Best enemy

Воскресенье – долгожданный день тишины, когда никто не тащит на осмотры к психиатру, никто не заставляет общаться в игровой комнате и никто не тычет иглой со снотворным, если вдруг слишком ярко показываешь эмоции. Ну, точнее, это касалось только тех, кто входил в категорию «уравновешенных» пациентов. Выходной был не только для измождённого медперсонала, но и для всех обитателей больницы, которым посчастливилось оказаться в этом списке. Блум редко чувствовала что-то вроде облегчения, но сегодня было именно так. Она медленно поднялась с кровати. Старые пружины под тонким матрасом жалобно и пронзительно заскрипели, будто опротестовали пробуждение. Босые ноги нащупали на холодном кафельном полу стоптанные, почти плоские тапочки из дешёвой серой ткани – грязные и потертые, которые она почти не носила, предпочитая ощущать под ногами ледяной пол, казавшийся ей более привлекательным. Сегодня они почему-то не вызвали того отторжения. Она побрела к умывальнику, закреплённому в углу палаты. Над раковиной висело небольшое зеркало, но оно было надёжно прикрыто прочной металлической решёткой – стандартная мера предосторожности в месте, где осколок стекла мог стать и орудием чьей-то агрессии, и последним средством спасения от невыносимой реальности. В тусклом отражении, разбитом решёткой на мелкие квадратики, мелькнуло бледное худощавое лицо с тёмными провалами вместо глаз. Она внимательно, с холодным любопытством со стороны, рассматривала остатки щек и потрескавшиеся губы. Веснушки, как смутно помнила Блум, ещё год назад густо осыпали лицо, придавая детскую живость и солнечность. Теперь же они будто выцвели, стёрлись вместе с её прошлым – кожа стала ровной и мертвенно-бледной, а незнакомое отражение смотрело пустым отчуждённым взглядом. Блум резко отвела глаза, не желая искать в отражении старую себя. Она открыла кран, и он с громким, пронзительным скрипом выдал тонкую струю воды, окрашенную ржавчиной. Блум молча смотрела, как стекает жижа, и лишь когда струя стала прозрачной, подставила ладони, плеснула воды в лицо и смыла остатки тяжёлого кошмарного сна. Вода была обжигающе холодной, но помогала разлепить ещё сонные веки и вернуться в отвратительную реальность. Сложив руки в самодельный ковшик и набрав немного жидкости, Блум сделала несколько глотков, прочищая пересохшее горло, а потом с отвращением выплюнула в раковину остатки металлического привкуса. Неохотно вытирая лицо грубым рукавом больничной рубахи, она с болезненной остротой ощутила, как ткань свободно скользит по коже, не сковывая движений. Никаких тугих завязок, никакого холста смирительной рубашки. Руки были по-настоящему свободны. Она могла сжимать и разжимать пальцы, разминая затекшие и ноющие суставы. Простое действие казалось настолько новым и чужим, что вызывало лёгкую панику. Блум медленно провела подушечками пальцев по запястьям, ощущая под ними грубую, испещрённую старыми ожогами и шрамами кожу, словно заново проверяя, действительно ли на ней больше нет тех впивающихся в плоть узлов. Всё ещё ошеломлённая этим немыслимым фактом, Блум медленно вышла в коридор, пропитываясь непривычным, почти пьянящим и оттого головокружительным ощущением свободы. Сегодня больница была тише обычного. Пациенты разбрелись по палатам: кто-то всё ещё дремал, укрывшись с головой тощим одеялом, кто-то бессвязно бормотал себе под нос, а кто-то просто сидел на краю койки, уставившись в стену остекленевшим, ничего не видящим взглядом и безостановочно шевелил губами, будто повторяя мантру. Её шаркающие шаги в стоптанных тапочках глухо отдавались в сырых, продуваемых сквозняками коридорах. От местами затертого до дыр, липкого линолеума тянуло пронзительно зудящей прохладой, от которой мышцы стоп неприятно ныли и сводило судорогой. Блум бродила без цели, стараясь не привлекать внимания. Она не знала, куда идёт. Просто шла, впитывая каждую секунду этого нового ощущения. Этого нового дня, когда её никто не дёргал, не тащил и не заставлял двигаться под давлением чужой и грубой воли. Она всё ещё осмысливала это, пытаясь понять, как всего за несколько дней её жизнь могла сделать такой крутой поворот. Вскоре раздался протяжный и противный треск: сперва низкий гул, словно где-то в стенах завелся рой разъярённых шершней, а затем скрипучий, надтреснутый вопль старого громкоговорителя, явно прослужившего не один десяток лет. Металлическое эхо прокатилось по коридорам, будто само здание содрогнулось от этого дряхлого сигнала. Затем барабанные перепонки пронзил звук, похожий на школьный звонок — резкий, монотонный, лишённый всякой мелодичности, и оттого ещё более неумолимый и давящий. Он оповестил о начале завтрака. Блум дёрнулась. Тело среагировало рефлекторно, помня вчерашнее утро, когда на него с налёта набросились санитары, выволокли в коридор, как мешок, и втолкнули в столовую вместе с остальными. Она уже внутренне сжалась в комок, а мышцы напряглись в ожидании знакомой грубой хватки за плечо и привычного толчка в спину. Но на этот раз мимо неё прошли, даже не удостоив взглядом. Двое санитаров, тяжело дыша, тащили по коридору худющую, почти невесомую девушку. Её руки были жестоко скручены за спиной шершавой тканью, врезавшейся в запястья так, что та казалась второй кожей. Голова безвольно свисала на грудь, черные и грязные пряди волочились по полу, оставляя на пыльном линолеуме заметный на свету след. Полное отсутствие сопротивления в обмякшем теле кричало о глубочайшем бессилии, и Блум вдруг вспомнила себя на этом месте. Ее пронзила ледяная дрожь, а холодный пот выступил вдоль позвоночника. Один из санитаров, не глядя, толкнул Блум локтем в бок. Удар был точным и болезненным, ребра огненно напомнили о себе, и она, пошатнувшись, едва