38. Ход королевы.
14 февраля 2026 г., 19:45
Примечания:
Эстетика главы: https://t.me/arinonair/522
***
Во сне Алиса вела меня за собой, и мы прыгали с одной клетки на другую. Шалтай-болтай коверкал слова и их смысл, а когда мы почти подобрались к концу шахматной доски, Чёрная королева не хотела нас пускать, пытаясь устроить глупый экзамен. Говорила, что если его не сдашь, не бывать тебе королевой. Но мы-то знали, что всё это просто россказни. Перед тем как перепрыгнуть последний ручеёк, мы с Алисой махали платочками вслед Белому Рыцарю, который то и дело падал со своего Белого коня вниз головой. Такой он был забавный: и рыцарь, и конь. А Алиса добрая, звала меня в Страну чудес. Зачем я проснулась? Глаза открывать не хочу — жмурюсь только сильнее. Дурацкое солнце нагревает лицо, и щёки краснеют. Я ёрзаю на постели и накрываюсь одеялом с головой. Ненавижу лежать с закрытыми глазами, но если я их открою — Алиса растает, как мороженое. Мадам будет в ярости, если узнает, что я опять его ела. Что-то шебуршится рядом, и моя майка оказывается задрана до самой шеи. Свет слепит, а я пятернёй бью справа по кровати, но там уже пусто. — Ага! Я всё увидел! — у моего принца очень писклявый голос, Мадам часто называет его крысой. Но он не может быть крысой: их я ненавижу, а его люблю. Почти всегда. — Хватит так делать! Это не смешно! — стыдно и обидно. Я одергиваю майку вниз, а щеки теперь горят ещё ярче. — А мне смешно. У тебя толстая грудь, принцесса! — хохочет мой принц и кидает в меня плюшевым единорогом. Кончик рога попадает прямо в глаз. Больно жутко, хочется разреветься, но Мадам запрещает плакать. Плакать нельзя даже во время Круцио. Зато можно кричать. Мадам любит, когда я кричу. — Потому что я девочка! — сажусь и прижимаю колени к груди, тру глаза, шмыгая носом. Мне три дня осталось, а потом опять в Склеп, — Ты дурак! — Эй, ну ты что, обиделась? — мой принц присаживается на край кровати и гладит по ладошке. — Зачем ты так? Я же с тебя штаны не срываю, — глаза щиплет солью. Нельзя плакать. Нельзя! Нельзя! За такое порят, — Мне твоя палка иногда в ногу упирается, но я же не смеюсь. — А это совсем не смешно, — мой принц дёргает меня за руку и тянет на себя. Ему нравится распутывать мои кудряшки, пока я лежу у него на коленках, — Это значит, что я становлюсь мужчиной. Мама так говорит, — он тянет пальцами за особо запутанную прядку, и я еложу на месте, но продолжаю послушно лежать. Это нисколечко не больно. Больно будет через три дня. Пожалуйста, пусть будут розги, а не плеть. Когда кровь за ночь присыхает к простыни, очень больно вставать на занятия. — Тебе надо уйти, Эв. Твоя мама разозлится, — у него единорожки глаз такие голубющие, на небо похожи. А ещё на моё платье с новогоднего бала. После него Мадам обвинила меня в том, что этот цвет мне не идёт. Губу ещё разбила до крови, а я потом долго сидела в клетке. Красный идеально подходит к голубому, поняла я, в свете огонька Люмоса рассматривая алые капли на ситцевой юбке. — Что здесь происходит? — Мадам Розье появилась, как из воздуха. Лицо у неё бледное и какое-то кривое стало. Я люблю зелёные глаза мадам Розье, они на мох похожи. Мох мягкий и тёплый, — Вы что, опять спали вместе?! — когда мадам Розье взмахивает руками, она напоминает мне аиста. Белого такого. Из энциклопедии я узнала, что аисты вьют гнезда. Рядом с Эвом и его мамой, я чувствую себя как в гнезде. Эван вскакивает на ноги, а я закутываюсь в одеяло. Оно накрахмаленное, сухое и пахнет свежестью. В Склепе моя постель обычно влажная от пота или крови. Или от всего сразу. — Мамочка… — мой принц всегда перед ней пугается. Я не боюсь мадам Розье. Она меня обнимает и гладит по волосам. Разве так делают плохие люди? — Я вам запретила! — крик у неё не такой, как у Горгонеи. Крик Горгонеи похож на скрипящие ворота на въезде в поместье Медоуз. Крик мадам Розье звучит ручейком. Тем самым, который мы перепрыгивали с Алисой во сне, — Эван Розье, где твоя рубашка? Эдильфрида, почему ты без штанов? — Мам, нам просто стало жарко ночью, — Эв таращится в пол и заламывает руки. — Жарко? У мадам Розье всегда очень красивые халаты: шёлково-блестящие. Когда я вырасту, то тоже буду такие носить, с розочками и бабочками. А ещё сама выберу себе духи. Горгонея мажет меня на приёмы каким-то маслом. Запах у него такой сладкий, что хочется заткнуть нос. Я не понимаю, почему мадам Розье начала ругать нас и запрещать спать вместе. Плохие сны снятся мне постоянно, но когда Эван ложится рядом и обнимает, кошмаров становится чуточку меньше. Так было всегда. Кошмары скользкие, как слизняки в саду Медоуз-Мэнора. Кошмары серо-зеленые и липкие. Обычно мне снится железный сверкающий меч и отрубленная голова мамы. Потом приходит чёрный человек и трогает за плечи. У него ледяные пальцы-прутики и змеиная улыбка. Чёрный человек берёт меня за руку и уводит в подземелья; раздевает и кладёт на каменный стол. После этого я просыпаюсь в холодном поту. — Эдильфрида, я к тебе обращаюсь, — строго произносит мадам Андрэа, но когда понимает, что я снова ушла в себя, смягчается. — Я хочу спать. Нормально спать, а без Эва не выходит, — слеза-предательница катится по щеке. Так стекает кровь с моих кинжалов во время тренировок. — Инфанта, но я ведь даю тебе зелье, — матрас рядом продавливается. Мадам Розье приобнимает меня за плечи и оставляет поцелуй на макушке. — Оно не помогает. Больше не помогает, — я опять шмыгаю носом и прячу лицо в ладонях. Нельзя плакать. Нельзя! Нельзя! Когда нужно остановить слёзы, я зову «Ничего». «Ничего» чёрный, как клякса от чернил, пушистый и колючий. «Ничего» обнимает меня, и внутри становится пусто. Я также себя чувствую, когда пью горячую воду на пустой желудок. Если меня держат в подвале больше двух дней, Вонючка мне её приносит. Всегда в грязной кружке с разводами. Привкус у такой воды земляной, будто я из лужи лакаю, как котёнок. Моргана ненавидит кошек. Три недели назад я зарезала и выпотрошила одну, чтобы Моргана порадовалась. Горгонея сняла это на колдокамеру и заставляет смотреть перед сном. Эван очень любит животных, мне страшно ему такое рассказывать. — Эффи, моя хорошая, что такое? — голос-ручеёк мадам Розье нежный. Я реву во весь голос. Сегодня «Ничего» не захотел приходить. Я бы сама к себе не пришла. Бабушка и дедушка обещали подарить мне чёрного котёнка, о котором я мечтала. Они умерли, а Горгонея сказала, что мечтают только слабаки. Шея у мадам Розье тёплая, вкусно пахнет розами. Не вижу, но слышу, как Эван громко топает, куда-то убегая. Сил открыть глаза совсем нет. Мне хочется закрыть их навсегда. — Я так больше не могу, — это я сказала? На мой голос совсем не похоже. Это не я, а Шалтай-болтай коверкает слова! В Медоуз-Мэноре никогда, ни при каких обстоятельствах, нельзя говорить «не могу». Не можешь сам, значит заставят. — Принцесса, смотри! Это подарок на День рождения! — Эван писклявит. Я не смотрю. Я просто хочу запомнить запах роз. — Инфанта, взгляни же. Тебе понравится, — ненавижу солнце, но, если бы вместо него на небе сияла тёплая улыбка мадам Розье, я бы его полюбила. Нельзя плакать. Нельзя вести себя как слабачка. Надо собраться. Соберись, мерзкая тварь! Мадам Андрэа шарахается, когда я с размаху стукаю себе кулаком по виску. Горгонея так делает, если я плохо вывожу прописи или неудачно колдую. В ушах звенит, но слёзы отступают сразу. Эван застыл с лицом мертвеца. Кажется, он сейчас заревёт. У него в руке зажата вешалка: голубое платье с