Самая яркая звезда

      Над головой простиралось бескрайнее и такое таинственное звёздное небо. Оно интриговало, гипнотизировало своей глубиной и блеском призрачных звёзд. Но Сан Ву не видел в этом небе ничего необычного и такого захватывающего дух. Не видел он ни той романтики, о которой говорили одноклассницы, ни блаженного спокойствия. Да и не было в этом небе ничего кроме научного факта—земля совершает оборот. Но не прийти сюда, на эту нелепую детскую площадку он не мог, не мог отказаться, выбраться из дома в тайне от родителей, лишь для того чтобы посмотреть на звёзды. Ему бы сейчас и правда быть дома, лежать в постели, да на крайний случай книжку читать. Сейчас бы изучать новый материал, чтобы после всё доходчиво и понятно объяснить своему непутевому другу. Сейчас бы оправдывать мнение родителей и всех прочих о послушном и правильном сыне, как об эталоне и идеале.       Сейчас бы... Но он стоит здесь сейчас, ежась от прохладного ночного ветра, несмотря на кофту, одетую поверх футболки, слушая лёгкий шелест травы, пение сверчков и нарушая все правила и запреты. Самолично руша идеальный фасад скульптуры. Но стыда Сан Ву не испытывает, но и азарта от вылазки тоже в сердце его не было. Был покой только и всего. — Сан Ву, ну же, залезай ко мне, — Ки Хун весело болтал ногами на небольшой горке, явно больше не предназначенной для его возраста. Но это не мешало его другу забраться на неё и сидеть свесив ноги с другой стороны от самого спуска, ровно там же, где находился канат. — Ну же, чего ты ждёшь!       Голос у Ки Хуна громкий, звонкий и переливистый, так напоминающий звон колокольчиков. Голос его нежный, а ещё более важно, этот голос тут же разносится эхом по мрачной детской площадке, освещённой лишь парочкой фонарей. Эти фонари помогали видеть чужое счастливое лицо, такое же... Как и всегда, с яркой заразительной улыбкой. От этой улыбки Сан Ву и самому захотелось улыбнуться шире, так же поддаться беззаботному настрою товарища. Но он стоически держится, стараясь ни единым мускулом не показать, что он тоже испытывает веселье, что его самого переполняет счастье и восхищение. Но далеко не от звезд и мрачного неба. Небо всё ещё было неважным для него, более вторичным, ибо счастье это лишь Ки Хун мог поджечь, лишь его громкие лишённые такта слова, лишь его доверчивые взгляды и способность находить прекрасное во всём.       Ки Хун любил весь мир трепетно и нежно, находил ценность во всем, но звезды для него были всегда чем-то более особенным и таинственным, чем-то совсем уж запредельным. Больше плодом воображения и романтизации. Плодом нежности и страсти, которую испытывал только сам Ки Хун. И это всегда восхищало Сан Ву. Потому что его товарищ и одноклассник всегда мог находить прекрасное в чем-то. Будь это обычные полевые цветы, божья коровка прилипшая к щеке Сан Ву, полученная четвёрка по математике или просто солнечное утро. Да что уж говорить, даже дождь был бы встречен той же улыбкой и счастьем, теми же восхищенными глазами, отражающими в себе всю любовь. Особенно если учесть, что Сон Ки Хун всегда забывал чертов зонт. И так опрометчиво кидался вперёд в этот невыносимо тоскливый дождь, что чуть ли не силой приходилось оттаскивать, прикрывая своим зонтом, который, в отличие от некоторых, Сан Ву никогда не забывал. —Зануда! — всегда смеялся Ки Хун.       Всегда смеялся....       И устоять перед его смехом было действительно сложно.       Сан Ву, вздыхая, всё же поднимается по стареньким шатающимся ступенькам горки, мимолётно беспокоясь, как бы что-нибудь не сломалось под его уже давно не детским весом. И присаживается рядом, так же свесив ноги.       Ки Хун же довольно жмурится, незамысловато и даже, точно не думая, хватает его за руку, переплетая пальцы. А после вновь смотрит на звёздное яркое небо. — О, смотри, а вот и ковш малой Медведицы!       