удержалась на ногах. Второй, не удосужившись даже повернуть голову, сипло и безразлично бросил в её сторону: — С дороги. Мешаешься. Слова были короткие и, на самом деле, в них не было ни капли личного раздражения – лишь бездушная, отлаженная механичность, будто говорил не человек, а сама система этого ужасного места. Блум молча отпрянула к стене, прижимая ладони к больному боку, и продолжила смотреть, как несчастную девушку увлекают вглубь коридора. К изоляторам. Глотая подступивший к горлу кислый комок страха и жалости, она медленно, почти автоматически, поплелась следом. Дорогу до столовой она знала уже наизусть – каждый поворот, облупленный участок штукатурки и трещину в полу. Но всё же с каждым шагом Блум казалось, что стены смыкаются всё теснее, что она идёт не по коридору, а по чьему-то пищеводу, медленно проваливаясь в нутро чудовища. В столовой пахло хлоркой, пригоревшей кашей и немытой толпой. На завтрак, как почти всегда, была полента – безвкусная, слегка подгоревшая кукурузная каша-размазня и стакан мутной, отдающей металлом воды. Блум села за свободный столик подальше от всех, и ей тут же, без слов, сунули под нос пластиковую миску с едой. Сам факт того, что ей позволили есть самостоятельно, а не кормили насильно, разжимая челюсти и заливая пищу в горло под присмотром, казался немыслимой, почти опасной роскошью. Новый психиатр, Айси, своим появлением перевернула жизнь с ног на голову буквально за пару дней, отменив самые унизительные ритуалы. Блум ела медленно, заставляя себя глотать клейкую, безвкусную массу. Рука предательски дрожала, заставляя вилку мелко позванивать о край тарелки – то ли от слабости, то ли от ломки после отмены препаратов. Внимание привлёк оживлённый спор за соседним столиком. Двое парней, лет восемнадцати-девятнадцати. Один худощавый, с тёмными вихрями непослушных кудрей и ямочками на щеках во время улыбки. Другой покрупнее, с квадратной челюстью. Они горячо о чём-то спорили, активно жестикулируя в сторону большого зарешеченного окна. — Да это же ястреб-перепелятник, говорю тебе! — настаивал темноволосый, тыча пальцем в стекло. — Видишь, крылья короткие и широкие, хвост длинный? Я в деревне у деда таких каждый день видел! — Не неси ерунды, Марко! — фыркнул его компаньон. — Это не ареал обитания ястребов! Сам посмотри – это обычный канюк, самая заурядная птица. Смотри, как парит – крылья не двигает. Блум невольно проследила за их взглядами. За окном, в пронзительно-синем, не знающем решёток небе, действительно парила крупная птица, описывая плавные величественные круги. Она на мгновение забыла о противной каше, наблюдая за её свободным, ничем не скованным полётом, и в глубине груди что-то тоскливо и остро кольнуло: щемящее чувство, сродни зависти. — Канюк бы ниже держится, ищет мышей в полях, а этот высоко! — не унимался Марко. — А может, это вообще не ястреб и не канюк? — собственный голос показался слишком уж чежуродным, немного сиплым и едва ли слышным, от чего девушка слегка кашлянула. Блум опешила от собственной дерзости, ощутив, как кровь приливает к щекам. Она не планировала ввязываться в чужой разговор. Оба парня обернулись. И, к ужасу, их взгляды упёрлись в неё. Марко удивлённо поднял бровь. — О? Доброе утро! Присоединяешься к нашему орнитологическому диспуту? Что думаешь? Блум замерла с поднесённой ко рту вилкой. Комок каши вдруг показался ей непроглатываемым. А, к сожалению, её, всё-таки, услышали. Мало того, что она влезла не в свой разговор, так её ещё и заметили, и теперь приходилось как-то реагировать. Это было настолько непривычно и некомфортно, что Блум захотелось провалиться под землю. Она медленно, слегка дрожащей рукой, опустила вилку и уставилась на них, ожидая жестокой насмешки. — Ну? — подбодрил её второй парень, наблюдая абсолютный ступор. — Ты же тоже увидела, да? Как думаешь, ястреб или канюк? Или какой-то другой вид птицы? Горло пересохло намертво. Она не общалась ни с кем по доброй воле, не считая обязательных сеансов с психиатром, как минимум, несколько месяцев. Слова казались тяжёлыми булыжниками, застрявшими в горле. Она сглотнула ком и прошептала так тихо, что они едва расслышали: — Я... я не разбираюсь в птицах. Просто... предположила... — Да брось! — Марко махнул рукой. — Просто скажи, на кого похоже? На большого сокола или на коршуна? Он смотрел на Блум не с насмешкой, а с искренним и простодушным любопытством, которого она не видела целую вечность. Обычно пациенты здесь тихие и не разговорчивые , а эти двое, видимо, были новенькими. Это ощущалось так непривычно, что у Блум закружилась голова. Она снова посмотрела в окно. Птица сделала резкий красивый разворот, и солнечный свет на мгновение золотом озарил её крылья, ослепив наблюдателей. — Она... Прекрасна и… свободна, — невольно вырвалось у Блум. И это была не оценка вида, а констатация факта, от которого заныло сердце. Она говорила о том полёте, о том бескрайнем небе, о той власти над собственной судьбой, которой у самой не было уже очень давно. Оба парня рассмеялись. Не злорадно, а с одобрением, как смеются над наивным, но точным замечанием ребёнка. — Вот! Истина где-то рядом! — хохотнул второй. — Прекрасная и точка! Спор окончен, Марко. Марко лишь немного поникнул, явно тоже почувствовав что-то сродни тоски, и снова взялся за с кашу уже без прежнего азарта. Внимание с Блум было снято так же внезапно, как и возникло. Они тут же переключились на что-то другое. Футбол, кажется. Блум сидела, ощущая странное забытое чувство. Лёгкую дрожь в коленях, но уже не от страха, а чего-то другого, щемящего и тёплого. Словно она нечаянно сделала шаг через невидимую запретную черту и, о чудо, не была за это наказана. Блум взяла тарелку и стакан, и, поддавшись внезапному