Бог накажет

Был слышен рваный, влажный шелест. Звук, от которого должно было мутить — но Антон замер, вслушиваясь. На мгновение в нём вспыхнуло что-то похожее на сочувствие. Слабое, почти чужое чувство. Он резко дёрнул головой, будто стряхивая его с себя, и снова уставился вниз. Кровь текла медленно, густо. Ещё тёплая. Он волновался. Сердце билось слишком быстро. Но это было… не страх. Это было ожидание. Нужно было продолжать. Тоша осторожно приложил канцелярский нож к тонкой коже и провёл вниз — от груди к тазу. Медленно. Почти бережно. Кожа разошлась. Его зрачки расширились. Слишком сильно. Слишком резко. Он не отводил взгляд. Наоборот — наклонился ближе. Слишком близко. Зрелище захватило его целиком. Внутри всё сжалось — но не от отвращения. От странного, болезненного восторга. Он отложил нож. Пальцы зависли в воздухе, будто боясь разрушить момент. Это было красиво. Неправильно красиво. Ком чего-то липкого поднялся из груди. Мысль. Запоздалая. «Это грех». Господь видит. Господь накажет. Антон медленно моргнул. …и ничего не почувствовал. Перед ним лежал уже мёртвый месячный котёнок. Маленький. Слишком маленький. Руки задрожали. Не от ужаса — от переизбытка. Интерес боролся с чем-то слабым, мешающим, лишним. Он не хотел думать. Он хотел закончить. Резко, почти раздражённо, он сунул пальцы внутрь. Тепло. Скользко. Отвратительно. И притягательно. Палец нырнул глубже, изгибаясь, цепляя что-то внутри. Он потянул. Кишки поддались. Медленно. С влажным звуком. Они тянулись и тянулись — тонкие, блестящие, живые на вид. Слишком длинные для такого маленького тела. Антон замер. Почему их так много? На секунду в голове вспыхнула паника. …и тут же исчезла. Потому что это было интересно. Он потянул сильнее. Что-то внутри него в этот момент сломалось окончательно — тихо, без звука. Как тонкая нитка. Дальше он уже не думал. Он делал. Руки двигались быстрее. Грубее. Кожа рвалась, поддавалась, скользила под пальцами. Приходилось надрезать, расширять, ломать. Он дышал чаще. Слишком часто. Стол был залит кровью. Она стекала вниз, густая, тёмная, почти чёрная в свете лампы. Тельце быстро теряло тепло. Становилось… пустым. Его это раздражало. Нужно было успеть. Антон схватил нож и начал работать быстрее. Резко. Неаккуратно. Он уже не любовался. Он добывал. С усилием отделил кожу, разрывая соединения. Тянул. Снимал. Как оболочку. В какой-то момент раздался тихий треск — и голова почти отделилась. Он замер. Посмотрел. Пустые глазницы смотрели в никуда. И вдруг… ему показалось, что котёнок всё ещё смотрит на него. Антон резко отвёл взгляд. Тишина вокруг стала слишком плотной. Слишком давящей. Он не смотрел никаких видео. Не учился. Не готовился. Это просто… случилось. Как будто всегда было внутри него. И просто ждало. Ночь после этого не закончилась. Она тянулась. Давила. Шептала. Он закрывал глаза — и видел внутренности. Открывал — и они не исчезали. Сон не пришёл. Пришло только ощущение, что он сделал что-то… необратимое. Прошло шесть лет. Антон вспоминал тот вечер с пугающей ясностью. Иногда — с почти тёплым чувством. Это пугало его больше всего. Шкатулка стояла на прежнем месте. Внутри — высохшая кожа. Ссохшаяся, потемневшая, хрупкая. Глазницы провалились внутрь, как две чёрные дыры. Он открывал её редко. И каждый раз — ненадолго. Сначала приходило то самое чувство. Тот же слабый восторг. А потом — пустота. Глухая. Тяжёлая. Знаете… есть вещи, которые красивы только на поверхности. Если смотреть слишком долго — они начинают смотреть в ответ. И тогда становится страшно. Антон был сломан задолго до этого. Просто раньше это было не видно. Крики. Удары. Голоса, срывающиеся на визг. Двери, которые хлопали слишком громко. Соседи. Полиция. И потом — тишина. Всегда одна и та же тишина. Густая. Холодная. Ненавистная. Сейчас стало спокойнее. Отец исчез. Сел. Мать привела другого. Он был другим. Но не лучше. По вечерам, когда мать уходила, в квартире становилось слишком тихо. И эта тишина… снова начинала дышать. — Иди сюда… мальчик мой. Голос тёк, как что-то липкое. Антон сжался. Он знал этот тон. — Мама скоро вернётся. — Она не вернётся. Слова прозвучали слишком уверенно. Слишком спокойно. Мужчина поднялся. Медленно. Не спеша. Сел рядом. Слишком близко. — Чего ты дрожишь?.. Рука легла на ногу. Тяжёлая. Чужая. Антон замер. Сердце билось так громко, что заглушало всё остальное. Пальцы скользнули выше. Медленно. Наслаждаясь. Грудь сдавило. Воздуха стало мало. Рука резко сжала запястье. Больно. — Потерпи. Слово впилось в голову. Потерпи. Потерпи. Потерпи. Слёзы подступили. Мир начал размываться. …и тогда он увидел нож. Блеск. Рядом. Слишком близко. Что-то внутри щёлкнуло. Точно так же, как тогда. Рывок. Крик. Тёплая кровь на руках. Слишком знакомое чувство. Он снова это сделал. На этот раз — легче. Гораздо легче. Мужчина смотрел на него. Впервые — снизу вверх. С ужасом. С непониманием. Антон смотрел в ответ. И впервые… ничего не чувствовал. Совсем. Он выбежал. Быстро. Слишком быстро. Холод ударил в лицо. Но он не остановился. Бежал. Пока мир не исчез. Резкий свет. Звук. И— тишина.

***

Когда он открыл глаза, всё было не так. Слишком тихо. Слишком пусто. К его ноге прижалось что-то маленькое. Тёплое. Он опустил взгляд. Котёнок. Гриша. Тот самый. Невозможно. Он взял его на руки. Тело было живым. Тёплым. Настоящим. Антон начал плакать. Громко. Судорожно. Но внутри… было пусто. Глухо. Холодно. Он ещё не понимал. Что дороги назад нет. Что он не выбежал. Не спасся. Не выжил. Он остался. Здесь. Навсегда