рукавами-фонариками и белым передничком болтается в воздухе. — Инфанта, мы хотели день в день, но у портного сова захворала. Пока искал другую… Я больше не слышу ничего вокруг, только платье вижу. Такое же, как у Алисы с картинки из книжки. В другой руке Эв сжимает чёрный ободочек с бантиком. Не понимаю, как успела переодеться. Мне впервые в жизни нравится смотреть на своё отражение. На удачу касаюсь пальчиком зеркала, но оно не хочет пускать меня в Зазеркалье. Наверное, я ещё не готова. На весь особняк пахнет миндальными круассанами, а я, под руку с Эвом, вприпрыжку несусь в столовую. Белый передничек сползает в сторону, а полосатые колготки комкаются вниз — велики. Плевать! Теперь я — Алиса. Мой принц рядом, а мам…мадам Розье идёт следом. Это ли не самая настоящая Страна чудес? Мы перепрыгиваем сразу через три ступеньки и лестница кончается. В шахматах так могла бы ходить только королева: королева ходит, куда хочет. Но я не королева. Я пешка. Запах круассанов плесневеет. В столовой сидит Горгонея, а за её спиной сгорбленной горгульей застыла Моргана. Я оборачиваюсь на мадам Розье, а она белая, как молоко. — Тебе пора домой, чудовище, — голос мадам Медоуз впивается в меня ледяными иголками, — Даю минуту проститься. У меня всегда есть только одна минутка, чтобы попрощаться. Каждый раз я прощаюсь так, будто мы больше никогда не увидимся. — Мадам Медоуз, Эдильфрида должна отправиться домой лишь через три дня, — я больше не вижу их страшные морщинистые морды, только подол халата мадам Андрэи перед носом. — Девочка моя, даже не пытайся, — стук каблуков. Я выглядываю из укрытия и тут же умоляю «Ничего» поскорее прийти. Только бы не зареветь опять, — Хочешь, чтобы твой сын остался сиротой? Мы с Морганой его воспитаем, не переживай. — Ещё три дня, вы обещали. — Мо́ри, возьми девку, — у Морганы в руке кожаный поводок. Внутри ошейника маленькие иголки. Когда я не хочу куда-то идти, они нацепляют его на мою шею и тащат. — Не трогайте её! Эффи! — мадам Андрэа кричит моё имя. Потом орёт от боли, когда кончик кинжала входит ей в грудь. — Хватит! Хватит! Я иду домой, только не трогайте её! — «Ничего» вернулся. Он обнимает за плечи и падает в живот тяжёлым комом. Мадам Розье верещит, когда кончик кинжала, причмокивая, выходит из кожи. Рана поверхностная, но вырез шёлкового халата мамы пропитывается кровью. Эван рыдает в углу столовой. Мы с «Ничего», взявшись за руки, таращимся перед собой. Летучий порох щиплет ноздри. Коленки больно режет каменный пол Медоуз-Мэнора. Дом, милый дом. Обещаю, однажды я сожгу его и станцую на пепелище. Горгонея пинком заставляет меня подняться. — Взрослая кобыла, а каминной сетью так и не научилась пользоваться, — она каждый день ругает меня за неуклюжесть. Странно, но когда я оказываюсь в поместье Розье, то из камина вылетаю, будто на крыльях. Сегодня Моргана решила посадить меня на поводок просто так, хотя я согласна идти сама. Мы спускаемся на первый уровень подземелий. Я озираюсь по сторонам и сжимаю в руке палочку, припрятанную в складках платья. Мастер Хгар может быть где угодно: прятаться за очередным поворотом, сторожить тенью в углу. Иногда мне кажется, что он умеет ползать по стенам и потолку, как паук. Факелов здесь почти нет, очень холодно и сыро. Когда я была маленькая, то боялась катакомб особняка до истерики, но с годами они стали приветливей. Если тебя бросают в темницу, значит несколько дней точно не будут трогать. Свою клетку я считаю даже уютной: там тихо, можно отдохнуть на продавленном матрасе в углу. Просто лежать и ничего не делать целыми днями: без тренировок, учителей, унижений и криков Мадам. В восемь я научилась колдовать огонёк Люмоса без палочки. Он маленький, но его света хватает, чтобы осмотреться. На каменном потолке темницы много трещинок и, если долго глядеть не моргая, они начинают складываться в картинки, а иногда даже двигаться. Меня заводят в Пыточную. Так я называю огромную комнату в подземельях. Она почти пустая: здесь есть только пара железных рыцарей, сжимающих в руке по факелу, и бархатное кресло на пьедестале. Значит, сегодня я не поем. Живот жалобно урчит, а от воспоминаний о миндальных круассанах, которые так и не удалось попробовать утром, обидно. — Что за тряпки ты на себя нацепила, чудовище? — Моргана дёргает за поводок, и я опять падаю на колени. Ошейник на шее колит кожу иголками. — Андрэа опять тебя откормила. Разжирела, как свинья, — я ощущаю на спине прикосновение железа и готовлюсь кричать, но случается другое. Горгонея проводит по коже чем-то закруглённым, и я чувствую, как ветерок обдаёт выступающие позвонки, — Она это делает, чтобы ты уродливая стала и никому из женихов не понравилась, а ты ведёшься, как кобыла на сахар. — Не надо обижать лошадей такими сравнениями, Горгона. Они хотя бы полезные, а эта… «Ничего» исчезает вместе с первым всхлипом. Горгонея разрезала моё платье Алисы и порвала полосатые колготки своими острыми когтями. Я снова Эдильфрида, и совсем не в Стране чудес. Я в Аду. — Я не…не… — прячу лицо в ладонях, но это бесполезно. Они заметили. — Она ещё и смеет плакать, вы гляньте! Го́ри, как ты только справляешься с этим отребьем? Я бы давно уже псам скормила, — в псарне Морганы живёт стая доберманов. Она не кормит их неделю, а потом швыряет в клетку мясо и наблюдает, как собаки перегрызают друг другу глотки за добычу. — Сама не знаю, сил моих больше нет. Как я только терплю тебя, чудовище? Расскажешь? — пинок под рёбра сбивает дыхание, — Даю тебе всё: крышу над головой, лучших учителей, еду. А в благодарность только истерики и непроходимая тупость. — Отпустите… — из носа бегут сопли и мерзко стекают в рот, а платье Алисы теперь валяется передо мной, истоптанное подошвой сапога. Я прикрываю грудь руками и дрожу от холода. — Что ты там промямлила, девка? — никто в доме не называет меня по имени. Однажды я его забуду. А я не хочу, не хочу забывать… — Если я вам не нужна, отпустите меня. Просто дайте уйти, и больше никогда обо мне не услышите, клянусь… Старушечий смех похож на гарканье ворон с фамильного кладбища Медоуз. Его видно из форточки моей комнаты. Комната похожа на гроб, я в ней еле помещаюсь. Магический поток подхватывает тело и отшвыривает в стену. Из виска начинает струиться что-то влажное. Вода в ручейке, который мы перепрыгивали с Алисой, становится красной. Я становлюсь пустой, как сдувшийся воздушный шарик. Когда-нибудь эта пустота разорвёт меня изнутри. Вот бы сейчас. Запястья сковывают кандалы. Мои ножки болтаются в воздухе над полом, а локти выворачиваются. — Запомни, мерзкая дрянь, — ладони Горгонеи всегда потные и ледяные; пощёчины резкие и острые, прямо как сейчас, — Ты никому не нужна. Никто не полюбит такое ничтожное существо. Твоя шлюха мать тебя не любила. И эта тупоголовая курица Андрэа тоже не любит, просто жалеет. Только я… — Нет! — Заткни поганый рот, уродка! — Не смей так говорить! Это ты! Ты убила маму! Я всё помню! Убийца! Тварь! Сука! Сука! Сука! — пятка бьёт в живот старухи. Язык не слушается и говорит это сам, без моего ведома. Потому что меня уже нет. Челюсть громко хрустит и съезжает вправо. Перед глазами темнеет от боли, рот наполняется горячей солёной жижей. По ногам струится что-то мокрое. Я описалась. Красная вспышка озаряет сгорбленную фигуру Морганы вдалеке. Её зубы стали клыками, а лицо превратилось в морду добермана. В Пыточной стоит невыразимый детский ор. Вскоре он стихает и превращается в беспрерывный гортанный хрип