Тыкает пальцем, его глаза широко распахиваются. И в них, наверняка, читается пресловутое неисчерпаемое восхищение. Но Сан Ву на звезды не смотрит, не может оторвать глаз от друга. Даже не совсем понимая, почему ему всегда так хотелось смотреть на эти ласковые глаза, на этот мягкий профиль с чуть приоткрытыми от воодушевления губами. Возможно, всё потому, что они дружат с детства? А потому, всякая улыбка озорного и всегда оптимистичного Ки Хуна была и для него точно порывом свежего воздуха? Чем-то, что могло бы разбавить его серые одинаковые дни? Дни, полные учёбы, отрешённости от окружающих и вынужденного одиночества, в которое он сам себя загнал. — Разве это не красиво? — почти шёпотом говорит Ки Хун.       У Сан Ву сжимается сердце от его слов. Он, почему-то, в этот миг вспоминает все школьные годы, все пройденные этапы и все лица, сменяющиеся друг за другом... Кроме одного единственного неповторимого лица.       Он лишь вздыхает, наконец переводя взгляд на небо, старается не замечать онемевшие от холода руки, лишь крепче сжать чужую тонкую ладонь. Сан Ву смотрит на белые совершенно не поэтичные звёзды и не может понять, почему их все так восхваляют? Почему же это нечто, так вдохновляет художников и писателей, так романтизируют влюблённые парочки? Ведь разве в звёздах причина его разгорающейся с каждым мигом нежности? Разве звёзды виной тому, как сердце трепет стучит в груди, и как спокойно ему становится находящимся рядом с человеком, ставшим ему самым дорогим другом? Разве звёзды виноваты в том, что он испытывает счастье за все пройденные и прожитые рядом года?       Нет, это не вина звёзд, они здесь совершенно точно непричастны. А значит, и смысла в них нет. Потому что это просто момент единства, момент, когда под покровом ночи раскрывается нечто иное, невообразимое и скрытое от себя же. Раскрывается что-то, чего Сан Ву пока понять не может, да и не хочет понимать, в силу своего возраста. Ему просто спокойно.

***

      Даже будучи взрослыми, эта детская привычка никуда не уходит. Они всё так же смотрят на звезды вечерами, лишь с тем отличием, что теперь не приходиться выбираться из дома тайком. Теперь они оба взрослые, учатся в старшей школе. Теперь и Сан Ву более серьёзный. Он расцвел, как говорила его мама, и подшучивал Ки Хуну, глядя на то, как на очередной день святого Валентина ему присылают стопку валентинок. Эти валентинки он никогда не смотрел. Безразлично вертел в руках аккуратные открытки, не испытывая ни чувства признательности, ни трепета. Ничего. Ему были безразличны все эти бумажки... кроме одной, самой маленькой, вырезанной из цветной бумаги и склеенной криво, неумело даже, но зато с душой. В этой валентинке ничего нет примечательного, кроме обычного поздравления с маленькими корявыми инициалами в конце и глупой рожицей смайликом. Эти валентинки Ки Хун дарил ему всегда... И это своего рода тоже была традиция. Его личная традиция, смешная, нелепая, больше сделана шутки ради, но даже в каждой шутке был свой потаённый более глубокий смысл.       Ки Хун обычно всегда улыбался, шутливо хлопал его по плечу и нарочито обиженным тоном говорил: — Эй. С каждым годом у меня появляется всё больше и больше соперниц на сердце идеального Сан Ву, что мне с этим делать?!       Лишь Сан Ву, всё так же противился от этой мысли, всё так же недовольно закатывала глаза, шутливо пихал уже давно как заливающегося смехом друга. — Ну, что, я же любя! — плаксиво наигранно говорил Ки Хун обычно. Но смотрел из-под пушистых длинных ресниц так насмешливо и ласково, что Сан Ву лишь фыркал. — Я выброшу всё это. — Эй, за что ты так со мной! Я вообще-то от всего сердца тебе дарил, сам между прочим делал! Ты знаешь, сколько бумаги у меня ушло, чтобы склеить это оригами? И ты, значит, так бесцеремонно выбросишь все мои труды? Я право огорчен и ранен!       Друг ещё более показушно прикрывал глаза рукой, лишь губы подергивало от желания улыбнуться. И Сан Ву видел это, видел, как трясёт его от ещё одного порыва смеха, который сдержать всё сложнее, если не невозможно.       Это же Ки Хун, что никогда не может сидеть молча или не смеяться на всю улицу или вовсе на всю планету.       