но Блум его умело подавляет. Она научилась маскировать свою силу до уровня фонового шума, — Айси говорила четко, но в голосе звучало раздражение. — Вакуумы реагируют на активные выбросы, на проявленную мощь. Они слепы к тому, что скрывают намеренно. Дарси, до этого молча вслушивавшаяся в магические потоки, наконец, заговорила, подтверждая слова сестры: — Она рядом. Но не могу сказать, где именно. Ее аура... она приглушена, спрятана глубоко, как будто замурована. Найти ее удалось только по резонансу остатков того отнятого Огня Дракона, что мы украли и ее собственного. Он оставляет едва уловимый след, который ты, Сторми, вряд-ли когда-нибудь сможешь уловить. Сторми скрестила руки на груди, совершенно не задетая словами сестры, и хищно усмехнулась. Идея уже созрела. — Ну, тогда остаётся только один вариант. Айси медленно повернула голову в её сторону, ожидая неизбежной глупости. — Какой еще? — Разнести эту грёбаную дыру к чертям собачьим. — В голосе Сторми зазвучало явное удовольствие, а глаза сверкнули азартом. — Блум ведь обожает спасать всякую жалкую падаль, так? Ну, значит, если мы начнём убивать, она обязательно вылезет. Айси задумчиво наклонила голову, взвешивая варварский план. В улыбке Дарси читалось, скорее, научное любопытство, нежели злоба. Идея была звучной. Но размышления прервал глухой звук волочащегося тела. Ведьмы мгновенно замерли. По коридору, словно мешок с мусором, двое санитаров тащили девушку. Тонкую. Ослабленную. Почти безжизненную. Они не сразу её узнали. Только когда профиль девушки мелькнул через сальные волосы, Трикс осенило. Блум. Это была она. Но не та, что жила в их памяти. Фея Огня, которая сражалась с ними, которая горела ярче солнца, сейчас была тенью самой себя. Ее тело обвисло между санитарами подобно тряпичной кукле, ноги беспомощно волочились по полу. Впавшие до остро выпирающих скул сквозь нездорово бледную кожу щёки. Под тухлыми глазами такие синяки, будто ей не давали нормально спать целую вечность. А огненные волосы… Они висели тонкими грязными паклями, пока редкие сальные пряди липли к лицу. Дыхание было поверхностным, прерывистым, как у загнанного зверька. Сторми первой нарушила молчание. Голос потерял всю браваду, став почти шепотом от шока. — Чёрт… да с ней вообще всё в порядке? — Мы все видим одно и тоже, или у меня начались галлюцинации? — пробормотала Дарси, сужая глаза. Взгляд стал острым, аналитическим, сканирующим каждую деталь. Айси молча наблюдала, как санитары грубо кинули девушку в палату, будто это было не живое существо, а просто вещь, которую нужно вернуть на место. Блум не издала ни звука. Только с трудом встала на дрожащие ноги и, собравшись силами, заползла на кровать: её движения были тяжёлыми и скованными. Неудивительно, учитывая, что руки всё ещё оставались связанными. Она упала на жесткий матрас лицом вниз, затихшая, и лишь слабое подергивание плеч выдавало, что она не спит. — Мы её не так запомнили, верно? — медленно произнесла Айси. В ледяном голосе впервые прозвучало что-то похожее на недоумение. — Ты думаешь, это она? — Сторми несвойственно насторожилась, оглядываясь на сестер. На лице читался явный скептицизм. — Дарси? Но ведьма иллюзий уже работала. Она закрыла глаза, чувствуя потоки магии, вглядываясь в самое ядро существа на кровати. Блум. Фея Огня. Только вот Огня почти не было. Искра. Всего лишь маленькая, слабая искра – едва теплая, словно последние угольки перед полным затуханием. Глаза ведьмы распахнулись от удивления. — Огонь Дракона почти исчез. Айси резко обернулась, ледяная маска на лице дала трещину. — Что?! — Я не чувствую его… — Дарси судорожно перевела дыхание, вытирая со лба выступивший холодный пот от усилия. За сегодня она потратила слишком много усилий на телепортацию. — Только слабый остаток. Просто… искра. В комнате снова повисла тяжёлая тишина. Айси ощущала в этом подвох. Они пришли за огненной воительницей, но нашли измождённую и сломанную пленницу. Она шумно выдохнула, пытаясь обуздать появившуюся ярость. Воздух вокруг похолодел на несколько градусов и дрогнул. Заклинание невидимости испарилось, и три ведьмы перестали скрывать присутствие. Блум уже начинала проваливаться в сон, но неосознанно что-то почувствовала. Давление. Энергию. Холодный ужас сковал ее тело. Веки дрогнули. Она открыла глаза... и замерла. Три тёмные фигуры стояли у кровати. Сердце забилось быстрее, дыхание сбилось в жалобный всхлип и тело дернулось от инстинктивного страха. Айси ухмыльнулась, скривив губы в жестокой пародии на улыбку. — Что, не ожидала? — её голос был язвительным, почти веселым. Но радость сменилась шоком, когда Блум едва слышно и совсем не уверенно спросила: — К-кто… вы? Мир Айси на секунду пошатнулся. Она не знала… их? Губы ведьмы дернулись, а улыбка исчезла, сменившись гневом. — Что ты сказала?! Блум моргнула. Страх в глазах резко сменился пустым непониманием. Она инстинктивно попятилась, спина уперлась в холодную стену. Айси не смогла это вынести. Она резко схватила её за шею, вдавливая пальцы