Дивный новый мир

Умирать страшно. Умирать от рук человека, ближе которого у тебя на свете нет, — страшно вдвойне. И Силко цепляется за Вандера, царапает его запястья, пытаясь разжать пальцы, сомкнувшиеся на шее, но тот держит крепко. Вода заливает рот, глаза жжет от токсинов, наводнивших реку, и лицо Вандера, нависающего над ним, расплывается. Но Силко не нужно вглядываться, чтобы знать, что он там увидит. На лице Вандера ярость, гнев, ненависть. И направлены они не на полчища миротворцев, кошмарящих сполна настрадавшийся народ Зауна, не на жирующих пилтоверских советников или наследников великих фамилий, рожденных с серебряной ложкой во рту, — нет. Сегодня все они только для него, для Силко. Чем же он заслужил такое отношение? Тем, что хотел, чтобы они перестали жить, точно крысы, разбегающиеся по подвалам и помойкам каждый раз, как заслышат тяжелую поступь миротворческого сапога? Тем, что жаждал показать им, что существует и другая жизнь? Где спят в мягких чистых постелях, где не нужно дышать пропитанным ядами воздухом, горбатиться в шахтах за гроши и подчиняться кому-то, кто решил, что лучше них? Силко тоже знает, что такое ярость. Силко тоже знает, что такое гнев! Умирать страшно, но он и не станет. Он им покажет, он им всем покажет. Превозмогая боль в легких и зажмурив глаза, которые больше не могут выносить жжения, он отпускает руки Вандера и тянется туда, где к ремню прикреплен нож. Нож на месте. Вандер предсказуем. Силко хватается за рукоятку, заводит руку повыше и вдыхает глубже. В глотку льется грязная горькая вода, отдающая проржавевшим металлом, а не воздух, но он бросает все оставшиеся силы на последний рывок, подается вперед и… … оказывается привязанным к стулу, дергает руками, пытаясь вырваться из пут, и каждое движение отдает болью в груди. Напротив него — на другом конце длинного деревянного стола — Вай. Тяжело дышит, глаза — точно плошки, а на лице расцветает ужас. Вай не моргая смотрит ему прямиком в центр груди, и Силко невольно опускает взгляд туда же. Там у него дыры от пуль, из которых хлещет кровь. Пропитывает одежду, капает на пол, образуя одну большую лужу. Бум! — прямо в центр лужи приземляются со стуком две острые коленки, и худые бледные холодные руки обнимают его за лицо. — Прости, прости, прости меня! — шепчет Джинкс, срываясь на хрипы, пока слезы оставляют на ее щеках яркие дорожки, безнадежно портя макияж. — Я случайно… я не хотела… Я бы никогда… Прости! Ему так жалко ее макияж. Джинкс любит эффектные появления. Наверняка, она и сегодня старалась. Силко открывает рот, чтобы заверить дочь, что все в порядке, что он не держит на нее зла, но изо рта вдруг выплескивается поток зловонной воды. Глаза снова жжет, а на шее сжимаются руки. Нет больше ни Вай, ни Джинкс, ни стола, накрытого для их маленького странного празднества, устроенного ею. Есть только обида, разочарование в том, кому верил, и страх умереть, так и не успев совершить задуманное. Он снова сопротивляется, не желая сдаваться. Слишком многое поставлено на кон. Он вскидывает руки вверх — и как только освободился от веревок — пытается схватить Вандера, выцарапать ему глаза. Вандер, Вандер, это ведь ты там? Кто если не ты? Вода, льющая из собственного рта, поднимается все выше и выше, заполняет крошечное темное помещение с огромным дубовым столом. Воды уже по колено, а он все не может заставить себя подняться, только молотит руками, борясь с пустотой, пытается победить призраков прошлого, настоящего и грядущего, застывших в мутной зловонной речной воде. Вода стекает с потолка, пробирается под пиджак и рубашку, делает неподъемными ботинки. Сил все меньше, воды — все больше. Силко не знает, кого звать. Вандера ли, Джинкс или, быть может, Фелицию. — Вайолет — красивое имя, — басит прямо над ухом Вандер из прошлого, и Фелиция отвечает звонким радостным смехом. Фелиции скоро рожать. Силко скоро — умирать. Почему же он все еще сопротивляется? Он снова открывает рот, с силой бьет по чужим рукам и вскакивает наконец! Только что воды было не выше пояса, теперь же, даже приподнявшись на носочках, у Силко едва получается вдохнуть. И он дышит, дышит, дышит. Знает — перед смертью нельзя надышаться, но все же разевает рот, рвется вперед и влево и… … падает на абсолютно сухой дощатый пол. Ловит ртом воздух, как пойманная в сети рыбина, и на этот раз это и вправду воздух. Сладкий, чистый, пьянящий свежестью и холодом. Силко заходится кашлем, а затем оглядывается, пытаясь понять, где находится. Комната светлая, прибранная, с кроватью в центре и небольшим шкафом у противоположной распахнутому настежь окну стене. Напротив кровати письменный стол — единственный оплот беспорядка. Стол заполнен книгами, стоящими в ряд у стены, какими-то документами, тетрадными листами в клетку с чьими-то каракулями и разноцветными рисунками. Силко нужно встать, нужно понять, что вообще происходит, но его ноги что-то держит. Какие на этот раз путы? Он снова готов бороться. И он борется. И он побеждает. Быстро и без потерь побеждает в неравной схватке с огромным и тяжелым стеганым одеялом, свалившимся на пол вместе с ним. Отползает в сторону, смотря на пухлый комок цветастого одеяла из лоскутов, и для верности бьет его ногой еще раз, отпихивая от себя подальше. Одеяло абсолютно сухое. Сам Силко мокрый — хоть выжимай. Он остается на полу, сидит, скрючившись, пока играющий с тонкой занавеской ветер заставляет его, вспотевшего, дрожать от холода и покрываться мурашками. Воды — нет. Пуль, изрешетивших его, — нет. Вандера с ненавистью во взгляде — нет. Дочек Фелиции, которую отправил на убой — тоже нет. Может, лучше бы были. Потому что правильнее и честнее предельной ясности нет ничего, и ничего не существует хуже, чем неизвестность. Силко встает и на дрожащих ногах выходит из комнаты. Видит в проеме слева по коридору крошечную кухню с заставленным посудой столом, но от мыслей о еде к горлу подкатывает тошнота, и он, отвернувшись, идет туда, где темнеет прямоугольник входной двери. Он хватается за ручку, дергает вниз и в ту же секунду отпускает, потому что внимание вдруг привлекает человек сбоку от него. Он медленно, так, будто боится спугнуть непонятно откуда здесь взявшегося незнакомца, поворачивает голову влево и цепенеет. Из зеркала в обрамлении простой прямоугольной рамы светлого дерева на него смотрит он сам, но лет на пятнадцать, если не на все двадцать, моложе. С каждой минутой происходящее тревожит все больше, и Силко постепенно теряет весь свой запал и уверенность в том, что он хочет знать, что увидит, оказавшись на улице. Не давая себе времени на раздумья, он все же вновь берется за ручку и открывает дверь. Яркий солнечный свет ослепляет. Силко смотрит перед собой и впервые за последние много лет, минувших с того дня, как лучший друг пытался убить его, все его существо заполняет страх. Он не узнает город, который видит. Это страшнее дула пистолета, чернеющего напротив собственного лица, страшнее грязной воды, заполняющей легкие, страшнее вины за смерть той, что всегда поддерживала любые твои идеи. Силко срывается на бег, не додумав ни одной из мыслей, полнящих голову. Дверь хлопает позади него, и он бежит туда, где все должно — просто обязано — стать яснее. «Последняя капля» на месте. Силко не знает, кого за это благодарить. Внешне бар выглядит иначе, как и весь город, как и собственное мироощущение в нем, но мигающая теплым желтым светом вывеска с названием все еще там же, где он помнит, и от этого становится чуточку легче. Он переводит дыхание, сгибается почти пополам, опираясь ладонями на коленки — ну и зрелище, наверное! А потом он видит ее. Красивую, молодую, улыбающуюся от уха до уха, с перекинутой через плечо фиолетовой косой. Живую! Она замечает его прежде, чем он успевает закричать, осознавая