иррациональному порыву, перешла за их столик, сев на свободное место чуть поодаль. Они кинули на неё короткие скользящие взгляды, но не прогнали. Просто продолжили свой разговор о вчерашнем матче, о том, что на ужин, возможно, дадут пасту, и о том, как один из санитаров смешно похож на тушканчика. Она не участвовала, только молча доедала свою кашу, слушая обрывки беседы. Это было... нормально. Обыденно. И в этой простой бытовой обыденности было что-то потрясающе. Но постепенно их голоса стали отдаляться, превращаясь в безразличный фоновый гул. Блум старалась не думать о вкусе, а пыталась механически заполнить пустоту в желудке, чтобы он не урчал и не привлекал лишнего внимания. Горькая ирония заключалась в том, что за два года её тело свыклось с постоянным недоеданием, и желудок почти перестал напоминать о себе, приняв аскетичную жизнь, как данность. И тогда, само того не желая, её сознание, выскользнув из текущего момента, снова унеслось к единственному яркому пятну за последние два года – к вчерашнему дню. Не к птице за окном, не к болтовне соседей, а к тому, что всколыхнуло в ней давно уснувшее. Этот вкус. Настоящий, насыщенный и сложный. Вкус шоколада, что так сладостно растекался по языку, обволакивая вкусовые рецепторы горьковато-сладкой нежностью, с глубоким ореховым послевкусием. Он был ключом, который грубо и неожиданно повернулся в заржавевшем замке памяти, вырывая наружу то, о чём Блум уже и не мечтала вспомнить. Тот самый момент. Обрывок детства. Воспоминание вспыхнуло в голове с той же яркой болезненной силой, что и вчера. Она снова попыталась нащупать больше: лицо матери, её черты, звук её голоса, смех... Но в ответ в виски вонзилась знакомая раскалённая игла, и туман навалился с новой силой. Блум тихо вскрикнула, непроизвольно вцепившись пальцами в виски, и тут же отпустила, позволив хрупким обрывкам рассыпаться, как песок сквозь пальцы. Она не помнила лица. Лишь смутный силуэт, очертания фигуры, отрывки движений... Как будто смотрела на старое, повреждённое временем видео, на котором кто-то намеренно, с жестокой точностью стёр самое главное, оставив лишь размытый, неуловимый фон. Это было странное и мучительное ощущение. До боли знакомое, но в то же время абсолютно чуждое и недоступное, будто её же собственный разум восставал против, пряча правду за семью печатями. И Блум поймала себя на мысли, что с странным, тревожным нетерпением ждёт понедельника. Ждёт сеанса. Ждёт того момента, когда холодная и циничная девушка с пронзительными ледяными глазами снова достанет ту самую плитку шоколада и безжалостно настойчивым голосом опять попытается заставить её заглянуть в ту пропасть, из которой, казалось, не было выхода. Или же, Блум тайно надеялась, что Айси просто снова поделится с ней этим маленьким запретным лакомством, кусочком нормального мира, выходящего за пределы этих четырех стен. Блум с удивлением осознала, что ждёт именно Айси. Само это имя отзывалось в груди странным эхом – тёплым и тревожным одновременно, вибрацией, от которой щемило сердце. Она вспомнила её взгляд: пронзительный, изучающий, сканирующий каждую чёрточку лица, но в нём не было привычной для этого места плотоядной жестокости или пустого безразличия. В нём было лишь холодное, хищное и живое любопытство. И даже такое специфичное внимание было глотком свежего воздуха. Впервые за два года с Блум говорили, а не отдавали приказы. Впервые к ней прикоснулись не чтобы причинить боль или зафиксировать, а чтобы… Блум не могла найти однозначный ответ, но чувствовала явное отличие. Это было непривычно и пугающе. Впервые её болезненное прошлое кого-то искренне заинтересовало, и Блум искренне надеялась, что это было из самых чистых побуждений. Она тут же одёрнула себя, резко моргнув, и заставила разбегающиеся мысли остановиться. Нет. Это не то, чего стоило ждать. Это – очередной обман, изощрённая ловушка, игра, в которой Блум была всего лишь подопытным кроликом, игрушкой в руках кого-то сильного и непредсказуемого. Айси была врачом, и это говорило за себя всё. Прошлый опыт с психиатром изначально тоже был положительным, пока Блум не стали накачивать транквилизаторами и отправлять на электросудорожную терапию за каждый писк и бунт. Она не могла, не имела права так глупо и наивно бросаться в объятия первого, кто проявил к ней подобие интереса, пусть даже этот интерес был от столь удивительной личности. И всё же её изголодавшееся по простой человечности сердце отчаянно и глупо забилось чаще, а мысли предательски текли в сторону новой опасной заступницы. Блум не могла перестать думать об этом. Не могла перестать думать о том, как впервые за долгие два года к ней отнеслись, если не, как к человеку, то хотя бы, как к чему-то более сложному и ценному, чем бездушная мебель или агрессивное животное, которое нужно усмирить. Позже, когда завтрак подошёл к концу, Блум медленно поднялась на затекших ногах. Краткий приступ дрожи пронзил всё тело и так же внезапно исчез, оставив после себя лишь тяжёлую и гудящую пустоту. Она вздохнула и, движимая выхолощенным, автоматическим рефлексом, понесла пустую пластиковую тарелку к груде грязной посуды. Её движения были отстранёнными, будто кто-то другой управлял телом. На секунду взгляд задержался на всё ещё увлечённых спором парнях. В горле шевельнулся робкий неоформленный комок – что-то вроде «пока» или «увидимся». Но слова застряли где-то глубоко внутри, не в силах пробиться сквозь слои онемения и страха. Блум молча отвернулась, стараясь не привлекать внимания, и бесшумно удалилась. Дошла до уборной. Воздух внутри был спёртым и пропитанным хлоркой. Блум сделала всё, что нужно, стараясь не касаться липких стен и треснувшего сиденья унитаза. Сознание, казалось, отделилось