висельника. Моря успели наполниться по каплям, песчинки песка срослись в валуны. Только тогда то, что длилось целую вечность, заканчивается. Под скрежет кандалов мешок с костями падает на пол. «Ничего» боится обнять мешок с костями. Алиса сидит в углу и пытается выдавить себе глаза. — Когда ты уже начнёшь учиться на ошибках, девочка? У него седая прядь волос у лица и большая родинка над бровью. На изюм похожа. Эдильфрида ненавидит изюм. Эдильфрида это я? Нет. Я мешок с костями. Что-то колючее накрывает тело, пылающее огнём. Мышцы застыли в судороге, кости расплавились. Я рулька на вертеле. Я разжирела, и мой жир капает в костёр. Я мерзкая дрянь. Я никому не нужна. Меня никто не полюбит. А кто я? — Упхете… — мастер Хгар подхватывает мешок с костями на руки, — …умолхаю. — Ты слишком живая, чтобы умирать, девочка, — он выносит его-меня из Пыточной. Дышать невыносимо больно, но здесь хотя бы есть чем. — Упхейте… — мастер Хгар зачем-то подбрасывает его-меня и трясёт. Или это лихорадка? — Отлежишься сегодня в моих покоях. Благородные дамы отбыли на приём, — он плотнее укутывает мешок с костями в свою шерстяную мантию, а лицо его теперь какое-то не такое, чужое. — Убейте, умоляю… — Пора просыпаться, Эдильфрида.***
— Эф… — Эй, принцесса… — Ангел, посмотри на меня, — Эффи растерянно моргает. Прямо перед её носом обеспокоенное лицо Дориана. Он пальцами нежно гладит Эдильфриду по щекам и стирает слёзы, пытаясь привести в чувства. — Я… — Блэк поднимает взгляд вверх — с безоблачного потолка в Большом Зале ослепляюще светит солнце, — Я задремала. Грей заправляет влажные прядки волос ей за уши и ободряюще улыбается уголками губ. — Да, Эф, наверняка задремала, — Элисон, сидящая напротив сжимает ладонь подруги, пытаясь согреть её ледяную кожу. — Элси права, — Эван тянется вперёд и кладет в тарелку Эффи миндальный круассан, которые, вот уже как две недели, каждый день подают на завтрак; чьих это рук дело, догадаться несложно, — Вы двое по ночам чем угодно занимаетесь, только не сном. Тебе налить кофе, принцесса? Эффи не сдерживает смешок и разворачивается к друзьям. Дориан приобнимает её за плечи, а пальцами свободной руки показывает Алу, сидящему за гриффиндорским столом, что всё нормально. Относительно. Очень относительно. То, что с Эдильфридой что-то не так, заметили все близкие. Опосля середины февраля, у неё внутри будто что-то щёлкнуло: один день она могла смеяться по поводу и без, улыбаться и бесконечно сыпать каламбурами. При этом, на следующий же день, разговаривала со всеми сквозь зубы и предпочитала держаться в тени, поглубже натягивая капюшон школьной мантии. Неизменным оставалось одно: перед сном, точно по сигналу, Эффи набрасывалась на Дориана с поцелуями и не засыпала до тех пор, пока не вымотается чуть ли не до потери сознания. Поначалу Грея будоражила её безграничная небывалая пылкость, но чем дальше шло время, тем больше неожиданные заскоки Эдильфриды в постели начинали пугать. Моментами, когда Эффи мирно засыпала у него на груди, свернувшись калачиком, Дориану казалось, что он не с девушкой переспал, а с войны вернулся. Полторы недели назад Грей возвратился в комнату около полуночи, уставший до предела — еле ноги за собой волочил. Тогда же он впервые ей отказал. Блэк на это странновато усмехнулась, и коротко бросила: «Как знаешь». Следом заперлась в душе, а стоны оттуда доносились такие громкие, что ему пришлось таки снять нежданное напряжение рукой. Выйдя из ванной, она нацепила его пальто на голое тело и, не оглядываясь, босиком выбежала из комнаты. Вопрос: «Куда ты?!», — растворился в громком хлопке двери. С минуту Дориан тупо пялился в потолок, а потом во всё горло, матом-перематом заорал о том, как же заебался. Хрустальная пепельница с размаху полетела в стену, разбиваясь на сотни осколков. Грей завернулся в одеяло с головой, точно обиженный мальчишка, и в сердцах пожелал, чтобы она больше никогда не возвращалась. В ту ночь Эдильфрида действительно не вернулась. Зато утром явилась на завтрак и, как ни в чём не бывало, чмокнула его в щёку. Полное же безумие ситуации заключается в том, что, невзирая на все выходки, у Грея не получается разозлиться на неё по-настоящему. Почему? Вспоминать страшно до дрожащих поджилок. — У кого какие планы? — весело интересуется Эффи, дожёвывая второй подряд миндальный круассан. — После уроков у меня тренировка. Матч со львами на носу, Флинт как с катушек слетел, — Эван подливает тыквенный сок в стакан Элисон, а та благодарно улыбается и целует его в щёку. Это максимум, на который продвинулись их отношения за месяц. — У меня практика по Травологии. Мандрагорам сейчас нужно много внимания. Надо вылечить ребят, — проведя много времени в Больничном крыле, Уолдорф изрядно прониклась к окаменевшим однокашникам. Часто она раздумывала о том, что вполне могла оказаться на их месте. — У меня… — Знаю, corvus, — Эдильфрида улыбается и чмокает Дориана в висок, — Сдать все пробные ЖАБА на Превосходно. Я в тебя верю, милый. Ты же лучший. Невероятно, но лорд Грей смущён подобной похвалой. Верит? Снейп без конца талдычит, что его подопечный стал размазнёй, и Зелья сдаст максимум на Удовлетворительно. — А у тебя какие планы, ангел? — неловко прочистив горло, спрашивает Дориан. Из-за его первого и единственного отказа, их взаимоотношения стали натянутыми. Эффи больше не сбегала, но и попыток заигрывать не предпринимала. Просто сиротливо ложилась на краю кровати, кутаясь в плед, и не позволяла даже обнять себя перед сном. Утверждала, что желает больше личного пространства. Грею очень хотелось спросить, какого рожна, в таком случае, эта катастрофа забыла в его комнате. Но из раза в раз он молча касался кончиками пальцев её кудрей, пытаясь хоть немного поспать, прежде чем начнётся кошмар. — Планы? — Эдильфрида становится какой-то растерянной, но быстро берёт себя в руки, — Ну, уберу свой бардак, как ты и просил. Доделаю проект по Трансфе и буду ждать тебя, corvus. Отпразднуем триумф лорда Грея над образованием, — она касается его губ коротким поцелуем и резко вскакивает с лавки, — Ладно, мне перед уроками надо забежать в библиотеку. Не скучайте. Никто ничего сказать не успевает, а Эффи уже и след простыл. Дориан замечает, как из-за стола Рейвенкло бодро поднимается Николя и двигается на выход из Большого Зала. Грей устало прикрывает глаза, пытаясь гнать все гнетущие мысли прочь. Вот только не выходит. «Надо думать о пробниках. Думать об учёбе. Исключительно об учёбе». — Пошли проветримся, дружище, — тяжелая ладонь Альфарда опускается на плечо с тихим хлопком. Эван и Элисон переглядываются, совершенно не понимая, какого чёрта творит Эдильфрида, и что с ней вообще происходит. После их тренировочных дуэлей, Уолдорф возвращалась в комнату вся избитая, с кучей синяков и ссадин. Эффи совершенно не стеснялась в своих действиях, без зазрения совести швыряя в новичка шквалом заклинаний. Эван настаивал прекратить сие безумие, но Элисон попросила не вмешиваться, осознав, что её навыки в защите и нападении, за столь короткий срок, стали в сотню раз лучше. И, кто бы знал, как же сильно ей это нравится. Дориан и Альфард исчезают в паутине коридоров, а Эван услужливо предлагает проводить свою девушку до кабинета Прорицаний. — Не надо. Тебе на Уход долго идти, ещё опоздаешь. Розье выглядит расстроенным, но спорить не начинает, пускай ему и хочется проводить с Элси всё время мира. После их ссоры, он готов целовать камни, по которым ступала её нога. За столом Слизерина почти не осталось учеников, и только Кассиус, до того заинтересованно читающий Пророк, поднимает на Уолдорф хитрый взгляд.***