в бледную кожу, наслаждаясь тем, как хрупкое тело сжалось под болезненной хваткой. Блум захрипела, глаза расширились от паники. — Что ты сказала, фея? – прошипела она, пока в голосе пульсировал гнев. Она ненавидела эту фею. До боли. До безумия. Но порыв к убийству оборвала Дарси. Она спокойно, но твёрдо положила руку поверх руки Айси. Прикосновение было не физической силой, а магическим импульсом, заставляющим мышцы расслабиться, но Айси лишь отпихнула ведьму. — Хватит, — Голос Дарси был тихим, но неоспоримым. Глаза ведьмы льда вспыхнули яростью, но сестра лишь спокойно на неё посмотрела, стараясь успокоить гнев сестры. — Сначала разберемся, что происходит. Сторми, фыркнув, с отвращением наблюдала за происходящим и щелкала пальцами от нетерпения. — Пока вы тут пытаетесь понять убивать фейку или нет, — пробормотала она. — Я займусь делом. Вскинув руку, она произнесла короткое заклинание, и дверь палаты захлопнулась сама по себе. К ней потянулись темные, искрящиеся молниями узоры, запечатывая выход. Воздух затрещал от статики. — Теперь никто не войдёт. — она щёлкнула пальцами. — И не услышит. Звук снаружи мгновенно приглушился, как под толстым стеклом. Несмотря на то, что Блум чувствовала, как воздух медленно улетучивается, она обратила все внимание на Сторми. Магия. Девушка судорожно вдохнула, глаза расширились. Настоящее, живое колдовство. В глубине памяти что-то дрогнуло, знакомое и болезненное, отчего ее лицо исказилось. Айси заметила изменение Блум. Она ослабила хватку, отпуская хрупкую шею феи, и отступила на шаг, снова оглядывая её с ног до головы. Взгляд стал еще холоднее, оценивающим. — Что, чёрт возьми, с ней случилось? — вопрос повис в воздухе, адресованный скорее вселенной, чем сестрам. Дарси не стала терять времени. Она резко схватила Блум за голову: пальцы вцепились в виски без капли нежности. Прикосновение было грубым и вторгающимся. — Посмотрим, что у тебя в башке, принцесса, — прошипела она, без предупреждения врываясь в сознание феи. Блум начала задыхаться. Тело дёрнулось на кровати. Грубое вторжение било по нервам. Оно было колючим и острым, будто тысячи раскаленных игл одновременно пронизывали разум. Она завыла, глухо, бессильно, пытаясь вырваться, но руки Дарси держали ее как в тисках. Ведьма рыскала в её голове быстро, порой, агрессивно, пролистывая воспоминания, одно за другим, и… Ничего. Точнее, почти ничего. Не было Алфеи. Не было Солярии, Магикса, друзей, Винкс, магии. Был только один день. Единственный момент, когда Блум открыла глаза и уже была здесь. Дарси резко отпустила её, отшатнувшись, будто коснулась чего-то мерзкого. Фея безвольно рухнула обратно, хватая ртом воздух, как после долгого нахождения под ледяной водой. Она, сжавшись в комок, тряслась всем телом. Вспенивающаяся слюна стекала по подбородку. — Она ничего не помнит, — голос ведьмы был раздраженным, но сбитым с толку. — Как будто все стерто. Но я почувствовала, что там… где-то глубоко заперты ее воспоминания. Блум отползла. Дрожащая, ослабевшая, напуганная до глубины души, она сжалась в углу, спиной вдавливаясь в холодную бетонную стену, словно надеялась в неё провалиться. Глаза намокли. Слезы текли беззвучно, смешиваясь с потом с висков. Взгляд Айси замер при виде жалких слез феи. И, к своему ужасу, не смогла отвести взгляд. Это выражение. Невинность. Этот пустой, незнакомый взгляд, в котором не было ни гнева, ни ненависти, ни даже слабого узнавания. Айси стиснула зубы, ногти впились в ладони до крови. Она не знала, что с этим делать, но понимала одно – они не могут просто уйти и оставить всё так. — Нам нужно разобраться, — тихо, но твёрдо сказала она, и в голосе впервые за вечер прозвучала не ярость, а холодная решимость. Она взмахнула рукой, и воспоминания Блум рассыпались, как пепел. Последние десять минут просто исчезли. Когда Блум в следующий раз открыла глаза, палата была пустой. Но она всё ещё плакала. Не знала, почему. Не понимала, что случилось. Голова гудела, как улей, в висках стучало. Моргнув несколько раз, она заползла под одеяло, свернувшись, как сломленный зверёк, и попыталась уснуть, но дрожь в теле не превратилась даже тогда, когда девушка провалилась в сон. Как только ведьмы вернулись в своё логово, воздух вокруг стал ледяным. Сырость помещения тут же покрылась тонким инеем. Свечи, едва теплившиеся на столе, замерли под давлением холодной магии. — Будь ты проклята, Айси! — рявкнула Сторми, оглушительно чихнув. Она потрясла руками, согревая их, и сердито глянула на сестру, чьё настроение, судя по всему, резко ухудшилось. Айси не слушала. Она измеряла комнату шагами, будто стараясь укротить кипящую внутри ярость. Каблуки отбивали резкий нервный ритм по каменному полу. Сторми, потирая нос, завалилась на ближайший диван, закинув ноги на подлокотник. Дарси не торопилась прерывать наступившую тишину. Она медленно опустилась на край кровати, переплела пальцы в замок и оперлась подбородком на руки, глядя перед собой внимательным и задумчивым взглядом. Что-то не сходилось. Что-то