от тела и наблюдало за происходящим со стороны с холодным, почти научным интересом. Перед тем как выйти, Блум замерла у двери: ладонь непроизвольно сжала холодную металлическую ручку. По спине пробежал противный поток мурашек. Но это было не всё. Где-то глубоко в груди, под рёбрами, дрогнуло и полыхнуло слепым обжигающим жаром, словно крошечная искра огня прожгла её изнутри. Это было мучительно больно и до ужаса знакомо. Блум застонала и согнулась. Всё существо, каждая клетка, умоляли не выходить, запереться здесь навсегда. Но разум, заточённый в рамках жестокого рационализма, тут же списал всё на паранойю и привычный страх, въевшийся в подкорку за два года. Глупость. Игра воображения. Выпрямившись она тяжело вздохнула, успокаивая из неоткуда появившуюся панику, и с глухим щелчком открыла дверь, шагнув в коридор. Непривычная для этого часа тишина ударила по ушам. Длинный коридор был пустынен и безмолвен. Лишь где-то вдали шершавый пол отдавался шарканьем под стоптанными тапочками. Она сделала несколько шагов, и жгучее тревожное чувство снова ёкнуло в груди, заставив замедлить ход. Именно в этот миг из слепой зоны, ниши подсобки рядом с туалетом, метнулась тень. Молния животного страха ударила прямо в солнечное сплетение, разливаясь по венам леденящим ядом. Дыхание застряло в горле. Она замерла, ощущая надвигающуюся беду. И, чёрт возьми, ей до судорог в мышцах захотелось рвануться назад. Но было уже поздно. Тёплые, влажные и, на удивление, сильные пальцы вцепились в горло, перекрывая крик. Грубая рука дёрнула Блум в гнетущую и затхлую темноту подсобки рядом с туалетом. От резкого столкновения со стеной в глазах помутнело, а из лёгких с хриплым всхлипом вырвался весь воздух. Она захлебнулась, судорожно втягивая носом воздух, густо пропахший плесенью, грязными тряпками с ведрами, что стояли в углу, и едкой дезинфекцией. Затем почувствовала, как жёсткие, похожие на жирных червей пальцы снова сдавливают шею, с нечеловеческой силой вжимая затылок в ледяные плитки. — Ну здравствуй, голубка... — просипел прямо у мочки низкий, прокуренный до хрипоты голос, и дыхание, непереносимое от перегара и чего-то кислого, обдало лицо жаром. — Я как раз мимо проходил, увидел тебя... Вспомнил былое. Не смог удержаться. Она знала эти руки. Знала их мерзкое и липкое прикосновение, оставляющее на коже ощущение гнили. Знала этот голос. Он приходил к ней в кошмарах и будил среди ночи в холодном поту. Она знала этот запах. Дешёвый одеколон, смешанный с потом, перегаром и чем-то нездоровым, гнилым изнутри. Кошмар, который, Блум надеялась, больше не повторится, снова прижал к стене тучным телом. Он наклонился ближе, и в полосе тусклого света из-под двери мелькнуло его лицо: сальные волосы, падающие на заплывшие, покрытые сеткой лопнувших капилляров глаза и та самая омерзительная, самодовольная ухмылка, обнажающая жёлтые кривые зубы. Его колючая небритая щека грубо тёрлась о кожу, оставляя красные полосы и ощущение жжения. Он вжался всем весом, и Блум почувствовала каждую складку его грязного халата, каждую впивающуюся пуговицу. — Скучала по мне? Скучала по дяде Роберту? — Его пальцы сильнее сжали горло, перехватывая дыхание. — Молчишь? Умная девочка. Знаешь, что слова только хуже для тебя сделают. Тело выдавало с головой. Блум судорожно дрожала, чувствуя, как по спине стекают струйки липкого холодного пота, а каждый нерв огненно кричит: «Беги!». Но бежать было некуда. Его свободная рука грубо обхватила бедро, а потом полезла под подол больничной рубахи, с силой сжимая ягодицу, впиваясь пальцами в мягкие ткани. Желудок Блум сжался в тугой тошнотворный комок, по горлу поднялась желчь. Она инстинктивно дёрнулась, пытаясь вырваться, и он фыркнул, будто развлекаясь поведением непослушного щенка. — Ах ты, строптивая сегодня... Давно тебя не навещал, обнаглела, голубка. Его рука скользнула вперёд, к животу, а затем резким, грубым движением впилась пальцами в её лобок через тонкую ткань штанов. Блум отчаянно и беззвучно взвыла внутри себя. Тело изогнулось в дугу, пытаясь уйти. Он лишь громко и влажно задышал в ответ. Капли его слюны брызнули на лицо и шею. — Тише, тише... — прошипел он, и пальцы рванули вниз, за край верхней одежды и трусов, грубо впиваясь в нежную кожу. — Давай посмотрим, как ты там... Наверняка вся соскучилась по мне. Она зажмурилась, пытаясь уйти в себя, в тёмную безопасную пустоту за веками, но тело будто нарочно чувствовало каждое прикосновение. Его толстый палец с грязным зазубренным ногтем надавил на её сомкнутые складки, пытаясь проникнуть внутрь. Острая, унизительная и разрывающая боль заставила Блум сглотнуть воздух с всхлипом. Он надавил сильнее, с силой раздвигая плоть, и сухой неподготовленный вход ответил рвущим жжением. — Вот чёрт... Какая же ты тугая. Как всегда, — он хрипло рассмеялся, и его скользкий от пота палец с отвратительным усилием вонзился внутрь. Блум закричала, но звук застрял в сдавленном горле, превратившись в беззвучный надрывный стон. Второй палец присоединился к первому, растягивая и разрывая её изнутри. Она чувствовала каждую шероховатость его кожи, каждый мерзкий заусенец, каждое прожигающее насквозь движение. Тело напряглось до предела, пытаясь сопротивляться вторжению, выдавливая нарушителя, но он лишь глубже и болезненнее входил, причиняя невыносимую и разлитую боль. — Вот так... Вот так, моя хорошая... — он тяжело и хрипло дышал ей в шею, а его другая рука отпустила горло и резко, почти срывая ткань, залезла под кофту. Ладонь, шершавая и тяжёлая, как наждак, с силой сжала маленькую мягкую грудь, большим пальцем грубо проводя по соску, выкручивая его, заставляя дёрнуться от пронзительной боли и всепоглощающего омерзения. Блум отчаянно слабо попыталась