Заброшенный кабинет встречает затхлым запахом и ворохом пыли в воздухе. Альфард не сдерживается и чихает, а Дориан пялится перед собой. Диван, притаившийся в самом углу комнаты, безжалостно манит прилечь и наконец-то нормально поспать. — Давай, Демон, рассказывай. Что там у вас опять происходит? — Ничего, — пространно отзывается Грей и устало падаете на продавленные подушки, откидывая голову на спинку, — Всё по-старому. — Она по-прежнему кричит? — Ал садится рядом, скидывая школьную сумку на пол, и тянется за пачкой сигарет. — Не надоело спрашивать одно и то же каждый день? — Дориан делает глубокий вдох-выдох. Остро хочется исчезнуть. — Не рычи, а? — Альфард ослабляет галстук на шее и глубоко втягивает табачный дым, — Я же волнуюсь. И за неё, и за тебя. — Кажется, Эдильфрида мне изменяет. — Чего? Совсем ёбнулся? — вот так заявление, пикси на смех. — Судя по Карте, они с Шафиком постоянно видятся, — Грей обнажает ровный ряд зубов и плюёт прямо на пол, позабыв о манерах. — Нахуя я только тебе её дал… — Чтобы я знал правду. — Демон, погодь, ну. Я говорил уже с Ником — это случайность. Они оба просто фанаты библиотек. Ты тоже, кстати, хули не ходишь с ней? — В нашей библиотеке всё посредственное. Мне нужно большее, — пафосно заявляет он, откидывая волосы назад. Фильтр в пару затяжек докуренной сигареты обжигает губы, — А твоей сестре необходимо больше личного пространства. На этом и сошлись, — второй раз в жизни Дориан размышляет нажраться в слюни по собственной воле. Первый тоже был из-за неё, — Путь-дорога. — А с ней ты поговорить об этом не пробовал? Чисто на удачу, — Альфард монотонно чиркает зажигалкой. Дориану этот звук кажется убаюкивающим; впрочем, как и любой другой сейчас — Смысла не вижу. Я и так знаю вводные: они проводят время вдвоём — это факт. Зачем и почему, она всё равно не расскажет. — Да почему не расскажет-то?! И с чего ты взял, что дело именно в сексе? Они наверняка книжки обсуждают. — Это логично: если с ней не сплю я, значит спит кто-то другой. — Где, бля, здесь логика вообще? — в искреннем непонимании разводит руками Ал. — На поверхности. Её эти ночные приступы, блять… — он пальцами массирует виски, пытаясь унять головную боль от недосыпа, — Мне вспоминать их страшно. Её мозг… Зелья перестали действовать. Она что-то неосознанно вспоминает во снах, но сломанная психика не способна это выдержать, вот и ищет выход вовне: неадекватные заскоки в постели, как пример. Я ведь отказал ей даже не потому, что устал, а потому что эмоции с её стороны пропали. Взгляд стеклянный, минимум тактильности — механика какая-то. Эдильфриду будто подменили. Она похожа, знаешь… — На заводную куклу. — Ага, — Грей тяжело выдыхает и прячет лицо в ладонях, — Нахрен я вообще во всё это ввязался? Жил себе спокойно, пока эта катастрофа на мою голову не свалилась. Можно я просто её убью? — убьёт? Тогда зачем сегодня ночью, когда Эффи вновь пыталась задушить себя во сне, он её остановил? — Слушай, что бы там ни было с Ником, я гарантирую, Эф тебе не изменяет. Это даже звучит бредово. В мыслях всплывает их ночь в хижине: полная нежности и трепета, ласки. То был даже не секс, а настоящее единение. Что изменилось, а главное, почему так резко? Дориан тихо качает головой, бесцельно наблюдая за тем, как столб из пылинок поблёскивает в солнечных лучах. Наверное, он действительно слишком себя накрутил. Или нет? Даже от призрачного шанса, что это может оказаться правдой, всё внутри сковывает. «Может я что-то упускаю?».***
«Если вселенная меня настолько ненавидит, то зачем вообще позволила появиться на свет? Бессмыслица. Все годы, проведённые в Склепе, у меня не было ничего своего. Горгонея и Моргана не уставали об этом напоминать. Моими были только тело и разум: искорёженные, сломанные, в шрамах от пыток, но только мои. Оказывается, я ошибалась. Впервые увидев этот сон, подумала, что он — выдумка, игра воспалённой фантазии. А потом начала вспоминать. Лучше бы не начинала. Мне так хочется рассказать про это Дориану, чтобы я была не одна. В последнее время между нами повисла недосказанность, исключительно по моей вине. Если кто и сможет меня понять, то только он. Он всегда меня понимает. Но пока нельзя. Поэтому приходится выводить блядские буквы на блядском***
По неизвестным причинам, факт того, что Элисон проводит много свободного времени с Джорджем, Эвана не раздражал. У него начались тренировки, Эдильфрида вечно где-то пропадала, только по вечерам находя Элис для очередной дуэли. Пораскинув мозгами, Розье принял решение: пусть уж лучше Элси ходит с кем-то надёжным, а не в одиночку. И, главное, не с Седриком. Уолдорф его великодушное «разрешение» изрядно повеселило: будто она собиралась слушать мнение о том, с кем можно общаться, а с кем нет. Однако, затевать спор Элисон не спешила: как писала в их личной переписке мадам Розье, женщине стоит быть мудрее и коварнее. Иногда, конечно, можно проклясть для профилактики, но то изредка. Эдильфрида сей подход высмеяла и заявила: «Если меня что-то не устроит, любой парень поймёт это с первой секунды и очень пожалеет». Вспоминая спектакли, которые закатывала подруга, когда Грей перекрыл ей доступ к алкоголю и заставлял не прогуливать, сомнений в правдивости утверждений Эф не оставалось. — Спасибо, что проводил, — Элис забирает сумку, которая до того услужливо болталась на плече Джорджа, — Твой брат и друг не зляться, что ты со мной так часто ходишь? Кстати, рада, что вы помирились. — Спасибо, Эс. Нет, они не злятся. К тому же, не так уж и часто, — Джо неловко взъерошивает волосы на затылке. — И почему мы столько лет даже не здоровались… — Потому что все змеи казались мерзкими, — до него поздно доходит, что вопрос был риторический, — В смысле…бля…щас нет… — После поступления Эф в Хог уже не такими мерзкими стали, да? — Уолдорф хитро щурится и склоняет голову чуть набок. — Чего? — Что произошло? Ты на неё весь месяц подозрительно пялишься, — она быстро заметила, что Джордж как-то изменился, сделался странным и излишне дёрганным. — В смысле подозрительно? — залихватски усмехается тот, пытаясь придать себе максимально расслабленный вид. Выходит скверно. Воспоминания о письме, колдографии и россыпи зубов, никак не желают идти из головы. Как и страх за семью. Все обиды на Фреда он в одночасье позабыл по той же причине. — Как на акулу в аквариуме. Заворожённо, но с опаской. — Очень… поэтично говоришь. — Ой, прости, — Элисон выглядит слегка смущённой, — В последнее время мы с Эвом стихами зачитываемся. Скоро рифмами заговорю. — Люблю стихи, даже иногда… Мерлин, что это у тебя? — он в ужасе округляет глаза, когда замечает на шее Элис чёрно-багряное пятно, покрытое толстой коркой. Джордж инстинктивно пытается коснуться раны пальцами, но Уолдорф резко отшатывается назад. — Ничего, — Элис спешно поправляет волосы вперёд, прикрывая отметину. «Дура! Хотела ведь надеть водолазку!» — Это Эффи сделала? — Нет! — испуганно выпаливает она слишком громко. — Это рубец от тёмного проклятья, — по ощущениям, температура в коридоре упала на несколько градусов. У Джорджа по спине пробегает холодок. Пару раз он видел подобные отметины на теле Билла, когда тот приезжал домой. — Это просто царапина. — Царапина? Эдильфрида там головой ударилась?! За такое в тюрьму сажают! — Не ори ты! — шикает на него Элис, опасливо озираясь по