очень важное. Совсем недавно они сбежали из тюрьмы. Освободились, готовые к долгожданному отмщению. И каково было их удивление, когда, проследив за новостями, они узнали, что Винкс больше не существовало. Команда распалась. Каждая фея разбрелась по своим дорогам. И они решили начать свою месть с Блум. Долгие недели поисков. Ненависть разгоралась с каждым новым тупиком, с каждым следом, который вёл в никуда. Но теперь… Теперь они нашли Блум. И это оказалось финальным разочарованием. — Мы пришли убить фею… Я пришла убить фею, — Айси резко остановилась, вцепившись ногтями в ладони, пока ледяные глаза сверкали яростью. — Эту вечную занозу в моей заднице. Она не для этого разыскивала Блум. Не ради вот этого жалкого, сломленного существа. Она надеялась увидеть её, ту самую Блум, которая всегда шла в бой и встречала их с огнём, сражаясь до последнего. Надеялась вцепиться с ней в схватке, уничтожить город во время боя, скорее всего, прикончить парочку прохожих, которые были бы слишком любопытны посмотреть на бой, чем спасать свои жалкие жизни. — А вместо этого… эта маленькая, противная… Блум. Айси зашипела. Кулаки задрожали от жгучей ненависти. — Какого чёрта это бесхребетное существо нас не помнит?! — голос сорвался на крик, эхом отозвавшись в каменных стенах. Она резко развернулась: ледяной взгляд вонзился в Дарси. — Что ты видела в её рыжей головке? Дарси неторопливо подняла голову. Лицо продолжало отдавать спокойствием несмотря на эмоциональный всплеск собеседницы. — Я не останавливалась на её воспоминаниях в больнице. Они... хаотичны. Полны страха и боли. Но поверхностны. Будто серая масса. Все одно и то же. Айси подалась вперёд, ожидая. — И? — Я искала дальше. — Дарси откинулась назад, глаза вспыхнули задумчивостью. — Глубже. К истокам. Туда, где должна быть ее жизнь до этого ада. И знаешь, что меня удивило? Сторми внимательно слушала, но тут же нетерпеливо махнула рукой: — Давай уже ближе к делу! Что там? Дарси не обратила и капли внимания на нетерпеливую вспышку сестры. — Блум находится там уже два года. — Она сделала паузу, давая словам вес. — Два года в этой яме. И следов прошлого... нет. Как будто вырезано. Айси замерла. Сторми моргнула, а брови поползли вверх. — Два года? — переспросила вторая, устремив взгляд в окно на полную луну. — В таком... состоянии? Дарси усмехнулась: — Неужели ты становишься сентиментальной, сестра? Сторми недовольно сдвинула брови и прошипела в ответ: — Прекрати. Я просто пытаюсь понять, что произошло, пока мы отсиживались, — Сторми произнесла это почти тихо, неожиданно вдумчиво. — Удивительно, что информация не дошла до нас, пока мы были в Светлом Камне. Голос ледяной ведьмы прорезал наступившую тишину. В нем послышалась нотка безумной ярости, но теперь смешанной с холодным расчетом. — А когда мы узнаем, то обязательно прикончим её. Но сначала... сначала мы вернем ей память. Клянусь, Блум ждут самые медленные и мучительные последние часы её жизни. Она должна помнить, кто ее убивает. *** Утро началось, как и всегда. Блум открыла глаза. Потускневшие и бесцветные, без всякой надежды на день впереди. Тело ломило, как после побоев, в мышцах ощущалась знакомая слабость. За дверью уже слышались знакомые звуки – голоса санитаров, шум шагов, крики пациентов, которых вытаскивали из палат. Она не хотела привлекать внимание, не хотела, чтобы её волокли по коридорам, как каждый день. Поэтому, не дожидаясь, пока за ней придут, встала сама – движение далось с усилием: голова закружилась, и подошла к двери. Когда два санитара ворвались в палату, привычно готовые схватить пациентку, они опешили. Блум уже стояла. Уже ждала. Они моргнули, как будто не сразу поняли, что происходит. — Ну, ты глянь… — пробормотал один. — Будто дрессированная, — хмыкнул второй. Их взгляд скользнул по смирительной рубашке с неприятным любопытством. Ни один больше не сказал ни слова, но во взглядах читалось раздражение. Видимо, им нравилось применять силу, а тут вся забава пропала. Завтрак прошёл в молчании. Блум с трудом заставила себя съесть эту дрянь, которая называлась едой, но уже давно не имела вкуса. Каждый глоток вызывал тошноту, приходилось делать паузы, глубоко дыша. Затем женщин вывели в душевую, ведь сегодня была пятница. Блум любила пятницы. В этот день ей разрешали снять смирительную рубашку. Пусть и не надолго. Это были несколько драгоценных минут свободы, и Блум всегда использовала их по максимуму. Когда её завели в просторную душевую, заполненную рядами кабинок, она сразу же направилась в самый конец, подальше от чужих глаз. Помещение было мрачным: стены покрыты серой плиткой, местами облупившейся, обнажая черную плесень в швах. Воздух был тяжелым от запаха сырости, хлорки и чего-то затхлого, гниющего. Под ногами плитка была скользкой, местами липкой от несмытой грязи и мыла. Ржавые трубы гудели, ленивые струйки воды сочились из душевых леек. Здесь было тише. Здесь никто её не трогал. Блум взяла почти стертый кусок мыла, с усилием оставила на пальцах тугую грубую