происходящее. — О-о-о, папаша номер два. Очухался? — смеется Фелиция, и Силко замирает, чтобы ненароком не разрушить этот внезапный миг счастья, существующего если не для него, то для нее. — Сумка со всем необходимым у Вандера. Мороженого не покупать, лимонадом не поить! — Тут Фелиция звучит уж совсем угрожающе, и он кивает, будто понимает, о чем речь. — И никакой сладкой ваты! — Фел… — только и может сказать Силко, но она не придает значения этому ошарашенному «Фел» и упархивает прочь, бросая напоследок, что вернется завтра к полудню, как договаривались. Он остается один. За дверьми бара слышится музыка и чьи-то веселые голоса. Он стоит перед этими стеклянными дверьми минуту, две, три… Стоит, пока стайка молодых парней не вываливается из бара, гомоня. Кто-то задевает его плечом и, только тогда заметив, бросает небрежное «прости, братан». Силко не понимает ничего, слушает как бешено стучит сердце, гоняя кровь по кругу в его измученном уставшем теле, утопленном, изрешеченном пулями, истекшем кровью. Правда, сейчас на нем ни царапины. Но это было. Было! Назвать всю его жизнь страшным сном язык не повернется — слишком уж реалистично. Но и то, что он проживает в эти самые мгновения, тоже не получится списать на предсмертный бред. Одна единственная мысль прорывается сквозь белый шум в голове, он вцепляется в нее, как в запястья Вандера тогда, в реке, и думает ее, думает, думает… Мысль простая до одури, логичная, как суббота после пятницы. Если есть Фелиция, то должен быть и Вандер. Силко делает шаг вперед и с силой толкает двери. — Вандер! — кричит он, оказавшись в баре. Осипший голос подводит — крик выходит из горла тихим хрипом, и никто не обращает на него внимания. Люди вокруг танцуют, смеются, разговаривают. За стойкой управляется незнакомец — какой-то худощавый парень со светлыми короткими волосами, зачесанными назад. Силко усмехается сам себе и невольно оборачивается туда, где встретил Фелицию, — дурак, ну какой же дурак! А потом горячие сухие губы клюют в висок, появляясь откуда-то сверху, и он чуть не падает от неожиданности. — Ну наконец-то. Можем выдвигаться? Силко поворачивает голову на звук голоса, но Вандер уже отошел. В руках у него два ящика с пивом, составленных друг на друга, а на губах — улыбка. Силко знает эту улыбку — открытую, широкую, спокойную. Так улыбаются люди, которые еще не узнали потери тех, кого любили. Так улыбался ему Вандер много лет назад, когда они втроем с Фелицией, а иногда и с Бензо, сидели тут, в этом самом баре, и строили планы о том, как оно все сложится в будущем. Сложилось хуже некуда. Вот только почему-то Вандер об этом не знает. Силко уже и сам не уверен, хочет ли знать. Инерция ведет его вперед, к барной стойке, за которой теперь вместе с незнакомым парнем хозяйничает Вандер. Живой Вандер, счастливый, улыбающийся, не хоронивший Фелицию, не пытавшийся убить его, не шедший на сделки с теми, кто вырезал половину города, не оставшийся на пепелище с двумя девочками, заменив им отца и мать. А что, если нет на самом деле такого Вандера? Что, если это только мираж? И Силко, подойдя, тянет к нему руку, чтобы убедиться, что тот существует, что все это — не плод его больного воображения. — Вандер, — зовет он снова, и Вандер перестает расставлять банки с пивом на полки и поворачивается к нему. — Ты сегодня странный какой-то. Выглядишь не очень. С минуту они просто смотрят друг на друга, Вандер — обеспокоено, Силко — пытаясь впитать каждый миг происходящего на случай, если это все закончится так же внезапно, как началось. — Ва-а-андер, — тянет он, вероятно, совсем не похоже на себя, потому что брови Вандера сходятся на переносице в выражении крайней озабоченности. Силко, еще полчаса назад не знавшему, что делать, хочется сделать то, на что не смог решиться два десятка лет назад в этом самом баре. А надо было! Возможно, тогда их жизнь двинулась бы в