оттолкнуть его руками. — О, а что это? Смирительную рубашку сняли? — он фыркнул, и его пальцы снова сжали её сосок. — Мило... Можешь даже попытаться меня оттолкнуть. Пробуй. Но мне забавнее, когда ты была связана и не могла пошевелиться... такая смирная была, моя голубка. Но ты – жалкая слабачка. Не стоит тратить усилия. Он навалился всем весом, прижимая к холодной стене, и Блум почувствовала, как её рёбра с тревожным хрустом проседают под его тушей. Окровавленные пальцы выскользнули, и она на мгновение почувствовала обманчивую пустоту, прежде чем осознала, что будет дальше. Он застонал, одной рукой всё ещё сжимая грудь, а другой судорожно расстёгивая ширинку. Звяканье молнии прозвучало, как окончательный приговор. — Ну-ка, повернись к дяде получше... — он с силой, почти вывихнув ей руку, развернул Блум лицом к стене, и его живот тяжёлым дряблым мешком лёг на хрупкую спину. Его ладонь, пропахшая отвратительным потом и грязью, зажала рот, почти вдавливая губы в зубы, и Блум почувствовала на языке солёный вкус крови и чего-то чужого. По щекам скатились горячие беспомощные слёзы и упали на жилистую волосатую руку. Он провёл чем-то твёрдым, горячим и отвратительно пульсирующим между её ягодиц, смазав своей липкой влагой. Блум замерла в парализующем ужасе, ожидая новой адской боли, готовясь к тому, что он войдёт сзади и разорвёт её на части. Но вместо этого Роберт лишь с силой прижался к ней, с низким рычанием и хрипом начав тереться о её тело, больничную одежду, совершая грубые похабные движения рукой, доводя себя до кульминации. Его толчки стали резкими, животными, отрывистыми. Он тяжело и прерывисто дышал в затылок, горячий вонючий пот капал на её шею и стекал под воротник. Блум стояла, вжавшись в стену, не дыша, полностью отключившись и пытаясь исчезнуть: раствориться в кафеле, стать пылью, не ощущать этого мерзкого трения, не слышать этих противных звуков, не чувствовать этого тошнотворного запаха. Её сознание уплывало куда-то далеко, в тёмную, безопасную пустоту, оставляя лишь онемевшую, ничего не чувствующую оболочку. Через несколько минут его тело затряслось в судорожной волне. Он издал низкий полный удовлетворения стон и обмяк на ней, тяжело и влажно дыша в затылок. Тёплая, липкая и отвратительная жидкость густо растеклась по пояснице, пропитывая тонкую ткань рубахи и прилипая к коже. Он отступил, отпустив её, с довольным пресыщенным вздохом застёгивая штаны. Блум не двигалась, всё ещё прижатая лбом к стене, не в силах пошевелить ни одним мускулом, застывшая в оцепенении. — Ну вот, повеселились, как в старые добрые... До скорого, милая. — он шлёпнул её по мокрой, запачканной семенем спине с такой фамильярностью, будто ставил печать собственности и, тяжело переступая, выбрался из подсобки, оставив дверь приоткрытой. Только когда звук его шагов окончательно затих вдали, Блум смогла пошевелиться. Её ноги подкосились, и она медленно сползла по стене на грязный, липкий пол. Её трясло так сильно, что челюсть выбивала дробь о колени, а сухие, беззвучные рыдания разрывали грудь на части, не принося облегчения. Блум просто сидела, обхватив себя руками, пока её выворачивало немыми болезненными спазмами. Она чувствовала себя грязной, осквернённой до самого нутра, разорванной и поруганной. Липкая, засыхающая полоса на спине жгла, как клеймо. Она мысленно благодарила всех богов, что в эти долгие унизительные минуты никто не вошёл в эту проклятую подсобку и не заметил её позора. Блум не знала, сколько просидела так. Время потеряло всякий смысл. Но выдрессированная двумя годами ада сила воли, заставила подняться. Всхлипнув и содрогнувшись от очередного приступа дрожи, она, пошатываясь, выбралась из подсобки и, почти падая, зашла обратно в туалет. К умывальнику. Она наощупь нашла кран, сорвала с себя запачканную рубаху и, зажав рвотный позыв, принялась намыливать себя крошечным куском мыла, пытаясь стереть его прикосновения, запах и след. Блум терла кожу до красноты, боли и даже крови, но ощущение въевшейся грязи и позора не уходило, оставаясь и только глубже въедаясь. Под вопросительный взгляд одной из зашедшей в уборную, она выпорхнула из туалета, не поднимая глаз. Шаги были неровными, неуверенными: её сильно пошатывало и вело из стороны в сторону. Блум шла по коридору, и ей казалось, что все на неё смотрят, все видят это невидимое пятно позора на спине. Взгляды санитаров отдавали колючим и осуждающим знанием. Она ждала, что вот-вот кто-то подойдёт, ткнёт пальцем и закричит: «Смотрите, она грязная! Шлюха!». Но никто не подошёл. И, с одной стороны, это было облегчением, но сердце защемило в очередной раз, понимая, что никому не было до неё дела. От осознания собственной ничтожности становилось ещё больнее, страшнее и безнадёжнее. Она доплелась до палаты, рухнула на жёсткий холодный матрас и натянула одеяло с головой, пытаясь спрятаться, исчезнуть, перестать существовать. Лёжа там, в давящей темноте, пропитанной запахами пыли, отчаяния и чужого пота, Блум окончательно поняла – ей отсюда не выбраться. Никогда. *** Облачная Башня возвышалась, словно мрачный призрак прошлого. Зазубренные шпили терялись в низких грозовых облаках, озаряемых вспышками молний. Древние чёрные стены, покрытые таинственными рунами, содрогались при каждом раскате грома, будто древнее здание было живым существом. Айси и Дарси прекрасно помнили: Башня была мыслящим организмом. Её коридоры могли изменять геометрию, комнаты – исчезать и появляться в новых местах, а в её тенях поджидали тёмные сущности, готовые напасть на любого нарушителя покоя. Но выбора у них не оставалось. Рискованная идея Дарси вернуться туда, откуда их изгнали — единственный шанс найти то, что сейчас было необходимо. Лишь в здешней