сторонам, — Это часть тренировок. Как мне ещё учиться защищаться? — У нас четыре урока ЗОТИ в неделю. — А толку? — всплескивает руками Уолдорф. — Слушай, тебе это не нужно, — он бережно сжимает девичьи плечи и заглядывает прямо в глаза, — Теперь ты… — Только не начинай про то, что я теперь всегда с кем-то! — психует Элисон, сбрасывая с себя чужие ладони, — Я хочу быть сильной, и Эффи меня этому учит. — Она тебя прокляла! — От этого она стала нравиться тебе меньше? — неожиданно цинично хмыкает Уолдорф. Привычный румянец со щёк Уизли сходит в одночасье, а сердце ёкает, — Вот именно. Ты либо веришь ей, либо нет. Эф не святая, но я её люблю. Она помогает мне стать сильной. Стать той, кем я всегда мечтала. До скорой встречи, mon cher. Джордж так и застыл посреди коридора, ощущая обжигающий след поцелуя на щеке. Сквозняк скользко заползает под мантию и морозит поясницу мелкими иголками. Перед глазами вновь вспыхивает колдография и россыпь пожелтевших зубов, а через секунду лучезарная улыбка Эффи. Она смеётся над очередной его шуткой и толкает плечом: «Ты идиот, Джо». Кажется, ему таки придётся кое-кому об этом рассказать. На свой страх и риск.***
Не разбирая ступеней, Элисон мчится вверх. Урок уже идёт, а она непозволительно опаздывает. « — Милый мой, здесь нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте!», — звучит в голове голос актрисы из радиоспектакля. Почему, среди пластинок Кобейна, Кёртиса и Боуи, таящихся на полках шкафа Эф, удалось отыскать запись именно этой сказки? Элис никогда раньше не углублялась в историю Алисы. В детстве, книжки Льюиса Кэрролла пыталась читать ей гувернантка, но маленькая Элси затыкала уши и велела той замолчать. Гувернантка поправляла сползающее одеяльце, гувернантка готовила завтрак, отводила в школу и на бесконечные секции, не обращая внимания на крики и слезы. Элисон капризничала по одной единственной причине: она просто хотела, чтобы всё это делала мама. Мамы никогда не бывало дома: то тебе неделя моды, то запуск новой коллекции. Кто-то тянет за локоть и затаскивает в тёмную нишу. Уолдорф бы удивилась, если бы не привыкла. — Привет, ворона. — Ты меня заебал, Уоррингтон! — сходу выпаливает она и дёргается, — Я опаздываю. — Фу, какие выражения, — Кассиус нависает над ней тенью, а места между ними так мало, что ни двинуться, ни вздохнуть, — И, чтобы куда-то успеть, тебе надо бежать вдвое быстрее, иначе останешься на месте. — Не надоело цитировать магловскую книжку? Ты как по сценарию разговариваешь, — в нише душно. Затхлый привкус пыли оседает на языке, а лицо Уорингтона прямо напротив её. Мерзость. — А ты думала, у меня его нет? — Кого? — Сценария, — его белёсые зубы напоминают ей лошадиные, а чёрные кудри волос — скользких змей, — Где моё эссе? — Перед уроком слабо было спросить? — злобно произносит Элис, шаря рукой в сумке, — Подавись. — Перед уроком ты будешь со своим любимым Эваном, Алиса, — он забирает протянутый свёрток пергамента и небрежно суёт во внутренний карман мантии, — Но мы ведь не хотим, чтобы твой парень узнал о том, что его Элси наркоманка. — Я. Не. Наркоманка. — ярость внутри кипит, переливаясь через край. «Всего одно проклятье, и он окажется в лазарете. Нет-нет-нет, нельзя». — Ммм, чудесно. — Что? Кассиус, касаясь пальцами челюсти, отводит её лицо в сторону. — Девочки, с вами всё веселее. Так много хочется рассказать Дамблдору, — Уоррингтон внимательно рассматривает рубец на шее Элис, — А Блэк правда хороша. — Только попробуй, — цедит сквозь зубы Уолдорф и, извернувшись, без предупреждения приставляет палочку к его горлу, — Будешь угрожать ещё и Эф, я расскажу обо всём Грею. — И что он мне сделает? — насмешливо интересуется Кас. — Всё что угодно, — шипит, как самая настоящая змея, следом ухмыляясь, — А может, мне просто взять и рассказать ему про твой шантаж прямо сейчас? — Пф, болтай про это кому хочешь, ворона, — Элисон взвизгивает, когда он, навалившись, вжимает её в стену всем телом, — В любом случае, профессоров впечатлит история тихой мышки-нарко…блять! — даже страдания салемских ведьм не стоят рядом с тем, насколько же больно Уоррингтону сейчас. Удар в пах нестерпимой агонией расходится по телу. — Это наш последний разговор, придурок. « — Да забей ты, Эс! Если Элеонор попытается забрать тебя из школы, папочка всё порешает. Половина Замка на деньги Блэков восстановлена. Ты бы слышала, чё он на Дисциплинарном городил. У Мини лицо на лет десять постарело, хотя куда уж хуже! Короче, мою лучшую подругу отсюда заберут, только когда ад замёрзнет», — Элис коряво осознаёт, с каких пор начала мысленно называть маму по имени. А вот от писем мадам Розье всё внутри расцветает. «Пташка, ты начала нормально есть?» «Элисон, как ты? Цикл восстановился? Живот болит также сильно? Надеюсь, меньше. Пришли ответ». «Элисон, немедленно начинай есть! Я возмущена в крайней степени! На пасхальных каникулах мы будем много разговаривать, юная леди. Очень много». Уолдорф сама не замечает, как начинает улыбаться. Кассиус, согнувшись в три погибели, кряхтит-горбится за её спиной. — Это последнее эссе, — она оглядывается на него у края ниши, — Я слишком долго терпела, Уоррингтон. — Ты пожалеешь об этом, ворона! — Мне плевать, — на прощание показав ненавистному придурку средний палец, Элисон возвращается на лестницу. «Какая милая пустота. Быть может, Темная магия подходит мне гораздо больше, чем я думала?»***
Дориан устало поднимается из-за парты и, сочувствующе посмотрев на Альфарда, левитирует пергамент на стол профессора Бинса. Какой бы сильной ни была его тяга к знаниям, Историю Магии Грей переносит с трудом. Мишель провожает его завистливым взглядом и продолжает тупо пялиться на тест: она не знает ни одного ответа. В коридоре свежо. Дориан ослабляет галстук на шее и прикрывает глаза; впереди полтора часа свободного времени. Признаться честно, ему очень хочется отыскать Эдильфриду, затащить за гобелен и опуститься перед ней на колени. Она так давно не стонала от его ласки. — Привет, — Грей морщится от слепящего солнца, бьющего из витражного окна. — Ради всего святого, исчезни, Уизли, — само существование этого клоуна раздражает с детства: такой он весь из себя весёлый и жизнерадостный, настолько пышет жизнью, что придушить охота. — Надо поговорить. — Нам не о чем разговаривать. — Это касается Эффи, — Джордж нервно расправляет складки на мантии, которая ему чуток коротковата: старший брат Перси ниже. — Неужели, — презрительно хмыкает Грей, — Жаждешь таки узнать, что мы с ней делаем по ночам? — Мне без разницы. Сейчас речь о моей семье, — Джо опасливо озирается по сторонам, будто бы отовсюду ожидая угрозы. — Не вижу связи, — от воспоминаний о том, что этот щенок смел подглядывать за его девушкой, кулаки чешутся беспрерывно. — Мы можем поговорить где-нибудь наедине? — Нет, — щурит глаза Дориан и, развернувшись, двигается в сторону лестницы. — Это касается прошлого Эдильфриды! — О чём ты? — Грей замирает, будто бы к полу прилип. Чутьё подсказывает, что ничего хорошего он дальше не услышит. — Я не могу здесь, — Джордж лихорадочно соображает, где будет максимально безопасно обсуждать полученное письмо, — Можем поговорить в твоей комнате? — уж там, очень надеется Уизли, точно не будет лишних ушей. — В моей комнате? Попутал? — жаргон Альфарда так любит всплывать в самые неожиданные моменты. — Тема реально серьёзная, Грей, — язык вяло ворочается во рту, пытаясь сподобиться на угрозы, но выходит одно лишь только «бе» и «ме». От Дориана Грея у всей школы поджилки дрожат; Джо не исключение, пускай и всеми силами пытается это отрицать. Когда двое спускаются в подземелья, Дориан облегчённо выдыхает: знакомая прохлада окутывает коконом, усмиряя раскалённый разум. Джордж неуютно ёжится, плотнее запахивая мантию — знобит до невозможности. В гостиной Слизерина пусто, ведь сейчас идёт урок. Староста школы обязательно снимет с рыжего клоуна баллы за прогул. Чуть позже. Уизли дрожит, пытаясь понять, как в такой мерзлоте вообще можно существовать. Вопросы отпадают, когда они заходят в спальню: внутри так натоплено, что хочется раздеться. — Одри плохо переносит холод после лихорадки, — Грей проходит внутрь комнаты и осторожно вешает мантию на плечики. — Заботишься о ней? Как мило, — и откуда только столько смелости и ехидности? Ничего, скоро поубавится. Джордж оглядывается по сторонам: на тумбе кляксой расплылся чёрный лак для ногтей, повсюду разбросана смятая одежда, зелёный балдахин кровати сорван с крючков, а в воздухе стоит настойчивый запах сандала. Её запах. — Верно, очень мило, — Дориан откидывается спиной на стену и закуривает, — Что за разговор? Быстрей, пока я тебя не вышвырнул. Джо переминается с ноги на ногу, жутко покраснев: ненароком заметить на полу кружево женского белья, было фатальной ошибкой. — Мне пришло письмо, — и снова ему кажется, что беззубые тени подглядывают со всех сторон, — С угрозой. — Показывай. Чёрные глаза стремглав скользят по строчкам, а выражение лица сменяется одно за другим. Грей потирает переносицу, позволяя пергаменту упасть на пол; из конверта высыпается пара десятков пожелтевших зубов. Судя по всему, эльфийских. — Она ведь этого не делала, да? — Джо очень хочется продолжать верить в то, что всё происходящее — злой розыгрыш. «Может, месть за змей в гостиной?» — Вырвала ли Эдильфрида зубы домовику? — насмехается Дориан, — Скорее всего. — Нет! Она не могла! — ему становится дурно: жар от камина заставляет лицо покрыться пятнами, а колени подкашиваются. — Мерлина ради, Уизли, — он делает последнюю затяжку, докуривая до фильтра, и тушит бычок, — Ты наивен до невозможности. — Она этого не хотела! — Не хотела? Вот тут согласен. Но ей пришлось. Джордж белее мела, пытается отступить, но за грудки его хватают резко, не позволяя и дёрнуться. — Кто прислал письмо? Моя семья в опасности! — Джорджа в жизни не одолевал такой шквал эмоций одновременно: зол, напуган, дезориентирован. Без памяти влюблён в ту, которая начинает наводить ужас. « — Ещё в убийстве её обвини, самому не смешно? Она просто девушка, наша однокурсница, а не монстр или чудовище. И всё», — заявлял он Фреду в одну из ссор, после совместной с Эдильфридой отработки. Слова «просто девушка» начинают терять очертания, превращаясь в нечто бесформенное, пугающее свой неизвестностью. — За свою семью не волнуйся, мы с мистером Блэком разберёмся. — Чего? Вы с… — Да-да, мы с отцом моей девушки, — Дориан, максимально сосредоточен, корнями разума проникает в чужой, — Сторонние жертвы в этой истории нам ни к чему, так что не переживай. Но есть нюанс. — Какой ещё… — голос Уизли становится хриплым и тихим, а тени в углах сгущаются, туманом подползая ближе. — Кто ты? — Я Джордж Фабиан Уизли, — карие глаза стекленеют, наполняясь дымкой безволия. — Что ты ел на завтрак? — Овсянку, бекон и тост с маслом. — Чу́дно, — внутри клубится что-то ледяное, но одновременно с тем обжигающе горячее. То же Дориан испытывает всегда, когда применяет свой особый дар. Виски́ сдавливает от боли тисками, но иначе нельзя, — Ты забудешь об этом разговоре, о том, что мы вообще виделись. Ты забудешь о письме и его содержании, о колдографии, своих подозрениях и страхе за семью. У тебя всё хорошо, жизнь прекрасна, а единственной проблемой является невзаимная влюблённость, — он бы с радостью приказал Уизли забыть и о последнем, но тогда могут закрасться подозрения у окружающих. Здесь надо действовать тонко, нельзя перебарщивать, ведь Дамблдор наблюдает, а Азкабан — не летний лагерь, — Ты всё понял? Если да, то встань на одну ногу и попрыгай по кругу. Приказ Джо выполняет в точности, невзирая на боль в колене: на последней тренировке ему ударило в него бладжером; пришлось всю ночь проваляться в лазарете. — Достаточно, шут, — в некоторой степени, Грей даже понимаете, что нашли в этом клоуне Эдильфрида и Элисон: до чего потешный, — А теперь выйди прочь отсюда и вернись на верхние этажи. Уизли так и продолжает послушно скакать на одной ноге, а в уголках глаз собираются слёзы: колено нещадно ноет. Но, разве бархатный баритон в голове даст плохой совет? Ему надо подчиняться. — Можешь идти нормально. И веди себя максимально естественно. — Вести естественно. Понял. Дверь тихо закрывается, а Дориан несколько секунд таращится перед собой, пытаясь разложить полученную информацию по полочкам. — Сука! — ваза с чёрными орхидеями, которые Грей поставил точно не для Эдильфриды, а просто ради антуража, с грохотом летит на пол. До ужаса страшно представлять, что именно задумала тварь Медоуз. Ещё страшнее думать о том, как это повлияет на его Одри. Она ведь заслужила нормальную жизнь, как никто другой. «Надо срочно написать мистеру Блэку». О себе и возможной опасности, в такие моменты, Дориан вообще не размышляет. Что ему терять? Состояние? Это пустое. Альфарда? Ну уж нет, лучший друг настолько живучая скотина, что конец света не заметит, трахая очередную пташку. А вот Эдильфрида, всем своим естеством, грозится исчезнуть, будто мираж. И этого нельзя допустить. «Хоть бы она перестала творить глупости и позволила мужчинам во всём разобраться». Дориан Грей стал наивен. Надо зреть глубже, но слепая ревность к Николя затмила взор. — Alea iacta est, — беззвучно шепчет себе под нос черноволосая женщина, притаившаяся в углу комнаты; как же ей больно смотреть на его страдания. Ещё больнее вспоминать то, как сладко пахнет жизнью от Эдильфриды.***
Этот день выпил все силы. После того разговора с Уизли и применения способностей, голова разрывается, а к горлу то и дело подступает тошнота. Ублюдсоке медное кольцо до сих пор жжёт палец так, что перед глазами тёмные пятна пляшут. Дориан сам не понимает, как написал тест по Заклинаниям, сдал практику по Трансфигурации и сварил Напиток живой смерти на Зельях. В моменте, хотелось самому его выпить и отключиться. Вишенкой на торте стало вечернее дежурство на пару с Перси, который просто не затыкался, желая обсудить правильные и неправильные ответы в тестах. Слава Мерлину, завтра выходной и можно отоспаться. Хотя бы немного. Он распахивает дверь спальни, но внутри пусто, и лишь только приглушенный свет камина отражениями танцует на лакированном полу. Неужели Эдильфрида решила попросту обмануть и не прийти? Или вовсе бросить его? С утра она вела себя очень странно. — Привет, corvus, — раздаётся вкрадчивый голос за спиной. Узкие девичьи ладони легко опускаются на плечи и надавливают на напряжённые мышцы. Дориан не сдерживает протяжного стона: весь день провел сгорбившись над партой. — Одри, я очень сильно устал, — мало того, что физически, так ещё и от этих её эмоциональных качелей. — Вижу, — тонкие пальцы принимаются бегло расстегивать мелкие пуговицы чуть взмокшей рубашки. — Тогда что ты делаешь? — обречённо выдыхает тот. Почему-то кажется, что именно сегодня отказывать ей точно нельзя. — Помогаю тебе раздеться и собираюсь уложить в постель, — полушёпотом произносит Эффи и тянет за края мантии, снимая её вместе с