совершенно ином направлении. В голове звенит, мысли путаются, а он стремительно тупеет — иначе никак не объяснить это странное желание, которое магнитом тянет вперед. Силко подтягивается на руках, почти полностью ложится грудью на столешницу и, не обращая внимания на других посетителей и незнакомого второго бармена, хватается за края рубашки Вандера, притягивая к себе. — Да что с тобой творится, Силко, мать твою?! — Ну когда уже пойдем? Я хочу свою сладкую вату. Силко почти поцеловал Вандера. Ошалевшего, смущенного, удивленного. Но в миллиметре от его губ он останавливается, отвлеченный тихим тоненьким голосом, идущим откуда-то снизу, и поворачивается посмотреть. Маленькая худая девочка лет пяти с короткими синими волосами сидит на детском стульчике, скрытая высокой барной стойкой от посторонних глаз, и старательно раскрашивает черно-белый карандашный рисунок в альбоме, лежащем на ее коленках. — Джинкс, — шепчет Силко, разжимая пальцы и отпуская Вандера. — Джинкс. Девочка молчит и не поднимает головы, продолжая рисовать. — Паудэр? — пробует Силко, оживляя давно похороненное воспоминание, и улыбающееся личико наконец обращается к нему. — Купишь мне сладкой ваты? — Э-э-э, нет, — встревает Вандер тут же, путая мысли в голове, которые и без того сложно собрать в кучу. — Ваша мама сказала, никакой сладкой ваты. — Куплю, — перебивает Силко, — конечно, куплю. Все, что захочешь. — Силко! Фелиция ясно дала понять, что… — Насрать, — отрезает он, продолжая смотреть на Паудэр. Та хихикает в ладошку и у Силко сердце болит от того, как сильно хочется схватить ее, сжать в объятиях и никогда не отпускать. Он помнит дорожки слез на бледных щеках, отчаяние во взгляде, помнит, как отчетливо увидел прохождение точки невозврата, застывшее на лице дочери изломанной маской. Но сейчас этого всего нет. Есть Паудэр. Есть альбом на ее коленках. Веселая музыка в зале и ощущение, что так и должно было быть. — А я маме расскажу, что ты сказал «насрать». Силко оборачивается и видит старшую дочку Фелиции, Вайолет. Это имя он помнит хорошо — Вандер придумывал. — А не слишком ли ты уже взрослая, чтобы жаловаться мамочке? — ехидничает он, прячась за шуткой, как за щитом, и Вай смеется. Она смеется, он боится. Боится, что слишком легко и быстро принимает правила этой пугающей новой игры, которая началась всего несколько часов назад. По спине все еще струится пот, в висках ухает сердце, ноют фантомные раны, но он улыбается Вай и подхватывает на руки Паудэр, когда та выходит из своего укрытия. Как только его руки обнимают крохотное теплое тельце, льнущее к нему, он существует практически не помня себя. Силко не понимает, куда и зачем они идут, и будет ли там синяя сладкая вата, «чтоб обязательно синяя, как мои волосы», но обещает шепотом, чтобы не услышали о чем-то своем переговаривающиеся Вандер и Вай: «конечно, купим, все купим». И они покупают. Синюю сладкую вату, мороженое, полосатые леденцы на палочке, лимонады в огромных стаканах — столько жидкости не поместится даже в Вандера, не то что в Паудэр. Но они все равно берут и берут на радость улыбчивой рыжей девчонке-продавщице с тележкой напитков и сладостей. Силко смотрит, как язык Паудэр мелькает между губ, проходясь по леденцу, и его мир сужается до ярких сине-красных полосок, оставляющих след на языке и вокруг рта. Паудэр улыбается, и Силко думает, что за эту улыбку он готов пойти на все. Даже сделать вид, что все в порядке. — У них животы заболят, они же не ели ничего! — запоздало сетует Вандер, опасаясь гнева подруги, раздавшей вполне недвусмысленные инструкции. Силко открывает рот, переводит взгляд на Вандера и не говорит ничего. Вот как, как объяснить этому человеку, что легкая непродолжительная боль в животе — это наименьшее возможное зло из всех, что могут поджидать этих детей на их пути? Никак. И потому Силко просто кладет свою ладонь на массивное плечо