Это же Ки Хун... И не то чтобы Сан Ву не нравилось это всё. (Он просто не хотел признаваться себе в том, что ему нравятся каждая черта его друга, от его безумной глупой доброты и пацифичности, до слов невпопад, когда он пытался подружиться с кем-то ещё. Со стороны эти попытки выглядят так нелепо смешно, что удержать улыбку всё ещё не выходит... и Сан Ву никогда не признается Ки Хуну, что каждую его валентинку он хранил в отдельной коробочке, в то время как от остальных избавлялся бесспорно с той холодностью и жестокостью, что была присуща его натуре.)       Он не говорил всё это, потому что всё это для его холодного сердца, для его рассудительного ума и сознания что-то лишнее, вредящее. Что-то, чего он не должен был испытывать к другу детства. Но испытывал. Какое-то слишком нежное и родное чувство, сплетающееся узлом с душой, становясь его стержнем и решимостью для всех побед. Это нечто позволяло двигаться вперёд, не смотря ни на кого, лишь смотреть вперёд на удаляющуюся спину, лишь ловить взором чужую улыбку и слушать звонкий разносящийся по улицам голос. Следовать за кем-то, ... Как бы это ни было противно,.... Как бы он сам не противился этой мысли, что он может быть ведомым. Но с Ки Хуном все рамки приличия и самообладания рушились, стоит только оказаться рядом, ощутить тепло чужой души и её доброту. —Вау. Мне тоже кто-то валентинку прислал! Обычно это роскошь. И кому же я весь такой понравился? — Ки Хун тогда скорчил забавную рожицу, совершенно точно глупо моргая и с лица его не сходила улыбка, она лишь становилась ярче и ослепительнее.       Сан Ву покачал головой, безразлично пожимая плечами... А у самого на душе буря рвала и метала, волнение сковывало руки, а по коже бежали приятные мурашки.       Тогда он подумал, что никогда не признается в том, что эта единственная валентинка была от него. Никогда не признается в том, что на каждое заявление его друга о том, какой на самом деле Сан Ву идеальный и популярный как среди женского, так и среди мужского пола... Самым красивым для Сан Ву в это время всегда оставался Ки Хун.       Он не признается в этом никогда, так думает Сан Ву вновь, находясь на очередной вылазке. Лишь с тем различием, что теперь вместо детской площадки они поднимаются на крышу дома, что теперь под ногами не та большая пропасть горки, как казалось тогда, а реальная пропасть. В настоящий момент под ногами у них небольшая часть улицы, но над головой стабильно темное, всё ещё невыразительное небо. На этом небе пока нет ни звёзд, ни даже отблесков луны, но они несомненно точно скоро появятся, явятся себя миру своим тусклым более похожим на тень пятном. Эти пятна легко затмить чем-то иным. Эти пятна легко не замечать. Но Ки Хун любит смотреть на небо, в тот самый миг, когда небесные тела только проявляют себя, со временем становясь всё ярче и чётче. Он любит это так же сильно, как если бы они просто смотрели на яркое пылающее солнце, или вовсе в черноту с белыми яркими звездами.       Сейчас он может спокойно опереться о перила, ссутулиться и смотреть...       Смотреть, как Ки Хун ловко садится на перила, словно не боясь полететь вниз, словно раскрываясь перед объятьями смерти... Которая может наступить сразу же, стоит только чужому телу колыхнуться. Соскользнуть и пасть в пучину ночной мглы. У Сан Ву сердце всегда трепещет в этот миг, от страха сжимается, и думать о чертовом небе не выходит. Лишь хочется ударить по безмозглой голове приятеля и оттащить за шкирку его, поставив на землю. Ибо только тогда он может ощутить долгожданное спокойствие.       Но это же Сон Ки Хун. И он всегда умел рушить его образ идеального, постоянно спокойного человека. Каждый раз мог заставить ощущать что-то иное, такое, ранее никогда не свойственное ему ни с кем - либо. Только Сон Ки Хун мог заставить его ощущать себя по-настоящему живым, а не просто своеручно вылепленным образом...       Сан Ву всегда хотелось казаться идеалом, так было легче заводить знакомства, но не друзей. Его расчётливый ум и проницательные взгляды были полезны, но они отпугивали всех, кто когда-либо желал с ним познакомиться поближе. Даже эта стайка девиц, что постоянно шлют ему валентинки, не знали его натуру, видели лишь рассудительного взрослого человека, кого-то, кто может достичь успеха. Они видели лишь первую сторону медали. Но стоило кому-то познакомиться ближе, как всё это рушилось. Ибо кроме вечной холодной стены в Сан Ву нет ничего.       