рубашкой, — Попросила домовиков сменить белье, чтобы спать на свежем. — Что с тобой? — он останавливается и разворачивается, не до конца понимая, когда эта ведьма успела подвести его к кровати. — Ничего, — улыбка на её губах такая нежная и искренняя. Дориан очень скучал, грезил именно об этой улыбке весь месяц, — Просто… хочу позаботиться о тебе. Ты все время что-то для меня делаешь, а я… — Ангел, что случилось? — он замечает застывшие в серых глазах слёзы, — Ты тоже многое для меня делаешь, и почему… — Ложись, я приготовила нам чай. Холодные простыни приятно морозят спину, а Эффи присаживается на край кровати, не переставая улыбаться. Она закутана в его банный халат, великоватый на несколько размеров. — От тебя виски пахнет, луноликая, — он медленно проводит ладонью по спутанным кудрями, а Эдильфрида в ответ прячет взгляд. — Я переживала за тебя и твои пробники, поэтому, пока убиралась в комнате, съела парочку Шоколадных котелков. — Парочку? — насмешливо интересуется Грей, пытаясь привлечь её к себе на грудь. — Ну, может десяток, — Блэк выворачивается и шутливо грозит ему пальцем, — Успеем ещё наобниматься. Попробуй чай, он с мятой и мелиссой, твой любимый. — Многовато мяты, — он принимает кружку в руки и, поднеся к носу, принюхивается: нет, совершенно ничего, одна сплошная мята. — Ментол в составе мяты успокаивает, — она делает глоток из своей чашки и ставит на тумбу, — В последнее время ты вечно какой-то нервный. — На то есть некоторые причины, — про её ночные приступы упоминать нет никакого желания. На утро она о них не помнит, а значит, и не надо ей про это знать, — К примеру, твои тайные встречи с Шафиком, — срывается с языка на автомате: воспаленный мозг не успевает подумать. Они так давно спокойно не разговаривали, и вот, вполне вероятно, он только что упустил эту возможность. — Тайные? Брось, — к удивлению, Эффи не психует, оставаясь абсолютно невозмутимой. — Ты мне про них не рассказывала. — Не о чем рассказывать. Мы с Ником иногда пересекаемся в библиотеке — просто случайность, — Эдильфрида стойко выдерживает его испытывающий взгляд. Дориан отпивает немного чая, — У вас везде свои глааазззза и ууууши, ддддааааа, лорддддд Гррреееейййй? — в ушах начинает звенеть, тёплая улыбка двоится, вскоре расплываясь перед глазами, а голова обессиленно валится на подушку. Эффи ловко ловит выпавшую из рук чашку и ставит рядом со своей, — Прости меня, — она убирает волосы с его лба, оставляя нежный поцелуй, — Однажды я обязательно тебе всё расскажу, милый, клянусь. Но это я сделаю сама. Это моя месть, и только моя. Палочка, приставленная к виску Дориана, вытягивает белую нить воспоминания. Юношеское лицо расслабляется: теперь он помнит только то, что ей нужно. — Мне жаль, corvus. Завтра всё будет совершенно по-другому. Королева сделает свой ход и успокоится, — Эдильфрида поднимается с постели и заботливо накрывает его одеялом. «Пусть отдохнёт, он заслужил. Да и я вернусь до рассвета, лягу рядом и просто усну». Тело сковывают пушисто-колючие объятия. «Ничего» услужливо ждал за дверью, пока она разговаривала с Дорианом. Одинокая слезинка катится по щеке, но через секунду тает, когда «Ничего» снова становится частью неё. Блэк сбрасывает банный халат, под которым прятались чёрные джинсы и свитер. Не теряя ни минуты, она осторожно протыкает кожу Грея цыганской иглой, сцеживая немного крови себе на подушечку пальца — без этого сейф не открыть. Рукоять фамильного кинжала ложится в ладонь, как влитая. Дориан конфисковал его после одной из тренировочных дуэлей, с которой Уолдорф вернулась, еле наступая на левую ногу: глубокий порез на икре, чудом не задевший мышцы. Он об этом бы и не узнал, не подлови случайно двух подельниц на входе в гостиную. Элисон проявляет поразительную беспечность к своему здоровью. Эван про тот случай не в курсе. Эффи закидывает сумку на плечо и набрасывает на себя дезиллюминационные чары. Сегодня всё пройдёт идеально, она чувствует это каждой клеточкой тела.***
Тонкие корочки льда трескаются под ногами, заставляя ботинки утопать в тягучей грязи. Идти по ней ещё тяжелее, чем по снегу, ведь вечно вязнешь едва не по щиколотку. Благо, любимые Мартинсы отлично защищают от эдакой напасти. «Тупая середина марта. Ненавижу!» Эдильфрида поправляет ремень сумки, болтающейся на плече, и крепче сжимает маленькую детскую ладошку в своей. Цепи на кожанке позвякивают в такт шагов, а сигарета, зажатая меж зубов, мерно тлеет, пеплом оседая на тропинку. Ночь безоблачная, поэтому созвездия на небосводе видно невооружённым глазом. Вон и её ярко сияет — Кассиопея. Отчего-то, всем окружающим было неугодно её полное имя. Хотя, оно и понятно, пока произнесёшь Эдильфрида — язык сломаешь. Папа называет её так только когда отчитывает, в мирное время предпочитая простое Касси. И на сердце от этого нежно: в его голосе столько любви. Чаще всех Эдильфридой её называет Дориан: когда обеспокоен, зол или серьёзен. Стыд — чувство ей не свойственное, но сейчас очень перед ним стыдно. После ритуала на могиле матери, Эффи пообещала, что больше без секретов. Но тут в дело вступили забытые воспоминания. Блэк взаправду думала, что тогда, привязанная к кровати, выдала ему всё. Хотелось бы, но увы. «А чего я ещё не помню?» — как мантра звучит в голове с того самого утра. Пара дней после их с Греем «не свидания», горячий душ перед завтраком, и внезапная вспышка в голове. « — Почему ты плачешь, конфетка? Такие сладкие девочки не должны плакать. —Прошу, не надо! Мне не нравится! — Дрянь!» Эффи на автомате касается своей щеки — ледяная. Никаких пощёчин. — Ты теперь всегда так одеваешься? — раздается со стороны писклявый голосок, а сцепленные ладони теперь раскачиваются взад-вперёд. — Хотелось бы, но в частных школах отстойные правила, — губы сами собой расплываются в улыбке: папа так яро защищал её на Дисциплинарном Совете. Эффи ведь даже не рассчитывала, как вдруг: « — Если кто-нибудь ещё раз попробует поднять вопрос об исключении любого из моих детей, разговаривать нам придется по-другому. При всём моём глубочайшем уважении, профессор Макгонагалл». — А что за пар у тебя во рту? — Сигарета. Их курят, — ухмыляется Эдильфрида, швыряя бычок себе под ноги. — Курить можно только взрослым, разве нет? — А я теперь взрослая. Пошли, чего застыла, Алиса? Блэк поворачивает голову направо. У маленькой белокурой девочки пустые глазницы и кровавая улыбка от уха до уха. Белый передничек перепачкан кровью и грязью, а вместо молочных зубов — волчий оскал. — Я не могу, — девочка отступает и, взявшись обеими руками за подол голубого платьица, приседает в глубоком реверансе, — Дальше можешь идти только ты и Ничего. — Почему? — стальные глаза наполняются неподдельной грустью. Только «Ничего» защищает от слёз. — Потому что это твой последний ручеёк, Эффи. — Он не последний, Алиса, — горько усмехается Эдильфрида, ощущая, как шквальный ветер расходится мурашками по спине и шее, — Запретный лес ужасен, ты не можешь остаться в нём одна, — голос дрожит. — Я провела с тобой детство, что может быть ужаснее? — Алиса заливисто хохочет, а кровавая улыбка на изуродованном личике идёт волной, — Мне пора обратно в Страну чудес. Время пить чай! — девчушка падает в грязь и озорно кувыркается назад, неумолимо наращивая скорость. Алиса становится голубым колесом в черно-белую полоску, стремглав уносясь вдаль. — Возьмёшь меня с собой…? — во рту горький привкус детского отчаяния. — С кем ты разговариваешь, ангелок? «Ничего» хрустит