пену и принялась намыливать волосы. Грязные. Жирные. Слипшиеся. Кожа покрылась мурашками от контраста температуры воды, но она продолжала тереть, тереть и тереть, словно пыталась смыть не только грязь, но и саму себя. Вода была чуть теплой, но ощущалась ледяной на истощенной коже. Где-то рядом заговорили женщины: — Ты слышала? У психиатра из блока Б, той мерзкой старухи, случился сердечный приступ. — Да, говорят, срочно ищут замену. Блум сжала челюсти, стараясь не вслушиваться, но слух сам улавливал каждое слово. — Я надеюсь, это будет сексуальный мужчина, — протянула первая. — Ага, а то нам уже надоело видеть одни кислые женские рожи. С ними даже не пофлиртуешь. Третья, громко фыркая, вставила своё слово: — Я слышала, что за эту работенку взялась молодая женщина. Тут же последовали разочарованные вздохи. Блум продолжала мыться, не поднимая головы. Она не хотела знать. Не хотела думать. Но всё же мысль о том, что ей больше не придётся видеть ту дряхлую старуху, порадовала. Хотя новый врач вряд ли будет лучше. Девушка мылась долго. Она терла кожу до красноты, вымывала волосы, пыталась скинуть с себя усталость, безысходность и ощущение постоянного контроля. Она медленно провела руками по плечам, животу и ключицам, задерживая взгляд на шрамах и ожогах, что когда-то изувечили руки. Блум не помнила, откуда они. Но именно из-за них не позволяли ходить без смирительной рубашки. Психиатр говорила, что она нестабильна. Что может выйти из-под контроля. Опасна для окружающих, а ради безопасности всех, ей приходится носить этот проклятый кусок ткани, сковывающий любые движения. Но Блум не могла вспомнить, когда в последний раз она действительно была не в себе. Когда на самом деле сделала что-то, за что её стоило бы запереть, связать и сломать. Когда Блум перешла к мытью груди, ее слегка передёрнуло. Прикосновения к собственному телу вызвали странный спазм – мимолетный, но острый. Перед глазами мелькнуло воспоминание, которое можно было назвать и недавним, так как два спокойных месяца пролетели слишком быстро: грубые пальцы сдавливающие ее соски, запах пота, сдавленный смех за спиной, чувство тягучей беспомощности и омерзения наполняющее все существо. Она вышла из душа одной из последних. Ноги подкашивались от слабости и резко вернувшейся дрожи. Техничка уже стучала по двери шваброй, требуя, чтобы все выметались. Голоса за пределами душевой комнаты звучали глухо, вода всё ещё стекала по полу, каплями ударяя в ржавый слив. Именно тогда Блум заметила их. Две женщины остались, не торопясь уходить, занятые… своими делами. Они прижались в дальнем углу, загородившись отсеком. Глухие стоны и прерывистое дыхание разносились эхом от прогнивших стен душевой. Одна из них зажала рот другой, приглушая звук, пока та дрожала, хватаясь за стену ладонями. Поморщившись, Блум отвернулась, стараясь не видеть, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Но было слишком поздно. Одна из женщин заметила её взгляд и недовольно фыркнула. — Чё уставилась? — голос был резким и грубым, наполненным угрозой. После гневная гримаса сменилась волной удовольствия, и женщина соблазнительно добавила. — Хочешь присоединиться? Давай, тут места всем хватит. Блум не ответила. Она поспешно ушла, чуть не поскользнувшись на мокром полу, вытесняя мерзкую картину из головы. Чувство беспомощного отвращения сжало горло, и ей потребовались все усилия, чтобы сглотнуть колючий ком. Девушка вышла в коридор, укутанная в пожелтевшее от времени полотенце, такое тонкое, почти бесполезное. Кожа мурашками покрылась от холода. Техничка поторопила толчком в плечо, как бы намекая, чтобы Блум двигалась быстрее, ведь время у всех было не бесконечным, а на переодевание давалось всего-то несколько минут. Когда Блум вышла окончательно из пределов душевой ее уже ждали два амбала. Того, что был помоложе, звали Ян, а вот другого Блум видела редко и имени не знала. Скорее всего, новенький на стажировке. Двое санитаров, крупные, с привычными к силе руками, тут же взяли ее в кольцо. Один, с щетинистым подбородком и спокойными глазами, молча протянул ей стандартную больничную робу. А вот другой, Ян, с хищным прищуром, тут же пустился в комментарии. — Ну и что тут одевать-то, кости да кожа, — фыркнул он, окидывая влажную, завернутую в полотенце фигуру пренебрежительным взглядом. — Помнится, раньше хоть на что-то посмотреть было можно. Напарник молча кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сожаление, быстро погасшее под маской равнодушия. Блум, стараясь не смотреть на них, потянулась за штанами одной рукой, а второй удерживала полотенце. Но руки дрожали слишком сильно, чтобы была возможность ухватиться за протянутую ей одежду, а полотенце, и так слишком маленькое, чтобы прикрыть наготу, скользнуло вниз по влажному телу. Блум смущённо подтянула ткань, стараясь, чтобы все места были плотно прикрыты. Молодой санитар, притворяясь, что помогает, резко наклонился, будто поправляя край полотенца на ее бедре. Мужская рука на мгновение, будто