Лишь Сон Ки Хун оставался рядом, лишь он мог что-то разглядеть в нём. Что-то, что не мог видеть никто больше, даже сам Сан Ву.       Впрочем, это было обоюдно. Потому Сон Ки Хун тоже не мог посмотреть на себя со стороны, не мог видеть, как тянутся к нему люди, как его обезоруживающе добрые улыбки действовали на всех. Он не мог видеть, что многие из насмешек о том, что он идиот, не более чем скрытая зависть или нежность, которую испытывали все, включая учителей. Казалось бы, просто ненавидеть Ки Хуна не получается, нельзя его ненавидеть. Потому что на любое ругательное он пожмет плечами, нахмурится, громко возмутится, что так говорить невежливо, потому что на любую даже самую оскорбительную шутку в его адрес он посмеется искренне... Что часто сбивало всех с толку. Потому что это... Это просто Сон Ки Хун, в котором энергии и света больше, чем в самом солнце. В котором жизнь льется через край. Если он не является самим ее началом, ее посланником. Это Сон Ки Хун, которому просто достаточно быть рядом.       Сан Ву выдыхает, вновь смотря на то, как его друг поднял голову наверх, смотря в небо. Как его кудри легко трепещут, мягко касаются щёк. Он смотрит сбоку на ласковую улыбку и думает о том, что смотреть на Ки Хуна приятно всегда. В любое время суток его образ иной. В ночной темноте лицо Ки Хуна становится таинственным, нежным, оно излучает свет, невидимый обычному взгляду. Но видимый Сан Ву. Когда же на небо выходит солнце, то его лучи играются зайчиками на чужой коже, делая её более золотистой и сияющей. Солнце блестит и на пышных ресницах, в чужих глазах и на губах.       Поэтому на Ки Хуна всегда было приятно смотреть. Когда тот нервничал из-за того, что опять не мог понять физику и математику, когда он нелепо краснел, стоит ему сделать комплимент, а после улыбается добродушной улыбкой. Любопытно видеть на всегда жизнерадостном лице толику грусти и раздражения, что больше похоже на мимолетную тень, прошедшую по небу, но вскоре не оставив после себя ни следа, лишь всё тоже ясное чистое небо. Было приятно видеть, как он готовит на его маленькой кухне в такой же маленькой квартирке гречку, как напевает в это время песни и дергается в такт невидимой музыке. Это всё грело его душу и та забота, которой одаривал его Ки Хун, была самым дорогим и самым невозможным в его жизни.       Ки Хун ахает, покачивается на перилах, слишком залюбовавшийся на небо, и Сан Ву успевает лишь вздохнуть, прежде чем рывком схватить его за локоть и буквально стащить на крышу. Они падают оба, не удерживая равновесие. Сан Ву успевает прижать к себе друга так, чтобы не дай бог не стукнулся он головой о твердый бетон. И хотел было разразиться проклятьями, прочитать очередную нотацию о том, что нельзя было сидеть на краю, нельзя быть таким безбожно невнимательным и инфантильным. Хотел было сказать, как сердце его в тот краткий миг забилось в страхе, да так, что до сих пор быстро стучит, остановится не может, потому что перед глазами мелькают надуманные картинки... Что если бы не успел, что если бы опоздал? Что если бы?....       Но сказать обо всём этом не успевает. Потому что тишину крыши разрезает чужой громкий безудержный смех. Ки Хун поднимает голову от его плеча, он не может видеть тонкие дорожки слёз, лишь распыляющийся силуэт лица, и всё потому что очки отлетели куда-то в сторону, да и наступающая ночная мгла тоже не помогает, напротив, ещё больше размывает черты, поглощает. Но зато он может ощутить, как горячие солёные капли капают ему на лицо, тут же обжигая. Но это не слёзы истерики, не слёзы испуга, а обычный смех.       Сан Ву лишь может выдохнуть, сейчас так хотелось сжать переносицу между пальцев и ткнуть в чужую грудь, обвиняя в его преждевременном сердечном приступе и седине. А ведь даже ещё школу не закончил, не отучился в университете, не устроился на хорошо оплачиваемую работу. Какой сердечный приступ, какая седина? Но с Ки Хуном всё было возможно, стоит к этому привыкнуть. Да вот не получается, всегда умудряется удивить, выбить почву из-под ног и перевернуть мир вверх тормашками. И к этому тоже невозможно привыкнуть, как бы Сан Ву не пытался. А ведь и не скажешь, что этот чудик может быть таким... Обезоруживающим, удивительным и неожиданным человеком.       