Грех и искупление

Гоголь опустил взгляд, притворяясь, что изучает узоры на краю стола. Его пальцы сжались в кулак, но он тут же разжал их, осознав, что напрягается. Фёдор продолжал смотреть на него — не требовательно, не осуждающе, но так, что Гоголю становилось не по себе. — Всё хорошо, — вдруг сказал Фёдор. Гоголь вздрогнул. Голос был спокойным, даже мягким, но он знал — за этими словами скрывается больше, чем кажется. — Да, — ответил он, пытаясь придать голосу лёгкость, но вместо этого прозвучало хрипло. Фёдор чуть улыбнулся, но не стал настаивать. Гоголь был благодарен за это. Они ели молча. Ложки звенели о керамику тарелок, за окном потрескивали дрова в печи. Гоголь чувствовал, как тишина между ними постепенно становится не такой напряжённой, но всё равно казалась ему слишком плотной, словно туман, в котором можно заблудиться. Когда они закончили, Фёдор поднялся первым и молча начал убирать со стола. Гоголь наблюдал за ним, не в силах заставить себя отвернуться. Он всегда замечал, насколько точными и аккуратными были движения Фёдора, но только сейчас осознал, что смотрит не просто с интересом, а с чем-то большим. «Это неправильно», — пронеслось в голове. Но почему тогда он не мог остановиться? Фёдор повернулся к нему, заметив этот взгляд. Он задержался, словно решая, стоит ли что-то сказать. В глазах мелькнуло сомнение, но затем оно исчезло. — Пойдём. Уже поздно, — тихо сказал он. Гоголь кивнул, встал, но вдруг почувствовал, как Фёдор едва заметно коснулся его запястья. Секунда — и всё. Но этого хватило, чтобы его дыхание сбилось. Он посмотрел на него. Фёдор снова ничего не сказал. Только посмотрел в ответ — взглядом, в котором было что-то тёплое, но пугающее. Что-то, от чего Гоголь чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Спокойной ночи, — произнёс Фёдор, отпуская его руку. Гоголь молча кивнул и ушёл в свою комнату. Но даже лёжа в постели, глядя в потолок, он знал, что сна сегодня не будет.