невзначай, грубо сжала ее ягодицу, пальцы впились в плоть с неприятной силой. Блум вздрогнула, как от удара током, и резко отпрянула, сердце заколотилось в паническом ритме. — Эй, полегче, не дёргайся! — рявкнул он, но в его глазах читалась не злость, а скорее удовольствие от реакции. — Мешаешь помогать. Горячая волна стыда и унижения окатила Блум с головой. Она стиснула зубы, заставляя себя молчать и глотая комок в горле. Любой протест, любая вспышка – и ее ждет изолятор, уколы, лишение и без того жалких привилегий. Она позволила ему натянуть на себя штаны, отвечая на грубые прикосновения лишь напряжением каждой мышцы. Затем пришла очередь смирительной рубашки. Холодная, грубая ткань мгновенно прилипла к влажной коже, вызывая новый приступ дрожи. Старший санитар держал за плечи, пока молодой затягивал завязки на спине. Он делал это с преувеличенным усердием, его пальцы скользили по ребрам, а затем, под предлогом проверки застежки на бюсте, основание его ладони намеренно плотно и медленно провело по правой груди. Блум снова дернулась, внутренне сжавшись в комок, получив от мужчины предупреждающий взгляд, Воздух перехватило. Она чувствовала каждый палец, каждое притворно-неловкое движение, прожигающее кожу через тонкую ткань. Она уставилась в стену перед собой, стараясь ровно дышать, мысленно считая трещины на штукатурке, лишь бы не выдать ужаса и омерзения, что кипели внутри. — Не так туго, пожалуйста, — проскулила Блум, когда повязки слишком сильно натянули суставы рук. Голос сорвался на шепот, полный подавленной мольбы. Один из санитаров, старший, закатил глаза. Но, к её удивлению, нехотя, ослабил узлы, бурча что-то под нос. Прикосновение его пальцев к завязкам все равно было грубым, почти оскорбительным, но теперь хотя бы не душило. После душа Блум дали немного свободы – настолько, насколько это было возможно в психиатрической лечебнице. Её не затолкали обратно в палату, не привязали к кровати, а просто оставили бродить по коридорам, словно дрессированную собаку, которой позволили немного размять лапы. Но ощущение грязи не смылось. Оно въелось глубже, прямо под кожу. Она чувствовала на теле прилипшие взгляды и память грубых рук. Ей хотелось забиться в угол и завыть, хотелось бежать обратно под шум воды и тереть кожу до крови, пытаясь соскоблить это омерзительное чувство. На глаза наворачивались предательские слезы, и она отчаянно моргала, глотая их, зная, что любое проявление слабости только заставит ее плакать сильнее. Но даже в этой крошечной передышке она чувствовала пристальные взгляды. Каждый из медперсонала не сводил с неё глаз. Будто она была самым опасным пациентом в этой грёбаной больнице. Их глаза скользили по фигуре, оценивающе, порой с неприкрытым любопытством, от которого по коже бежали мурашки. Казалось, стоило ей чуть дольше задержаться в тени, свернуть не туда или застыть у окна на пару секунд дольше, чем нужно, и они тут же набросятся, снова затянут узлы. Снова запрут. Пока Блум бродила по коридорам своего этажа, люди перешёптывались, распуская слухи. — Ты тоже слышал, что у нас новый психиатр? — Да. Женщина, вроде. Эта новость уже всем известна. — Кто-то говорил, что она закончила престижный университет… Оксфорд, вроде. У нее несколько дипломов, один из которых по психотерапии, и она имеет отличную характеристику. — Ну, просмотрим. Эх, я устала… пошли ко мне? Блум тихо вздохнула, отвернувшись, стараясь больше не вслушиваться в пустую болтовню. Ведь какая разница? Она не ждала ничего хорошего. Психиатры не помогали. Они ломали и затыкали, зашивали души грубыми нитками таблеток и уколов. А каждое слово, написанное в бланке пациента, только сильнее запирало последнего в стенах этого ада. Бродя по коридорам, Блум испытывала только одно желание – найти укромное место, где бы её не трогали. Но таких мест не было. Она чувствовала себя беспомощной мышкой в стеклянной клетке. Проходя по длинным коридорам, сталкиваясь плечом к плечу с другими пациентами, слыша их вопли и шёпот, Блум медленно впадала в апатичное состояние, из которого её никто не собирался вытаскивать. Часы ползли мучительно медленно, а бесцельная ходьба давно превратилась в монотонное, выматывающее повторение одного и того же круга по грязному, пропахшему антисептиком коридору. Будь у Блум телефон, она с горькой иронией могла бы похвастаться счетчиком в десятки тысяч шагов, сделанных в четырех стенах этого ада. Но здесь не было ничего, кроме смирительной рубашки, давящей на грудь, и всевидящих глаз санитаров. Наконец, наступило время обеда. Глухой надрывный звонок оповестил об этом, и коридоры мгновенно наполнились глухим топотом ног и металлическим лязгом тележек. Процедура кормления здесь была отработана до автоматизма, но для тех, кто, как и Блум, был закован в смирительную рубашку, она превращалась в особый, унизительный ритуал. Их не просто кормили – их пичкали едой, как скот на убой, с особой садистской тщательностью, под пристальным наблюдением, не оставляющим ни шанса на самостоятельность или