Грех и искупление

Каждое утро начиналось одинаково. Школьный двор, полный голосов. Гулкий звонок, эхом отражающийся от стен. Ученики спешат в классы, толкаются в коридорах, кто-то смеётся, кто-то зевает, кто-то спешно строчит домашку в последний момент. Николай Гоголь тоже идёт в класс, как и все. Только он не думает ни о домашке, ни о том, что сегодня за уроки, ни о том, что говорил учитель на прошлой паре. Он думает только об одном. О нём. Фёдор Достоевский. Имя это поселилось в его мыслях давным-давно, и с тех пор не покидало ни на минуту. Оно звучало в его голове, будто тихая мелодия, повторяясь снова и снова. Фёдор сидел у окна. Разумеется. Он всегда садился у окна, чуть в стороне от остальных. Одной рукой подпирал висок, другой держал книгу, лениво перелистывая страницы. Даже сейчас, в шуме класса, среди людей, болтающих, смеющихся, он казался отстранённым. Точно смотрел на этот мир с другой стороны стекла. И Гоголь смотрел на него. Всего мгновение. Но этого было достаточно, чтобы его мысли начали нести его прочь, в бездну бесконечного самокопания. Какого чёрта? Почему он? Почему именно он? Почему именно его Гоголь так часто ловит взглядом? Почему каждое движение Фёдора — даже самое незначительное, даже как он просто переворачивает страницу — кажется ему таким завораживающим? Почему, чёрт возьми, в нём самом всё сжимается, когда Фёдор поднимает глаза? И почему он никогда, **никогда** не может понять, о чём тот думает? — Гоголь, ты идёшь? Чей-то голос вырвал его из мыслей. Он не сразу понял, кто именно, да это и не имело значения. Фёдор поднял взгляд. Гоголь замер. Эти глаза… Они всегда были холодными. Всегда полными какой-то странной, пугающей проницательности. Они смотрели прямо на него — ровно, спокойно, будто проникая под кожу. Гоголю захотелось засмеяться. Разорвать это напряжение лёгкостью, спрятаться за привычную маску, вывернуться, как он делал всегда. — Ох, мои чувства, мои чувства! Они слишком велики, чтобы их скрывать! Он с театральным жестом вскинул руки, изображая драматичного героя, и кто-то в классе рассмеялся. Но Фёдор не смеялся. Он лишь слегка, едва заметно, склонил голову. И Гоголю показалось, что он знает. "Чёрт. Чёрт. Чёрт." Он сел за парту, сцепив пальцы в замок, пытаясь не обращать внимания на бешено стучащее сердце. Этот день только начался. А он уже чувствовал, что медленно, но верно теряет рассудок.