Он все еще помнил, как они однажды со школой ходили в поход. И в нем же потеряли Ки Хуна, а тот просто засмотрелся на бабочку. Только вот его невинные удивленные глаза, когда они наконец нашли его, не помогли Сан Ву ощутить то самое облегчение. Лишь громко колотящееся, словно безумное, сердце, лишь то, как в горле пересохло от страха лютого и острого. Тогда он напоминал окружающим безумца, человека, что мог потерять нечто важное в своей жизни. Тогда Сан Ву к этим словам отнесся насмешливо, но они глубоко засели в его душу, обнажая нечто потаенное и скрытое.       И теперь... Теперь этот балбес смеет так громко смеяться, когда вот совсем недавно был на волоске от смерти?       Сердце у него точно не выдержит всего этого потрясения. ... Возможно, поэтому он пользуется случаем.... Верно, всё потому что он ударился о бетон головой, да именно. Всё потому что разум кажется таким тяжёлым и мутным, а глаза всё ещё были застланы страхом. И вот почему его руки так сильно дрожали.... Вот почему он сослепу находит чужие мягкие, чуть пухлые губы, прижимается к ним в лёгком поцелуе, прикосновение, ощущая мимолётный жар, волнующий, странный. Ощущая, как руки чужие мелко вздрагивают у него на груди. Но это не важно, не важнее того, что он наконец целует эти губы... Всегда манящие, дразнящие его, это забавной, солнечной улыбкой.       Сан Ву не успевает подумать о том, что это "Наконец-то" выглядит слишком странно, слишком... Так словно он ждал этого одного единственного мига множество лет.       Хотя может быть, так оно и было, может быть так оно и было, потому что они росли вместе, потому что Ки Хун стал для него лучшим другом, тем человеком, который смог понять его, принять таким, какой он есть, потому что только его веселый нрав мог разбавить его тихую угрюмую сдержанность, только его улыбки были так близки к сердцу. ... Всё потому, что они были неповторимы, легкие словно ветер, неуловимые, точно тонкий мазок на картине, придающий всего лишь блик в глазах, но являющейся по сути своему значительной деталью, придающий такую необходимую живость в картине.       Ки Хун тоже был его деталью жизни.       Его сердце переполняет легкий нежный трепет, этот трепет возрастает, особенно тогда, когда они отстраняются друг от друга, смотрят в глаза, дыша в унисон. ... Одним воздухом.       Рука у Сан Ву дрожит, когда он мягко касается чужой нежной щеки, дрожит его душа, когда Ки Хун дергается, ... На миг сердце его замирает от испуга, волнения и заранее готовясь быть пораженным болезненным отказом.       Но ничего этого не происходит, его друг... А друг ли теперь? Лишь ласково улыбается, что заметно из-за света тусклого фонаря. Неподалеку. Его лицо в чьих тёмных глазах читается нежность. Легко наклоняется ближе, клюет губами куда-то в подбородок, а после смущённо шкодливо даже, отводит взгляд в сторону. — Пойдем. Нечего лежать на холодной крыше, — и поднимается, протягивая ему руку.       Сан Ву принимает эту руку крепко сжимая. И только тогда замечает, как позади Ки Хуна звезды загораются ещё сильнее. Ярче. Как полная луна выходит наконец в центр этого мрачного неба.       Но он не может не подумать, что самая яркая звезда находится здесь, рядом. Он держит её за горячую пламенную руку, пытается углядеть сослепу, а может быть, потому что небо совсем потемнело, чужое выражение лица, но не видит ничего, кроме очертаний улыбки. Но это не важно. Главное то, что он может ощущать чужие чувства. Без слов понимать их и лелеять.       Главное, что сейчас сердце его переполняет всё тот же трепет и облегчение от взаимности.       Главное... Что вообще существует это сейчас.       И даже то самое звёздное небо, которое обычно он нелюбил, кажется не таким тусклым. Не таким безликим. Кажется, в этот миг он чуточку полюбил его больше.