хотя бы каплю достоинства. Её, как всегда, поволокли в столовую двое личных санитаров. На сей раз это были не двое мужчин, а пара: высокая, костлявая женщина с лицом, застывшим в вечной гримасе недовольства, и крупный молчаливый парень с пустыми глазами и руками, привыкшими к применению грубой силы. Перед Блум на стол с грохотом поставили тарелку. Серо-бурая слипшаяся масса каши с маслянистыми разводами издавала кисловатый, затхлый запах, от которого сразу же скручивало желудок. Рядом лежал ломоть черствого, почти каменного хлеба. — Ну, рыжая, открывай пасть, давай давай, — просипела санитарка. Голос был скрипучим и противным, как скрежет железа по стеклу. Она грубо ткнула ложкой в комок каши. Перед тем как зачерпнуть полную ложку, с преувеличенной небрежностью сплюнула прямо в середину тарелки. Густая слюна медленно поползла по серой массе. — Витамины добавляю, не благодари. Блум сглотнула комок тошноты, подступивший к горлу. Она молча покачала головой, отводя взгляд. Есть это… это было выше ее сил. — Ах, так? — женщина злобно усмехнулась. Она швырнула ложку обратно в тарелку, с грохотом расплескав кашу, и грубо, почти когтями, влепила пальцы прямо в холодную, слипшуюся массу. — Не хочешь с ложки, будешь есть с руки. Как животное. Держи ее. Парень молча, но с силой впился пальцами в челюсти Блум, заставляя разжать стиснутые зубы. Боль была острой и внезапной. Женщина, не церемонясь, сунула в рот пальцы, испачканные в липкой отвратительной каше. — Ну же, оближи, хорошенько так оближи, — приказала она, двигая пальцами по всех полости рта, вызывая рвотный спазм. У Блум помутнело в глазах от унижения и ярости. Дикий, животный порыв заставил сжать челюсти – укусить, вцепиться, заставить эту тварь закричать. Но она лишь метнула на женщину взгляд, полный ненависти. Та прочитала ее намерение мгновенно. — Только попробуй, уродка, — шепот стал сладким и ядовитым. — Попробуй укусить. Как думаешь, давно у тебя не было ЭШТ? Хочешь вспомнить, как у тебя из ушей искры сыпались и память отшибало? Хочешь? И Блум вспомнила. Вспомнила все. Абсолютную, всепоглощающую боль, выжигающую сознание. Ужас, бессилие и пустоту после. Одной этой угрозы хватило, чтобы сломать последние проблески сопротивления. По щеке скатилась единственная, горячая предательская слеза. Она зажмурилась и, чувствуя, как по телу бегут судороги отвращения, слабым покорным движением языка начала слизывать противную, соленую от пота и грязи кашу с грубых пальцев женщины. Так санитарка и кормила ее, комок за комком, медленно и унизительно, пока тарелка не опустела. Парень все это время молча и безразлично держал голову, как тисками. В конце, словно ставя точку в этом ритуале подавления, женщина с силой, почти до хруста, запихнула в рот два грязных пальца, протолкнув их глубоко в глотку. Блум забилась в диком, скрипучем кашле, задыхаясь. Тело судорожно дергалось, а беспомощные руки в узлах смирительной рубашки лишь слабо и жалко трепыхались, пытаясь найти опору, которой не было. Слезы от удушья заполонили глаза и совсем скоро омыли щеки. Санитарка наконец вытащила пальцы, с удовлетворением вытерла о халат и фыркнула. — Вот и все. И нечего было ломаться, — она бросила на напарника короткий взгляд. — Отпусти ее. Парень разжал пальцы и просто отступил в сторону. Лишенная его поддержки, обессиленная и уничтоженная, Блум бесформенной массой сползла со стула и грузно рухнула на липкий, покрытый пятнами пол. Она лежала, не в силах пошевелиться, давясь рвотными позывами и слюной, смешанной с остатками той мерзкой каши, ощущая на языке привкус чужой кожи и грязи. Санитарка, даже не взглянув на пациентку, уже бурчала что-то себе под нос, занося данные в журнал: — Ну, эта накормлена. Идём дальше. И они ушли, оставив Блум лежать в грязи и собственных слезах, словно выброшенный, никому не нужный мусор. После этого никто не потащил в игровую комнату. Даже этим тварям было видно, что от нее осталась одна лишь опустошенная оболочка. Они молча кивнули, разрешая вернуться в палату. Блум кое-как доплелась, почти ползком, забралась на кровать, повернулась к стене и тут же провалилась в беспамятный, тяжелый сон, истощенная до самого предела физически и морально. *** Глухой стук каблуков. Равномерные шаги приближались прямо к кровати, где лежала девушка. Блум встрепенулась. Веки неприятно задрожали. Свет из окна резко ударил по глазам, вынуждая заморгать в попытке привыкнуть. Спустя, наверное, минуту она смогла сфокусировать зрение на фигуре перед ней. Высокая женщина в белом халате стояла неподвижно, как статуя. Блум почувствовала тревогу и попыталась сесть, но не сразу смогла – помешали связанные руки. Дернулась, запутавшись в рукавах. Но за два года практики она научилась адаптироваться. Со второй попытки всё же удалось принять сидячее положение, опершись спиной о холодную стену. Блум вгляделась в тело женщины. Затем взгляд коснулся волос. Белые. Почти седые. Собранные в длинный, туго стянутый хвост. Когда взгляд перешел на лицо незнакомки, в