библиотеке могли храниться знания, способные сломать магическую печать на разуме Блум. «Хочешь сломать темные чары – ищи их корни», — гласил древний принцип магии, старый как сам Магикс. Путь внутрь оказался на удивление простым – они воспользовались старыми потайными туннелями, известными лишь немногим. Но Айси не доверяла кажущейся удаче. Всё её существо напряжённо ждало подвоха. «Ловушка. Обязательно ловушка», — неумолимо твердил внутренний голос. Они продвигались быстро и бесшумно, сливаясь с тенями. Коридоры были пустынны, холодны и темны, лишь изредка нарушаемые шепотами и приглушёнными стонами учениц. Никто не преградил им путь: ни монстры, ни стражи. Когда же они распахнули массивные дубовые двери библиотеки, Айси почувствовала не облегчение, а нарастающую тревогу от такой лёгкости. Зал был колоссально пропитанным запахом старой пыли, пергамента и сконцентрированной магии. Бесчисленные стеллажи, упитанные тысячами фолиантов и книг вздымались до самого купола, скрываясь в мраке. Дарси скользнула между стеллажами. Пальцы легким движением вытягивали то один том, то другой. Время от времени она замирала, пробегая глазами по строчкам, и тогда в воздухе возникал небольшой парящий блокнот, куда ведьма иллюзий заносила заметки тонким пером, которое выводило символы самостоятельно. Айси же вела себя иначе. Она шла напролом, с грохотом сдергивая с полок тяжелые книги, грубо листая и с отвращением швыряя прочь, когда не находила ничего стоящего, совершенно не думая, что их может кто-то услышать. Несколько томов уже валялись на полу: их переплеты треснули, а страницы помялись. — Может, стоит быть аккуратнее? — тихо прошипела Дарси, наблюдая, как очередной фолиант летит на каменные плиты. — Они и так древние. — А может, всё-таки стоит найти то, за чем мы пришли, и убраться отсюда? — огрызнулась Айси, с силой захлопывая книгу о памяти эльфов. — Это пустая трата времени. Мы ищем иголку в стоге сена, которая, возможно, даже не здесь. — Это – единственное место, где такая игла может быть, — напомнила Дарси, на мгновение останавливаясь и заставляя блокнот исчезнуть. Она внимательно посмотрела на сестру. Выдержав небольшую паузу, собираясь с мыслями, Дарси, наконец-то, подала голос: — Айси... Мне очень хочется утолить жажду на этот вопрос. Ты уверена, что хочешь вытащить её из того дерьма, где она сейчас варится? Может, оставить там гнить? Это была бы медленная и унизительная смерть. Разве не это она заслужила? Айси замерла с очередным томом в руках. Пальцы сжали переплет так, что кожа побелела. Ведьма льда сразу поняла, что вопрос будет именно об этом и вскипевшая сразу ненависть отразилась в серой радужке глаз. — Она не заслужила покоя, — прошипела ведьма. Ей осточертело каждый раз объяснять одно и то же на одни и те же вопросы. — Ни смирения, ни забвения. Она должна вернуться. Должна вспомнить всё – кто она, что потеряла, и что я у неё отняла. Это также будет шанс снова явить наше существование всему магическому измерению. Мы снова заберём ее огонь дракона. И на этот раз обязательно убьём. Айси опустила взгляд на книгу, перелистнув пару страниц, пытаясь понять, что именно она чувствует при упоминании Блум. Да, это определенно была ярость… — Это моя месть, Дарси. И она не состоится, если она сломана и пуста. Мне нужна настоящая Блум, чтобы сломать самой. Дарси молча кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание. Это было больше, чем соперничество. Это было обладание. Каждый снова вернулся к поискам нужных заклинаний. Но Айси с самого начала была на взводе, и вот, когда терпение подошло к концу, она внезапно развернулась и, с силой швырнув книгу в воздух, заморозила. Та упала на пол, разбившись на мелкие куски льда. — Ничего! Здесь ничего нет! Сплошные базовые заклятья и детские стишки! — Успокойся, — холодно сказала Дарси. — Мы искали всего… — Три часа! Три грёбаных часа! — голос Айси звенел от ярости, и иней начал ползти по металлическим накладкам стеллажей. Именно в этот момент из теней за спиной Дарси раздался спокойный, насмешливый голос. — Давно не виделись, девушки. Рада вас видеть. Ведьмы замерли на месте, молниеносно развернувшись в боевую стойку: пальцы уже пылали готовыми заклятиями. Перед ними, словно возникнув из самой тени, стояла директриса Гриффин. Высокая, в тёмной мантии. Жёсткое лицо испещрено морщинами, а глаза, казалось, видели всё и сразу. Взгляд был устремлен чётко на них, сквозь дымку их же заклинания невидимости. Она медленно подняла руку, прошептав заклинание, и та самая вдребезги разбитая книга, что только что уничтожила Айси, аккуратно, кусок за куском, восстановилась. — Не могу сказать того же, многоуважаемая директриса, — её голос прозвенел, как отточенная сталь на морозе. Без лишних слов Айси резко выбросила вперёд руку: с шипящим звуком в воздухе сформировались десятки острых ледяных игл и полетели в Гриффин. Женщина даже не шевельнулась. Она лишь слегка взмахнула пальцами левой руки, и лёд, не долетев до цели, рассыпался мелкой алмазной пылью, звеняще опадая на каменный пол. — Поспешна и предсказуема, как всегда, Айси, — спокойно заметила Гриффин, и в уголке её рта дрогнула усмешка. — Тебе ещё учиться и учиться. Не трать свою ярость понапрасну. Дарси молча положила руку на запястье сестры, не силой, но намёком. «Не сейчас», — говорил этот жест. Айси с силой выдохнула, с трудом сдерживая рвущуюся наружу магию, и ледяные кристаллы вокруг пальцев медленно растаяли. — «Основы ментальной защиты», — прочла она название с лёгкой усмешкой. — Не самый худший выбор для начала, но и не тот уровень, который вас интересует. И уж точно не повод для вандализма, мисс Айси. — взгляд скользнул на Дарси, — В отличие от вашей ледяной сестры, вы, кажется, хотя