***

      Теперь же много лет спустя ночи становятся длиннее, безрадостнее в своей пустоте и одиночестве. Ночи становятся холоднее, только вот Сан Ву больше не кутается в тёплые свитера, не надевает поверх кофту...теперь он и вовсе не берёт с собой дополнительную кофту на улицу, только для того чтобы накинуть её на плечи Ки Хуна, потому что этот балбес вновь выбежал из дома лишь в футболке и штанах. И ведь всегда было удивительно как тот не простужался? Теперь ночи без Ки Хуна тянутся слишком медленно и долго.       И теперь ему не приходится выходить на улицу ночами... и всё потому что в какой-то момент всё оборвалось. Вся их школьная связь, всё их детство теперь не более чем воспоминания, которые он прокручивает в голове каждый вечер, не в силах себе отказать в столь малом, но значимом.       Теперь же, много лет спустя он выходит на балкон в футболке и в штанах, смотрит на всё ещё тусклое звёздное небо и вновь не понимает, чем оно так нравится всем людям, чем это небо так нравилось его лучшему другу и по совместительству первой самой крепкой любви?... Любви, что до сих пор греет сердце от воспоминания, любви, что на кончиках пальцев скапливается сладкой дрожью, а в сердце болезненным узлом, потому что дотронуться до мягкой кожи щеки больше невозможно и губ теперь не коснуться в мягком невинном поцелуе бабочке, таком до одури подростковом, нелепом, но таком трепетном и нежном. Настолько, что всякий раз сердце замирало в груди, дрожь бежала по телу, а сердце наполнялось теплом великим, могучим. Теплом... Что больше он не может испытать.       Теперь Сан Ву смотрит на чёрное небо с призрачными мёртвыми звёздами, стоя на балконе и куря сигарету, потому что нервы сдали уже давно, а горечь дыма способна привести мысли и чувства в порядок, отравить всю тоску и нежность, что были когда-то, заставить все воспоминания стать такими же горькими и ядовитыми. А самое главное обжигающе болезненными, как фитиль бычка, когда прижигаешь его к коже, оставляя маленькое уродливое пятно ожог, как напоминание о совершенных ошибках, о том что он потерял.       Во всём виноват он. Конечно, если бы Сан Ву не стремился к большему, если бы не уехал учиться в университет, самый престижный и такой далёкий... Если бы хотя бы находил время поговорить, сказать, что он в порядке, не заставлять переживать о нём. Если бы не думал так самоуверенно и самолюбиво, что любовь может жить годами, особенно такая любовь на расстояние. Любовь на расстоянии шутка, придуманная людьми, ибо со временем границы размываются, общее становится более коротким, более редким, пока и вовсе не исчезает без следа, оставляя после себя не более чем тень прошлого и холод.       Должно быть и любовь у Сан Ву тоже была такая же холодная и отстраненная. Но другой он подарить не может. Не теперь, когда стал взрослее, и не тогда, когда был подростком. Но тогда было легче выражать свои чувства, короткими ласковыми поцелуями, переплетением пальцев в невинном жесте, мягкими взглядами и редкими улыбками. Теперь, спустя пару лет сердце его очерствело. Он ощущает лишь привычный холод, как ощущал всегда, когда был один.       Если бы их разговоры были дольше, нежели пару слов, если бы он не был так занят учёбой и новым странным непохожим на его родной дом миром... Ничего не было бы. Возможно, и не было бы того самого несчастного звонка, после которого горечь стала в сто раз больше. Она ядом растекалась по рту и в мыслях, пожигала нутро, заставляла задыхаться от душного запаха гари. Бежать бы далеко, чтобы не вдыхать дым, но он стоял как прикованный и слушал. Слушал, как чужой, до боли спокойный голос, так несвойственно его другу говорит: — Через неделю я женюсь, хотел пригласить тебя быть моим свидетелем... Я надеюсь, не сильно тебе отвлеку этим? Но ты не подумай, я всё пойму, если ты не приедешь... Просто хотелось разделить этот момент с тобой... Своим ...лучшим другом. — Я буду там.       Только и смог вымолвить он, холодно и остраненно. А у самого сердце кровью обливалось, слушая тяжёлый горький смех с другого конца телефона. Этот разговор разбил сердце не только ему, Сан Ву знал это. Он наяву резал рану, заставлял мучиться от боли, но иного выбора не было, кроме как терпеть. Они терпели вдвоём эту боль, но даже от этого знания легче не становилось, потому что уверенности в нём не было никакой. Всё же столько лет прошло в ожиданиях, столько... молчания с его стороны было.       Только вот не мог он отделаться от мыслей, что нужно было сказать, что не бросал он его никогда, что мысли постоянно к Ки Хуну возвращались, навязчивыми осами вписывались в сознание. Что любил его до сих пор, просто думал, что не время... Просто думал, что так будет лучше... Просто забыл на миг о том, что кто-то кроме его родной матери ждал его, вот так вот погрузился в новую рутину, с новыми знакомыми.       