груди неприятно закололо. Блум застыла, а рот открылся в немом вопросе: «Что-то... знакомое? Я где-то ее уже видела? Нет. Навряд ли». Айси стояла прямо, почти неподвижно, внимательно разглядывая Блум. Теперь, при дневном свете, зрелище оказалось ещё хуже, чем она ожидала. В полумраке больничных палат фея уже казалась слабой и сломанной, но теперь, когда солнечный свет беспощадно освещал её, картина была гораздо отвратительнее. Кожа была мертвенно-бледной, почти фарфоровой, а сквозь нее проступала синеватая паутинка вен. Глубокие фиолетовые тени под глазами казались не просто следами усталости, а настоящими кровоподтеками, впитавшими в себя всю тьму этого места. Потрескавшиеся бескровные губы слабо дрожали. Но больше всего поражали глаза – когда-то яркие, синие озера, полные жизни и огня, теперь стали тусклыми и плоскими, как два выцветших стеклышка. В них не осталось ни искры былого задора, ни тени той яростной ненависти, которую Айси надеялась в них увидеть и которой так жаждала. Это был всего лишь пустой взгляд, смотрящий в никуда. Айси медленно и бесшумно пролистала папку, приподняв её так, чтобы тусклый свет из окна падал на пожелтевшие страницы. Её пальцы, утончённые и холодные, скользили по бумаге с почти неестественной грацией. Глядя на документы, она измерила Блум безразличным взглядом и произнесла чётко, но тихо, её голос звучал металлически-ровно, без единой эмоциональной ноты: — Блум… Спаркс? — Она сделала намеренную паузу, будто пробуя каждую букву фамилии на вкус, как будто она могла раскрыть какую-то тайну. Блум лишь слабо кивнула в ответ, её движение было почти незаметным, пока взгляд Айси скользнул по заметкам, оставленным предыдущим врачом. В её тоне прозвучала лёгкая, но ядовитая насмешка, когда она добавила: — Интересная у тебя история болезни. Несмотря на шок от увиденного, Айси ощутила, как где-то глубоко внутри загорается знакомое пламя садистского удовольствия. С одной стороны, вид Блум в таком униженном состоянии тешил самое тёмное нутро, но что-то мешало ощутить полноценное торжество — какая-то досадная неполнота. Глубоко вздохнув, она перевернула очередной лист толстой тетради, испещренной неразборчивыми каракулями, и постаралась отогнать навязчивые мысли, сосредоточившись на расшифровке записей. Айси не отрывала глаз от текста, но краем глаза уловила, как Блум сморщила лоб. На её лице на мгновение мелькнуло недоумение, тень сомнения — будто что-то в чертах Айси показалось смутно знакомым. Казалось, память, упрямо похороненная где-то в глубинах сознания, дёрнулась, пытаясь вырваться на поверхность. Но это длилось всего лишь мгновение. Айси мысленно отметила это наблюдение — возможно, зерно ещё не полностью умерло. Тишину в палате, где, к счастью, они оставались одни — видимо, соседка где-то бродила в это время, нарушил хриплый, слабый голосок Блум. — Здравствуйте… Вы, должно быть… Но она не успела договорить. — Да, да, — резко перебила Айси, не давая закончить. Её голос сохранял ледяную равномерность, но теперь в нем ощущалось легкое шипящее раздражение. Она сделала небрежный жест рукой, очерчивая пространство вокруг, словно этим жестом могла выразить всё своё презрение к этому месту: — Новый временный психиатр этого… Она намеренно замолчала, выдерживая паузу. Холодный взгляд скользнул по серым облупившимся стенам, задержался на потрескавшемся полу, на старой, скрипучей кровати, на решётке, перечёркивающей окно. Отвращение медленно, но верно оседало на строгих и идеальных чертах лица. Губы искривились в лёгкой, но выразительной гримасе. — Места. Она нарочно избегала слова «больница». Этому учреждению больше подходило название «камера пыток». Айси не стала представляться полностью — не видела в этом нужды, но бросила через плечо, с напускной небрежностью: — Можешь звать меня Айси. Она пристально наблюдала за Блум, выжидая, появится ли на лице хоть малейшая реакция. Ждала, что её имя хоть как-то всколыхнёт эту мёртвую гладь, вызовет искру узнавания в потухших глазах. Но ничего не произошло. Абсолютно ничего. Блум лишь покорно кивнула, без тени удивления или волнения. Просто приняла это как данность. И даже добавила тихо, стараясь быть вежливой: — Редкое имя. Красивое. Айси ощутила резкий приступ ярости и почти физическое желание ударить эту жалкую, сломленную версию своего заклятого врага. Ледяной ком сжал её изнутри, пальцы непроизвольно дёрнулись, сдерживаемые лишь железной волей. Блум не помнила её. Совершенно. И тратить силы и эмоции на того, кто даже не осознаёт, кто она сама, было верхом расточительства. Она резко захлопнула папку, сделала шаг назад, не отводя от Блум оценивающего, аналитического взгляда — так, словно та была сложным механизмом, который предстояло починить. В глазах не было ни капли сочувствия — лишь холодный, безжалостный расчёт. Взгляд хищника, изучающего добычу. — Кстати, — голос прозвучал нарочито небрежно, но с явным стальным оттенком. Айси выдержала паузу, намеренно растягивая момент. — Расписание сеансов меняется. Она перевела