Красота и уродство

Виктор старался смотреть в потолок. Не смотреть на себя. Если он увидит эти аполлоновы руки на собственных костях, обтянутых кожей, то кончится как человек. На этих плечах должен лежать небосвод, а не косые ноги, перетянутые ортезом. Смотреть на баннеры с лицом Джейса будет стыдно. Никто никогда ему не поверит, что лицо прогресса было у него промеж ног. Не то чтобы Виктор смотрел в зеркало и видел некое чудовище, при виде которого даже голодающие проститутки разбежались бы в страхе. Ну, разве что иногда, когда не спал двое суток. Но и дольше трех секунд смотрел только когда брился. Он не видел красоту и не видел уродство. Он видел себя. Себя сложно оценить. В одиночестве вовсе нет в этом необходимости. Но он, может, и хромой, но не слепой. Все познается в сравнении, а он видит разницу между собой и Джейсом. Он видит разницу между звездной пылью и кометой. И в физике, и в лирике. А чем дальше — тем хуже. Они провели семь лет над изучением хекстека. Джейс расправлял плечи и держал подбородок выше. Виктор сильнее сутулился и сильнее хромал. Джейс отводит его ногу в сторону слишком резко, и Виктор шипит, как кошка, которой наступили на хвост. — Прости… — Джейс хмурится и щурится. Он похож на щенка. На огромного виноватого щенка. — Больно? — Терпимо… — Виктор выдыхает сквозь зубы. Он переживет. Просто бери, Джейс, пока хочешь. Пока не понял, что делаешь. Пока сжимаешь волосы на затылке так, как будто это что-то значит. Как будто золотому мальчику не предначертана золотая дева вместо Щелкунчика, который не превратится в принца. — Как ты хочешь? — Джейс мажет своими губами куда-то мимо его, и Виктор не сразу понимает, что тот целует родинку над губой. — Просто скажи. Скажи, что мне делать. Хоть что-нибудь, Джейс. Честное слово. Виктор скорее сделает себе салат из выращенных на хекстеке фикусов, чем скажет это вслух. С каким-то намеком на властность, которой в Викторе никогда до этого момента не было, он давит Джейсу на затылок и прижимает губами к собственному животу. Джейс понятливый. И минет делает хорошо. У Виктора их было не очень много, так что он точно не может сказать. Но пальцы на ногах подгибаются, а наволочка прилипает к мокрым лопаткам. — Джейс… Хватит, я не могу. — Виктор говорит, почти всхлипывая, и Джейс поднимает на него лицо с распухшими губами. От оргазма, коварно приближающего, но не наступающего, ему уже становится больно. — Не можешь? — Кончить. — Виктор громко сглатывает, и Джейс, как завороженный, смотрит на его покачивающийся кадык. К этому можно легко привыкнуть. — Иди сюда. К тому, как Джейс делает все, что ему скажут, кстати, тоже. Джейс выцеловывает его плечи. На его теле уже не осталось мест, куда он его не поцеловал. На вопрос, не слишком ли Джейс нежничает для интрижки с коллегой, Виктор находил ответ холодный и чистый, как больничный воздух — Джейс просто такой. Не умеет по-другому. Виктор тянет резинку его трусов. Да уж, никакой романтики. — Тебе не обязательно… — Я хочу. С твердостью его тона сложно спорить. С твердостью Джейса тоже. Лучше даже не начинать. Сразу написать явку с повинной — трогал этот музейный экспонат руками. Сдаюсь. Сделал бы это снова. Но отбрасывая иронию, что Виктор не делал ни разу в своей жизни (и не собирается начинать), это просто член. Но это не просто Джейс. Виктор не может разобрать, что он там шепчет ему, но возьмет на себя смелость сказать, что ему нравится. Виктору нравится, что ему нравится. Джейс постоянно задает вопросы. Виктору хочется, чтобы он замолчал. Нет, не больно. Да, все нормально. Не нужно добавить смазки. Мне хорошо. Поза удобная. Да не больно мне. Джейс, ты меня не сломаешь, а даже если сломаешь, то мне на-пле-вать. Все равно развалюсь, скорее рано, чем поздно. Просто запишу это в долгий список болячек. Собственный голос кажется Виктору не своим. Уши горят. Виктор кусает Джейса за плечо. Игнорирует белый шум в ноге. Он с ума сойдет, если Джейс остановится. Виктор чувствует его оргазм как свой. Джейс с полминуты нависает сверху, с дрожащего пресса на его живот скатывается пот. Виктору хочется свежего воздуха, но Талис, будь он неладен, переворачивается и тащит его к себе на грудь. Может, его щеки горят от того, что он стоял над Виктором в планке пятнадцать минут, но почему-то Виктору кажется, что от смущения. Он усмехается. А Джейс улыбается и отворачивается. Ну точно, смущается. — Ты на работу завтра пойдешь? Виктор выругался про себя. Закатил глаза. Тоже про себя. Конечно, работа. Лаборатория ж его жена. Джейс так, любовничек. — Конечно пойду. — Давай не пойдем? — Джейс ворошит носом его волосы. Вдыхает. Виктору это кажется странным. Виктор мотает головой, и Джейс обреченно вздыхает. Виктор молчит. Джейс снова говорит. — Мне так хорошо с тобой… Виктор прижимает плечи к телу. Джейс чертит какие-то невидимые линии на его спине. Виктор знает, что он это не всерьез. В груди становится тяжело. Даже как-то больно. Тоскливо. Виктор потерпит. Спина у него болит каждый день. А срок сердечной боли — три года в худшем случае. Своей Виктор дает три месяца максимум.