Вандера и молчит. Вандер смотрит на него, и под этим взглядом Силко становится не по себе от того, в какую сторону вдруг уходят мысли, сегодня совершенно непослушные и не принадлежащие ему. — И давно это здесь? — спрашивает он, забываясь, когда Паудэр и Вай убегают качаться на качелях, а они садятся на скамейку, чтобы передохнуть. Тот крохотный окуляр, через который он, игнорируя ужас от происходящего, смотрит на мир сегодня, немного расширяется, и Силко замечает городской сад, в котором они находятся; аттракционы и небольшой зоопарк поодаль; колесо обозрения, такое высокое, что наверняка видно самые дальние закоулки Пилтовера за рекой. Силко смотрит на это все. Вандер смотрит на Силко. — Ты меня пугаешь сегодня. Чертовски сильно, блять, пугаешь! — Извини, — пожимает Силко плечами и вспоминает насмешливое «очухался?», сказанное Фелицией. — Просто перебрал вчера. Вандер хмурится, глядя на него, и, кажется, не верит, но вскоре к ним подбегает Паудэр и нетерпеливо дергает за рукав, говоря, что они с Вай хотят пиццу. Это известие, похоже, так радует Вандера, который озабочен тем, чтобы накормить девочек, что он забывает, что только что был озабочен странным поведением Силко. Остаток дня они проводят здесь же, в парке. Гуляют, катают девочек на пони, едят пиццу и все же решают сделать круг на колесе обозрения. Силко остается ждать их на земле, не решаясь посмотреть на оба города с высоты птичьего полета. Он обязательно сделает это, просто не сегодня. Когда они возвращаются домой, Вай еле передвигает ногами от усталости и трет глаза, но стоически отказывается идти к Вандеру на руки. Паудэр и вовсе давно спит, устроив голову на плече у Силко. Вандер, выдрессированный инструкциями Фелиции, громким шепотом горько сетует на то, что «ну как же это ребенок невыкупанный спать будет, еще и зубы не почистит», и Силко не знает — в ужасе он от всего этого или вот-вот умрет от счастья. Он болтается где-то между этими странными и противоречивыми ощущениями. Ему жалко отпускать Паудэр, он мог бы носить ее на руках всю ночь, но под взглядом Вандера все же сдается — кладет ребенка на кровать рядом с уже провалившейся в сон Вай и отходит в коридор. Долго стоит там и смотрит в проем двери, теряя ощущение времени. Вдруг на собственной талии он чувствует теплые большие ладони, а потом в шею утыкаются губы Вандера. Волосы у Вандера мокрые после душа, и на рубашке Силко в районе груди расплывается пятно. Тело Силко сдается даже раньше, чем он сам. Стоит Вандеру провести ладонями вверх по торсу, и кровь, стучащая в висках и окрашивающая щеки, устремляется вниз. Силко сбегает самым позорным образом, пробормотав что-то о том, что чертовски устал, и идет в душ. Стоя под льющей сверху водой, он выворачивает смеситель почти до упора влево, а потом — вправо. Право-лево, право-лево, право-лево. Не помогает. В мыслях все равно Вандер, и никак не договориться с самим собой, что это за Вандер — тот, что хотел его убить или тот, что так внезапно любит. Когда Силко выходит из ванной, во всей квартире темно. Дверь в комнату, где спят девочки, прикрыта наполовину, и он еще раз ненадолго заглядывает к ним, чтобы убедиться, что все хорошо, что они не исчезли внезапно. В конце коридора он видит тонкую полоску тусклого света и оглядывается, чтобы подтвердить догадку — да, это та самая квартира, в которой он проснулся сегодня. «Проснулся» — вряд ли подходящее слово. Какой-то части Силко и хотелось бы поверить в то, что он просто перебрал с алкоголем вчера. Но как бы сильно он ни старался убедить себя в том, что вся прошлая жизнь ему почудилась, это не работает. Он идет на свет. Вандер уже лежит в кровати, до бедер прикрывшись цветастым одеялом из лоскутов, с которым Силко утром здорово повоевал. Руки его закинуты за голову и, Силко может рассмотреть каждый напряженный мускул, каждый кубик пресса, вздымающуюся от размеренного