взгляд с лица Блум на пыльное окно, затем на потолок с осыпающейся штукатуркой и вернула его обратно с такой лёгкостью, будто обсуждала погоду. — Теперь ты будешь приходить ко мне каждый день. С четырнадцати ноль-ноль до пятнадцати тридцати, — Снова пауза, позволившая тяжёлым и неоспоримым словам повиснуть в воздухе. — Без исключений. Айси разрешила уголкам губ дрогнуть в подобии улыбки, в которой не было ни капли тепла — лишь лёгкий намёк на холодную амбицию. — Выходной — только воскресенье. И то, не факт. Блум в очередной раз нахмурилась: в потухших глазах мелькнуло что-то похожее на скепсис, смешанный с привычной усталой покорностью. Она приоткрыла рот, собираясь задать вопрос, но… Айси снова не дала ей ни малейшего шанса. Ни слова. Ни объясняющего жеста. Она резко развернулась на каблуках. Белый врачебный халат взметнулся за ней резким движением. Её шаги были отрывистыми, безжалостно точными. Блум молча следила, как ткань колышется при каждом шаге, и на секунду в её сознании мелькнул странный вопрос: «А не знакомы ли мы?». Но прежде чем она успела что-то осознать, Айси уже скрылась за дверью, оставив после себя лишь ощущение ледяного сквозняка и гнетущей, необъяснимой тревоги, медленно заполняющей палату. *** Айси глухо плюхнулась в старое, прокуренное кресло в кабинете прошлого психиатра, откинув голову назад. Комната была выдержана в унылых серо-бежевых тонах, которые, казалось, впитали в себя всю безысходность этого места: очередная облезлая краска, пыльные полки с давно не открывавшимися, медицинскими томами на итальянском и латинском, стол, покрытый слоем бумаг и темными кольцами от бесчисленных кружек эспрессо. Потолок был серым, аварийно треснутым. По углам ползли тёмные пятна плесени, а воздух был напитан запахом чего-то сгнившего, дешёвых лекарств и едва уловимой вонью ржавчины, смешанной с чем-то затхлым, от чего постоянно хотелось кашлять. Она устало потерла переносицу, глубоко выдохнула. Первый день «работы» в этом омерзительном месте, а она уже чувствовала себя так, будто провела здесь вечность. Она невольно вспомнила слова Сторми о том, как та, держась за живот от смеха, предупреждала: «Удачи тебе там, сестрица. Не по убивай там никого. Особенно нашу фею». Невольно на губах мелькнула легкая улыбка, когда слова Сторми так точно описывали первый рабочий день. Но мысли о Блум начали давить на мозги, от чего Айси, наклонившись над столом, уткнулась лбом в прохладную липковатую поверхность. До того, как она нашла палату Блум, Айси успела осмотреть этаж, на котором будет проходить ещё не раз. И она всей душой уже начала ненавидеть это место. Этот больничный морок, затхлое здание, пустые глаза пациентов. Она презирала это учреждение. Но больше всего она презирала то, что увидела в фее. Блум… Ту, кого она так ненавидела. Ту, с кем сражалась столько лет. И теперь перед ней не было врага. Не было гордой, упрямой феи, несущей свой проклятый огонь. Не было той, кто спасал чужие задницы под риском повредить свою. Была просто… сломанная девчонка. Жалкая, глупая оболочка. Айси скрипнула зубами, резко встав. Внутренняя энергия, кипящая ярость, не позволяла ей сидеть на месте. Она подошла к окну и кинула взгляд на улицу, но перед глазами всё равно стояло бледное и измученное лицо Блум. Нет. Это неправильно. Она не могла принять это как факт. Не хотела видеть Блум такой. Не собиралась оставлять в нынешнем состоянии. Значит… Значит, придётся вернуть её воспоминания. Чего бы это ни стоило. Она должна была снова стать той Блум. Чтобы ее ненависть имела смысл. Чтобы месть была сладкой. Ледяной взгляд скользнул по виду за окном. Психиатрическая лечебница располагалась на окраине небольшого итальянского городка, чье название она даже не запомнила. Прямо напротив, через узкую, вымощенную брусчаткой улочку, ютилось несколько невзрачных зданий. Вывеска маленького бара «Alimentari da Luca» мигала жёлтой неоновой надписью, которая то загоралась, то гасла, будто в предсмертной агонии. Под навесом несколько местных жителей, пожилые мужчины в помятых рубашках, неспешно пили Radler, их громкая, эмоциональная речь и жесты приглушённо доносились сквозь стекло. Чуть дальше виднелась скромная табачная лавка «Tabaccheria» с вечно зашторенным окном и женщина, выносящая на улицу мусорный бак. Её усталые движения говорили о бесконечной рутине. Всё это было так приземлённо, так по-человечески жалко и ничтожно, что Айси почувствовала сильное желание вернуться в Магикс. Воздух за окном дрожал из-за полуденной жары, поднимаясь от раскалённого асфальта. Айси отвернулась от окна, лицо снова стало холодной непроницаемой маской. Работы предстояло много. Пока она занималась сознанием Блум, Дарси и Сторми рыскали по всему Магиксу, выискивая информацию двухлетней давности. Им было жизненно важно узнать, что произошло с клубом Винкс. И, самое главное – что случилось с их лидером. Кто сломал ее и запер в этой человеческой яме. Кто посмел украсть у Айси её законную добычу и ее исключительное право на месть.