бы пытаетесь вести себя, как цивилизованная особа. Но вы напрасно трудитесь. То, что вы ищете, труды по прорыву ментальных барьеров и восстановлению стёртых воспоминаний, давно изъято из открытого доступа. Перемещено в более... безопасное место. Эти книги, — она обвела рукой ты стопку, что собрала Дарси на столе. — Вам не помогут. Айси не расслабилась ни на мгновение, лишь искривила губы ядовитой ухмылкой. — Можете прекратить это жалкое шоу с невидимостью, — произнесла Гриффин, наконец обратив к ним пронзительный взор. — На первокурсниц подобные фокусы могут и подействовать, но на меня – едва ли. Айси, всё ещё кипя, скрестила руки на груди, но пелена иллюзии спала с обеих ведьм. — Я не стану тратить время на риторические вопросы, — продолжила Гриффин. — Я знаю, зачем вы здесь. Знаю, что пытаетесь вернуть память фее огня. Спрошу ли «зачем»? Нет, мне очевиден этот ребяческий порыв отомстить или вновь завладеть её силой. Вопрос в другом... — Она сделала шаг вперёд, и её тень, удлинившись, поползла вверх по книжным стеллажам, дрожа от малейшего колебания свечей. — Знаете ли вы, что именно произошло два года назад? Понимаете ли, в какую тёмную воду собираетесь лезть, пытаясь вскрыть её разум? Айси замерла. Ледяной взгляд вспыхнул хищным интересом, смешанным с настороженностью. — У вас есть ответы? — выдохнула она, опуская руки. Гриффин отступила, и на её губах играла загадочная, ничего не обещающая улыбка. — Всё возможно. Но знания — не бесплатная услуга. Напряжённая пауза повисла в воздухе, затем директриса плавно развернулась и пошла к выходу. — Если решите узнать правду – вы знаете, где меня найти. Но не забудьте: я ничего не даю просто так. Цена будет соответствовать качеству. Она растворилась в сумраке коридора, оставив ведьм в гнетущей тишине. Дарси первой её нарушила. — Ну? Что думаешь? Айси неотрывно смотрела в пустоту, где только что была Гриффин, а на её лице медленно расползалась тень хищной ухмылки. — Думаю, что нам предстоит найти для нашей бывшей наставницы весьма весомый подарочек. *** Обратный путь они проделали почти молча, каждая погружённая в свои мысли, под гнетущий аккомпанемент эха вопроса Гриффин: «Знаете ли вы, что произошло два года назад?». Айси с такой силой впилась ногтями в ладони, что на коже проступили багровые полумесяцы. В убежище их ждала та же тишина. Сторми ещё не вернулась с собственной «миссии» – она отказалась топтаться в пыльной библиотеке, пока есть более интересные источники информации. Дарси, тяжело вздохнув, бросила на ходу: — Объяснишь ей всё, когда явится. И, не сказав больше ни слова, скрылась в глубине коридора, растворившись за дверью своей комнаты. Айси осталась в гнетущей тишине, оглушённой гулом собственных мыслей. Она повалилась в кресло, уставше хрустнула спиной, запрокинула голову на жесткую спинку и зажмурилась, пытаясь отгородиться от назойливого внутреннего хаоса. Но покой не шёл: за веками танцевали призраки воспоминаний, а в центре этого вихря, упрямо и навязчиво, была она. Блум. Со сдавленным, яростным щелчком пальцев в воздухе расступилась дымка, и возникло ледяное зеркало – идеально гладкое, мерцающее холодным сиянием. В нём, как на отполированной ладони, предстала знакомая комната земной лечебницы. Блум спала, скрючившись на узкой и жалкой койке в неестественной позе, будто пытаясь защититься даже во сне. Выглядела она до жути хрупкой, почти невесомой, и до беззащитности юной. Каждая линия её тела кричала о сломе, о тотальном поражении. Рыжие волосы скрывали лицо феи, иначе Айси могла бы заметить, как та плачет даже во сне. Ведьма непроизвольно скривила губы, будто от внезапной физической боли, кольнувшей под рёбра. О, Великий Дракон… Она жаждала, она требовала видеть в ней прежнего врага – сильного и яростного, изрыгающего пламя, достойного её безудержной ненависти. Того, чьё падение можно было бы вкусить с наслаждением. Но перед ней была лишь пустая оболочка, брошенная всеми, кем когда-то была любима. И теперь ведьме из-за чувства собственничества приходилось разгребать то, куда ещё неделю назад, даже представить не могла, что вляпается. В груди знакомо и привычно вскипела ярость. Густая, едкая и обжигающая. Ледяной ком подкатил к самому горлу, перехватывая дыхание, а пальцы затряслись от бессильного унизительного гнева. Она сжала их так, что ногти впились в кожу ладоней. Зачем? Зачем, чёрт возьми, она тратит силы и время, рискует сёстрами ради этой никчёмной феи? Зачем втягивает в этот бред Дарси и Сторми? Почему просто не прикончит её, не поставит на этой жалкой жизни окончательную ледяную точку и не покончит с этим раз и навсегда? Она резко вскочила, сбрасывая с себя оцепенение. Дыхание участилось, вырываясь клубами пара в неожиданно похолодевшем воздухе. Ледяные кристаллы сами собой поползли по рукам, и плечам, сплетая на коже причудливый колючий узор инея. Она всегда презирала Блум. Вся её сущность восставала против этой феи, этого воплощения всего того света и тепла, что были ей ненавистны. Но сейчас... сейчас из глубины души поднималось нечто иное, куда более отвратительное и непростительное. Нечто, от чего сводило желудок и горечью заставляло поджать губы. Жалость. Гнусная, унизительная, слабая жалость. — Проклятая фея! — с низким звериным рыком вырвалось из неё, наполняя комнату плотной злобой. Она взмахнула рукой, и идеальная поверхность зеркала треснула с звуком рвущейся ткани, тонкая паутина трещин поползла по ней, безжалостно искажая и без того бледное страдальческое отражение. Ещё один резкий рубящий жест. Хрустальная гладь взорвалась мириадами острых сверкающих осколков, которые, не долетев до пола, растворились в воздухе. Айси застыла посреди комнаты. Её грудь высоко и тяжело вздымалась, выбивая