Возможно, он сам виноват во всем, а может просто не любил так сильно, чтобы вспомнить о ком-то столь важном для его сердца. Не любил... Но если бы не любил, почему же теперь эти слова о женитьбе так ранят? Почему же руки дрожали, а дыхание спирает?       Почему же теперь... Много лет спустя... Он вспоминает этот момент с болью, с ненавистью и отвращением к себе.       Но прошлое давно пора отпустить. Это факт, знакомый, логичный до безобразия и прямой. В его жизни не должно было быть хаоса и чужих инородных линий, не должно было быть ярких цветов и пятен, лишь строгий расчет.       Он сам вбил себе это в голову, а теперь расплачивается, стоя на балконе и куря очередную сигарету, не ощущая ни толики любви к чертовому звездному небу. Лишь горечь, что обжигала губы, лишь те же разбитые воспоминания о солнечных улыбках, о том, как часто его друг звал его пообедать к себе домой, о том, как его мама была более ласкова к нему, чем родная.       Но теперь всё в прошлом, у Ки Хуна давно есть жена, а у него долгожданная работа, которая более не приносит удовольствия. Рутина, так желанная раньше, теперь кажется слишком серой и невзрачной, неинтересной.       Но с этим можно справиться, он сможет. Всё же взрослая жизнь не подразумевает наивности и мечтаний, она подразумевает последовательность и серьезность, факт того, что ты больше не можешь потакать своим желаниям так свободно и легко. Теперь со всем нужно мириться, с чувствами особенно. Приходится заталкивать всё ненужное назад, запирать рвущиеся эмоции, перекраивать себя самого... Только вот если раньше это было легко и просто, почему же сейчас получается с трудом?       Но он справится... так же как смог уехать тогда. Не сожалея и не скучая.       Лишь в тайне он проклинает себя за свою холодность ко всем людям, особенно к самым дорогим. Лишь в тайне он ненавидит тот самый день разлуки, потому что до сих пор помнит те ласковые объятия Ки Хуна, его тёплые искристые глаза и слова гордые за него, нежные и любящие: —Покажи им всем, кто такой на самом деле Сан Ву. Порви их! Да!       Но Сан Ву это просто надуманный идеал, выстроенный родителями и собой. Сан Ву не более чем замёрзшее озеро с толстой коркой мутного льда и покровом снега.       Сан Ву—всегда об ошибках, о неумении принимать свои чувства. Неумение отпускать и ценить то, что имел.       Тогда он уехал с предвкушением новой жизни, с уверенностью того, что добьётся чего-то большего, с чувством значимости, но никак не с любовью.       Все эти годы тоска жила в его сердце, но она была не столь яркой, скорее лёгкой, как аромат выпечки по утрам, как лёгкий смех и постоянная суета рядом, как доверительный шепот.       В сознании он всегда будет помнить свадьбу своего лучшего друга, первую самую крепкую любовь и просто лучшего человека. И ту боль, что он испытал, стоя рядом.       Но это уже далеко в прошлом.       И так, наверное, лучше.

***

      Небо мрачное с отблеском фиолетового и серого. Боль разливается по телу агонией, ясной, жгучей. Боль перехватывает грудную клетку, ранит в самое сердце, точно колом. Дыхание давно сперто, но он все еще может двигаться, несмотря на проливной дождь, на эти тяжелые неподъемные тучи.       Теперь они вдвоём, уставшие, измотанные. С горящими родством сердцами, что вновь соединили невидимой алой нитью. Но это всё было в прошлом, это всё не должно было вспыхнуть с новой силой, стоило Сан Ву увидеть Ки Хуна здесь... Здесь, где его не должно было быть, на этих чертовых смертельных играх. Он не должен был сейчас стоять на другом конце поля игры, не должен был тоже дышать так же тяжело и смотреть, широко распахнув глаза, на него. Он должен был уйти, уйти ещё тогда, когда была возможность в тот первый единственный раз. Но не ушёл, вернулся, вновь принял участие во всём этом безумии. И Сан Ву ненавидел каждую секунду его пребывания здесь, каждую свою мысль, сжимающуюся от страха и беспокойства за чужую жизнь, а уже после за свою. И об этих беззаботных улыбках, неугасающих в самых сложных ситуациях, манящих его душу лишь сильнее. Смотреть на них было невыносимо.       Но вот он Ки Хун, пытающийся собраться, пытающийся подойти ближе. Ки Хун, которого он не видел двадцать лет, но любил всегда. Как бы не хотелось это признавать, как бы он не бежал от этих чувств. Как бы не закрывался в себе, лелея наивные детские воспоминания. Потому что только после он понял, что никого больше так не мог полюбить. Никто больше не смог стать ему ни близким другом, ни любовником. К сожалению, понимает он это слишком поздно, слишком поздно позволяет себе чувствовать, а не прикрываться стальной маской расчёта и амбиций. Но теперь это ничто не важно.       Его руки дрожат от холода и страха, но не за себя. В первый раз кажется, не за себя. Хотя было ли это так? Разве не переживал он за своего старого друга и первую любовь всё это время, игра за игрой, надеясь, что он выживет?       