дыхания грудь, соски, почти затерявшиеся в завитках волос, широкую темную дорожку, начинающуюся под пупком и убегающую ниже, и выпуклость между ног, которую не скроет даже самое большое одеяло, накинутое на нее. В какой-то другой жизни, стремительно утрачивающей краски, он никогда не видел такого Вандера. — Ну что смотришь, будто впервые видишь? — спрашивает Вандер, и голос у него совсем не такой, каким был днем, когда он рассказывал детям о необходимости есть суп хотя бы трижды в неделю. Он низкий, хриплый, возбуждающий и мешающий думать. — Закрывай дверь и иди ко мне. И Силко идет. Не помня себя настоящего, растерявший за этот ужасно длинный день всю злость и ярость, годами прораставшую в его больном преданном сердце, он подходит к постели и садится на край. Для него действительно все впервые, для Вандера — нет. По тому, как тот рывком сдирает с его бедер полотенце, легко и быстро усаживает на себя, разведя ноги, как тут же запускает руки в волосы и целует в губы, Силко понимает — для Вандера это далеко не в первый раз. — Хочу тебя, — шепчет Вандер ему на ухо и, черт возьми, как же это взаимно! Вандер говорит что-то еще, но Силко не слышит, что именно. Честно говоря, Вандер мог бы сейчас сказать абсолютно что угодно, хоть на хуй его послать, главное то, как он делает это. Шепчет горячо то в шею, то в самое ухо, перемежает слова быстрыми влажными поцелуями, ласкает своими большими ладонями, раздвигает ягодицы. — Как ты хочешь сегодня? — спрашивает Вандер громче, и Силко с трудом осознает вопрос, не понимая, впрочем, что на это ответить. — Хочу так, как мы с тобой оба любим больше всего, — находится он спустя несколько невыносимо долгих секунд. Губы Вандера блуждают по его шее, а пальцы выкручивают твердеющие соски, мешая думать. Силко оказывается в воздухе прежде, чем успевает закончить фразу. Еще через мгновение Вандер усаживает его на стол. Часть книг и документов летят на пол, но это последнее, что волнует их обоих. Вандер разводит его ноги в стороны, устраиваясь между ними, тянет на себя, и Силко почти ложится спиной на стол, больно упираясь поясницей в острый край столешницы — это мимолетное неудобство тоже совершенно не заботит его. Вандер спускается поцелуями вниз по его груди и животу, проходится языком там, где возбужденный член Силко уже оставил капельки влаги. Силко всерьез подумывает о том, чтобы запустить руку в волосы Вандера и насадить того ртом на член, но Вандер и сам не слишком уж медлит. Вылизав живот Силко и легонько прикусив несколько раз кожу на левом бедре, он берет в рот. Острое наслаждение туманит разум и заставляет закрыть глаза, отдаваясь ощущениям. Силко слышит, как совсем рядом щелкает что-то, но глаз не открывает. Ему кажется, что он кончит прямо сейчас, спустит Вандеру в рот позорно быстро. Но он и не думает отстраняться — двигает бедрами навстречу удовольствию, сосредоточенному во влажном горячем рту, да на кончиках двух пальцев — тоже влажных от смазки, — которыми тот медленно растягивает его. Пальцы у Вандера длинные и крупные, как и все в нем, и Силко начинает потряхивать от желания как можно скорее на себе — в себе! — ощутить, насколько большой у Вандера член. — Такой тугой. Как будто мы не делали с тобой все то же самое меньше суток назад, — быстро шепчет Вандер и снова ласкает его ртом и руками. Не делали, ни разу не делали, вот только Вандеру об этом неизвестно. Силко тонет в удовольствии, не может сдержать стона, звучащего в тишине спящего дома как-то особенно громко. Вандер шикает на него, встает с колен и быстро накрывает его рот ладонью. Ладони у Вандера тоже огромные — закрывают Силко чуть ли не половину лица. Это заводит. Рука исчезает слишком быстро — он не успевает укусить. Вандер, кажется, считывает его несбывшееся желание, улыбается как хищник, как кто-то незнакомый ему ни в каком из возможных вариантов их сосуществования, проворачивает