ритм чистой ярости. Сделав глубокий, обжигающий лёгкие вдох, она прошипела в наступившую пустоту, вкладывая в слова свою ненависть, всю боль и отвращение к самой себе: — Клянусь... Клянусь Великим Драконом, я прикончу тебя, Спаркс. *** Спустя несколько долгих напряжённых часов, когда за окном уже давно сгустилась непроглядная ночь, дверь в убежище с грохотом распахнулась, впуская внутрь вихрь ночной прохлады и неукротимой энергии. — Ну и рожи у вас, — громко провозгласила Сторми, переступая порог и сбрасывая на ближайший стул потрёпанный плащ. — Словно на похоронах побывали! Дарси, не меняя позы, лениво перелистнула страницу древнего тома, прихваченного из библиотеки Башни. Лишь лёгкая тень усмешки тронула уголки губ. Айси же продолжала стоять у стены, скрестив руки на груди, сосредотачивая взгляд на пустоте. — Гриффин нас раскрыла, — холодно бросила Айси, даже не удостоив сестру взглядом. Сторми на секунду замерла, оценивающе оглядев сестёр, затем фыркнула и разразилась коротким колким смехом. — Серьёзно? Ну что ж, вот это весело! — Она сделала несколько театральных шагов вглубь комнаты. — И что, она нас прикрывает или уже набирает номер магического интерпола? — Пока не ясно, — парировала Айси, наконец поворачивая к ней голову. — Но она определённо знает о Блум куда больше, чем сказала нам.. — Гриффин не просто что-то скрывает, — твёрдо заявила ведьма. Она оттолкнулась от стены и сделала несколько медленных шагов по комнате. — Она ждёт. У неё свой план, и, раз не сдала нас сразу, мы в него входим. Сторми перестала смеяться, но в её глазах загорелся знакомый азартный огонёк, предвещавший опасные авантюры. — То есть, предлагаешь сыграть с ней в её же игру? — уточнила она, уже мысленно просчитывая возможные ходы. — Я предлагаю быть готовыми ко всему, — отрезала Айси. — И иметь на примете другие варианты. Как будто дождавшись этого момента, Дарси бесшумно перелистнула ещё одну страницу и наконец подняла глаза на сестёр. — Если Гриффин владеет информацией, но тянет время и хочет что-то выторговать, нам определённо нужен запасной план. Полагаться на её «великодушие» было бы верхом глупости. — О, а вот и он! — Воскликнула Сторми, с наслаждением плюхаясь в свободное кресло и закидывая ногу на ногу. — У меня как раз припасено кое-что интересненькое. Очень интересненькое. Айси остановилась напротив нее, снова скрестив руки на груди, и вопросительно взглянула на младшую сестру. — Принцесска Стелла – в заточении, — с наслаждением выпалила Сторми, растягивая слова. — Уже два года не выходит из своего сверкающего дворца. Ни на публике, ни в частных визитах. Ничего. А Флора... — она сделала драматическую паузу, — Флоры и след простыл. Полностью. Исчезла примерно в тот же период. В комнате повисло напряженное молчание. Айси и Дарси синхронно перевели взгляды друг на друга, обменявшись одним красноречивым, понимающим взглядом. Совпадение? Крайне маловероятно. — Рапунцель, мать её... — тихо, скорее для себя, пробормотала Айси, снова начиная мерно расхаживать по комнате, нервно постукивая пальцами по локтю. — Ра-кто? — переспросила Дарси, на мгновение оторвавшись от книги с искренним любопытством. — Земная сказка, — отмахнулась Айси, делая раздражённый жест рукой. — Брошенная девушка в высокой башне. Длинные волосы, тоска смертная. Один пациент мне об этом рассказывал… Впрочем, неважно. — Если вдуматься, — вмешалась Дарси, прикладывая палец к губам, — Что же такого грандиозного должно было произойти, чтобы король Радиус добровольно запер свою обожаемую дочь под замок на целых два года? — Мы в то время были несколько заняты, если ты не забыла, — язвительно напомнила Сторми, разглядывая свой маникюр. — Наше скромное общество не приглашали на светские рауты. — И пока мы гнили в той тюрьме, их идеальный розовый мирок дал трещину и начал рассыпаться? — Айси язвительно хмыкнула. — Невероятно трогательно. Просто сердце разрывает. — Итак, выбор за нами, — подвела черту Дарси, закрывая книгу с мягким щелчком. — Гриффин – рискованная игра с огнём, где все карты у неё. Но Солярия... Солярия может предложить куда более интересные и, что важно, осязаемые возможности. — Проникнуть в покои принцессы-затворницы прямо под носом у королевской стражи и выудить все секреты? — Айси изогнула бровь, и на её губах появилась та самая, опасная и хищная ухмылка, которая предвещала лишь одни неприятности. — Звучит заманчиво. Сторми всплеснула руками от восторга. — Я уже мысленно там! Два года в полном одиночестве в четырёх позолоченных стенах? Да она уже должна готова говорить с кем угодно, даже с нами! Соскучилась по хотя бы какому-то общению пуще нас! Последующие минуты прошли в насыщенном молчании: Сторми с энтузиазмом принялась приводить в порядок ногти, испускающие лёгкие электрические разряды, Айси уставилась в тёмное окно, за которым бушевала ночь, а Дарси вновь погрузилась в чтение, но теперь уже с более целенаправленным видом. Однако последняя, всегда остававшаяся самой проницательной и чуткой к настроению старшей сестры, вскоре не выдержала. — Айси, — позвала она тихо, но твёрдо. Та медленно повернула к ней голову. — Завтра ты вернёшься на Землю, — деловой интонацией напомнила Дарси. — Попытайся проникнуть в её разум, пока трещина ещё свежа. Этот шоколад... он дал тебе крючок, слабый, но реальный. Используй его. Возможно, ты найдёшь что-то полезное, какую-то зацепку. Или... — она слегка пожала плечами. — Или нет. Как карта ляжет. Айси сдержанно кивнула, избегая лишних слов. Снова повернулась к окну и устало выдохнула. Последнее время, кажется, всё зависело от удачи. Это раздражало похлеще слабачки Блум. Но ничего не поделаешь. Оставалось только надеяться на то, что фея в самом деле не совсем пуста.