И вот теперь они вдвоём на поле, залитом дождём, на огромном игровом поле, над которым простёрлось чёрное пасмурное небо. Теперь в этом небе нет звёзд, привычных и почти родных, как будто Сан Ву ненавидел их. Как будто не пытался забыть их. Он поднимается неспешно, делает шатающийся шаг, его руки дрожат, когда он хватает Ки Хуна за локоть, смотрит пронзительно в залитые бескрайней болью глаза. В этих глазах читается сразу и паника безумная, всепоглощающая, и смирение с участью своей, потому не способен убить Сон Ки Хун. И он это знает как никогда. — Почему всё сложилось так... Я не смогу. Не смогу. И не хочу вредить тебе, — голос у Ки Хуна дрожит, он сам дрожит как осиновый лист. И боль в его голосе разбивает Сан Ву, на живую вскрывает каждую старательно зашитую рану.              Всё-таки Сон Ки Хун всегда был слишком добрым человеком, всегда был пацифистом до мозга костей. Всегда пытался решить проблемы мирным путём и в редких случаях прибегал к дракам. Сон Ки Хун был для всех людей несомненно недалеким человеком, но Сан Ву видел в нём нечто большее, нечто более ценное и сияющее.       Потому что Сон Ки Хун был всё ещё лучшим другом, лучшим любовником и лучшим человеком, которого можно было бы встретить.       И теперь он здесь...       Теперь их чёрная, почти намаслившаяся похоронная одежда липнет к телу от дождя, теперь по чужим щекам течёт не просто вода, но и слезы. И по его щекам текут тоже слезы.       Ему бы хотелось выбраться отсюда, ему бы хотелось не совершать всех ошибок, что были ранее, но жизнь жестокая стерва. Пора было уже это понять. Но он никогда не был лучше. Всё ещё чёрствый ублюдок — вот он кто.       Он дышит загнанно, наклоняется ближе и припадает потрескавшимися мокрыми губами к чужим губам в таком же нежном подростковом поцелуе, лишённым пошлости и той страсти, что принято показывать. Этот поцелуй иной, он возвращает его в то детство, в ту юность, когда они целовались под школьной лестницей, когда легко и незаметно переплетались пальцы рук, боясь, что их заметят другие люди, но так неспособные были противостоять рвущейся наружу нежности. Он любил их вечерние посиделки на крышах домов, в парках и на детских площадках. Каждую из них. Не потому что любил звёздное небо, а потому что был слаб перед чужой просьбой, слаб перед загорающимися нежностью и восторгом глазами. Слаб... И сейчас он слаб, как никогда. Потому что иного выбора нет.       Сан Ву прижимается лбом к лбу Ки Хуна. Дышит тяжело, его губы покалывает от поцелуя, а в душе разгорается жар. Он ощущает себя болезненно счастливым. Ему хочется сказать о своих колеблющихся внутри чувствах, разгорающихся, терзающих его. Ему хочется вновь прижаться губами к чужим губам, и в перерывах между поцелуями шептать слова любви, всё то, что он не говорил никогда.       Но Сан Ву ничего не говорит, ни теперь, когда слова не нужны, они попусту не имеют смысла. Но имели бы смысл много лет назад. Груз несказанности давит на плечи сильнее всех прочих чувств, сильнее собственной гордости и страха. Сейчас же эти слова о любви лишь причинят боль, а он не хотел бы... Не после того, что собирается сделать. —Пожалуйста, позаботься о моей матери, — шепчет он, вырывая из дрожащих рук нож. Мысленно проклиная всех этих богатых ублюдков и самого себя за все ошибки, за ту боль, что он видит, когда со всей оставшейся силой отталкивает разомлевшего и дезориентированного недавний нежностью Ки Хуна прочь, а после вонзает ножи в собственное горло, медленно опускаясь на холодную мокрую землю.       Ему не больно, не так больно, как от оглушительного крика пространство, не так больно от ощущения дрожащих рук на голове, от вида слез и крика его первой вечной любви. Не так больно... просто потому, что если кто и должен был выжить из них двоих, так это Сон Ки Хун. Никто более.       Он проклинает это чертово правило об одном единственном победителе, проклинает правило о невозможности отказаться от игр больше, он проклинает весь мир и проклинает всё ещё себя больше прочих.       Он пытается разомкнуть онемевшие от холода губы, выдавить что-то ещё. Но единственное, что получается, болезненное: —Живи...       Последнее, что Сан Ву видит, это самую яркую звезду, горящую золотым светом. Эта звезда обжигает его кожу своими руками, кричит и горько рыдает. И она затмевает всё это проклятое звёздное небо. Ему хочется коснуться её сияния, обжечь руки, но всё ещё продолжает прижимать их, до тех пор пока кожа не истлеет.       И так было всегда.       Остальные звезды Сан Ву никогда не интересовали, просто потому что рядом был Сон Ки Хун — самая яркая и пленительная звезда.       Он закрывает глаза с надеждой о том, что его любовь когда-нибудь будет счастливой, без него. С надеждой о том, что свет её не угаснет.       Но он сделал всё, что смог. Жаль, что слишком поздно.