пальцы внутри него и тут же целует — жарко, порывисто, собственнически обхватывая за волосы, не давая возможности застонать в голос снова. Силко теряет связь с реальностью, не пытается расслышать, что ему говорят, пока поцелуи вновь сбегают по лицу и шее, и открывает глаза только тогда, когда чувствует, как Вандер входит в него. Силко смотрит вниз, туда, где соединяются их тела. Член у Вандера действительно большой, тот вошел только наполовину и теперь ждет, пока он привыкнет. — Держись крепче, — немного погодя говорит Вандер, и Силко, у которого руки и так лежат у Вандера на плечах, смотрит на него непонимающе. — Ну же, крепче, — повторяет Вандер и, подхватив под коленями, заводит его ноги себе за поясницу, заставляя перекрестить их. А потом Силко снова оказывается в воздухе. Вандер подкидывает его легко, как ничего не весящую куклу, и гравитация делает свое дело. Это больно. Но как только Вандер начинает двигать бедрами, а Силко крепче обхватывает его за шею, боль отступает, сменяясь наслаждением, и он утыкается в плечо Вандера лицом, глуша очередной внезапный стон. И минуты не проходит, как он понимает, почему эта поза самая любимая у обоих — контакт такой тесный, что даже мысль о том, насколько они близки сейчас, делает с Силко невероятные вещи. Вандер внутри него, Вандер снаружи — весь состоит из крепких рук, поцелуев и медленных движений бедрами. Слишком медленных движений. — Вандер, быстрее. Быстрее, — просит он, и сам толкается вверх, не выдерживая напряжения. Опускается вниз и снова толкается вверх, пачкая живот Вандера смазкой, сочащейся из члена. — Ох, Силко, — шепчет Вандер в такт новому ритму, — ты меня с ума сведешь. Теперь Вандер не двигается сам, только стоит, широко расставив ноги, и держит его под ягодицы, раскрывая сильнее. Силко на части рвет от желания прикоснуться к члену, он мог бы попросить Вандера прижать его к стене, чтобы освободить одну руку, или закончить в кровати, но не делает этого, потому что в то же время ему чертовски нравится то, как именно они трахаются. — Я близко, — говорит Вандер, и он ускоряется, хотя куда уж быстрее. По вискам струится пот, ноги, обхватывающие талию Вандера, дрожат, Силко не представляет, как будет завтра ходить, но все равно продолжает остервенело насаживаться на член, ища выхода скопившемуся напряжению. Вандер вдруг снова начинает двигаться, стремительно и рвано, и Силко понимает, что тот тоже не может больше терпеть эту пытку. Он не успевает попросить Вандера посадить его обратно на стол — тот напрягается всем телом, делает последнее резкое движение и кусает Силко за шею. Он кричит от внезапной боли и подкатывающего короткими волнами оргазма, и Вандер все же впечатывает его спиной и затылком в ближайшую стену. Большая горячая ладонь, накрывающая рот и нос, не дающая вдохнуть нормально, — именно то, чего так не хватало Силко этой ночью. Он кончает Вандеру на живот, еще несколько раз двигается, размазывая сперму, и наконец делает то, что не успел раньше — больно кусает руку. Вандер тихо смеется, целует место укуса на шее и утыкается лбом в стену, рядом с его гудящей головой. — Ну все, пусти, поставь меня, — с непонятно откуда взявшимся пылом протестует Силко, хотя хорошо знает, что на прямых ногах устоять не сможет. Вандер не отнимает рук, так и держит его, зажимая между стеной и собой, и Силко, успевший по обыкновению напрячься, расслабляется вновь. Позволяет себе отдаться послеоргазменной неге, закрывает глаза и кладет голову туда, где будет удобнее всего, на плечо Вандера. Уже проваливаясь в сон, Силко чувствует, как его укладывают на кровать и укрывают одеялом. Кажется, даже целуют — впервые в лоб. Вандер ложится следом и жмется грудью к его спине, обнимая одной рукой. — Я люблю тебя, — слышит Силко, но не может найти сил открыть рот и ответить. А ответить ему есть что. И он обязательно сделает это. Завтра.