позвонками, заставляя выпрямить спину. Остатки эмоций испаряются, а ритм сердца замедляется. — Ни с кем. Тебе послышалось, — Эдильфрида разворачивается и с вызовом смотрит в чёрные глаза Фреи. — Как скажешь, — странновато хмыкает она и берет Эффи за руку. Луна-половинка озаряет поляну белесым мёртвым светом. Круг из соли шире, нежели в прошлый раз, а земля внутри круга вскопана: Фрея сказала, что так черпать магию из природы будет проще. Раньше Эдильфрида даже не подозревала о существовании каких-то там магических источников. Фрея разъяснила: подобное колдовство давно ушло на задворки истории; это нечестно по отношению к магическому балансу. Эффи не волнует какой-то там баланс — только результат. — Никто сюда не приходил? — Кроме твоей игрушки никого не было, — язвит Фрея, перекидывая чёрную косу через плечо, — Такой красавчик. Кстати, я немного с ним поиграла. Испугался твой Николя до чёртиков, но не сбежал. Отличный Империус, ангелок. — Он — не мой, — огрызается Эдильфрида, ступая внутрь круга, и скидывает сумку на землю, — Просто лучше других подходил в помощники. — Ты хотела сказать, в рабы? — сладким голосочком протягивает Фрея и пытается подойти ближе, но Эффи щёлкает пальцами. Сухой хворост вспыхивает вокруг неё кольцом, создавая огненную завесу. Где-то вдалеке слышится лисий лай, а совсем рядом уханье сов: настало время охоты. Для Эдильфриды тоже. Фрея хищно скалится: взгляд Блэк полон решимости, брови вскинуты вверх в немом вызове, а улыбка ядовитая. — Красивый фокус, — она беспрепятственно проходит через пламя, не оставляя следов на земле, — Твой парень научил? — Не твоё дело, — иногда Эффи кажется, что её мёртвячка имеет какой-то повышенный интерес к Грею. — Молодец, ангелок. Наконец-то холодная ярость, — Фрея приподнимает девичье лицо за подбородок, устанавливая зрительный контакт, — Но прошу тебя, откажись от своей идеи. Быстро убей и уходи. Твой план безумен, — в стальных глазах плещутся языки огня, но внутри давно уже пепелище. — Я справлюсь. Я чувствую это. — Эффи, я не отрицаю, — Фрея ласково проводит ладонью по её кудрям, — Ты долго готовилась. Ты очень сильная ведьма, но не настолько. Хотя бы дождись следующего полнолуния. — Нет времени ждать, лучше шанса может не быть. Выйди из круга, — безэмоционально приказывает Эдильфрида, глядя куда-то сквозь неё. В прошлое. — Ты застрянешь между мирами, и это в лучшем случае, — не унимается, пытаясь вразумить самоуверенную девчонку, которая покупает у жизни билет в один конец. — А в худшем? — цинично интересуется Блэк, вовсе не смущаясь того, что их губы теперь непозволительно близко. — Умрёшь, — шепчет так тихо, что едва слышно сквозь треск и шипение пламени. — Не сегодня. Ледяной поцелуй оседает в нескольких миллиметрах от уголка девичьих губ. Эффи рвано выдыхает и отводит взгляд. Пару секунд спустя в кольце огня остаётся лишь она одна. Наручные часы показывают без двух минут полночь, а значит, пора начинать. Алтарь из костей во главе соляного круга; рукоять кинжала уверенно зажата в руке. Эдильфрида опускается на колени, несколько секунд тупо пялясь в пустые глазницы крысиного черепа. Острое лезвие оставляет порез сначала на правой, а потом и левой ладони. Она заносит зажатый кулак над алтарём, позволяя струйке крови стечь на череп; пальцами зарывается глубоко в землю, а спину тут же простреливает резкая боль — лес не желает делиться своей силой. «Это мы ещё посмотрим». — Animum vult decipi, — древесные корни прорастают из земли, но гниют, едва коснувшись ведьмовской кожи, отравленной Чёрной магией, — Ergo decipiatur. Тело начинает потряхивать, дышать становится тяжело; легкие жжёт и сжимает склизкими щупальцам. — Animum vult decipi. Еrgo decipiatur! Раны на ладонях горят Адским пламенем, а грудь царапает невидимыми когтями, пытающимися продраться прямо к сердцу. — Animum vult decipi! Еrgo decipiatur! Vis! Vis! Vis! — во всё горло кричит Эдильфрида и резко запрокидывает голову назад — созвездие Кассиопеи, как и прежде, неподвижно сияет на небосводе. Алтарь вспыхиваете и смотрит на ведьму с дьявольскими прищуром. Её позвоночник неестественно выгибается дугой, издавая жалобный хруст, а глаза закатываются под веки. Всё вокруг становится размазанным и расплывчатым, крутится-вертится туда-сюда, вверх-вниз, швыряя Эффи из стороны в сторону. Её будто бы выплёвывает из воронки, но у Блэк получается устоять на ногах. В огромной комнате темно, и только небольшая свеча на прикроватной тумбе освещает воцарившийся мрак. Когда Эдильфрида видит его, едва не роняет кинжал из рук. Сердце замирает. Элайджа Бёрк, развалившись на своей роскошной постели, лежит с газетой в руках. Лицо его какое-то безликое, будто бы вовсе не человеческое. Всё верно. Он — монстр. — Инкарцеро, — тихо шепчет Эффи, направляя палочку на противника. Элайджа подрывается на месте, плохо понимая, что происходит, но тугие верёвки сковывают его по рукам и ногам, крепко прижимая к кровати. Свеча гаснет. Бёрк пытается закричать, но вот незадача — выходит только мычание. — Скажи, мразь, — он лихорадочно крутит головой по сторонам, расширенными от ужаса глазами глядя в беспросветную тьму, — Когда ты накладывал на меня Обливиэйт, ты вообще старался? Щелчок пальцев. С коротким шипением вспыхивает фитиль свечи, желтым отблеском озаряя её лицо. Элайджа вскидывает брови, на мгновенье позабыв о страхе, ведь вовсе не понимает, кто перед ним стоит. — Что? Не узнаешь меня? — дует губы Эффи, щебеча писклявым детским голоском, — Я Эдильфрида, — секундное промедление — вспышка осознания проносится в его крысиных глазёнках. Он шарахается назад, но лишь с размаху ударяется головой о спинку кровати, — Ты поднёс Горгонее меч, которым обезглавили мою мать, — Блэк суёт палочку за пояс и перекидывает кинжал в правую руку — А потом стал моим целителем, — скалится по звериному дико, склоняя голову чуть на бок. — Мгммхм! — Я пришла, чтобы поиграть. Ты, помнится, любишь игры. Остриё кинжала без сопротивления входит в его живот сквозь ткань пижамы. Лезвие с мягким влажным чавканьем скользит вниз и распарывает жирное брюхо, следом разрезая напополам член и яйца. Артериальная кровь хлещет фонтаном, забрызгивая всё вокруг. Бёрк издаёт гортанные булькающие хрипы, из его рта начинает сочиться рвота, мерзко стекая по щекам и подбородку, но основная масса остаётся глубоко в глотке. — Меня зовут Эдильфрида Блэк, и это имя ты будешь помнить, даже гния в могиле, уёбок. Она безучастно следит за тем, как его лицо синеет, а белки глаз заплывают кровью. Бёрк дёргается в предсмертных конвульсиях, как уж на раскалённой сковороде, извиваясь в луже собственной блевоты и испражнений. Всё происходит быстро. Он издает последний хрип и замирает навечно. Только кровь из паховой артерии до сих бьёт маленьким фонтанчиком, весело брызгая по сторонам. Из угла комнаты, издавая утробное рычание, на четвереньках выползает Алиса, облизывается длинным волчьим языком, глядя на обезображенный труп. — Ты же говорила, что тебе здесь не место, — отстранённо шепчет Блэк, стирая кровь с лица. — Мне стало, иииинтерррррееесно. Он заслужил. — Знаю, — «Ничего» ободряюще обнимает изнутри и шепчет слова похвалы. Эдильфрида возвращает кинжал в ножны, закреплённые на бедре, и тянется к волшебной палочке. В чем-то Фрея права: это слишком рискованно. Но, упустить возможность Эффи себе не позволит. Черная безликая тень покидает комнату и тает в пустоте коридоров. Факелы потушены, а дом отныне совершенно пуст. Силы на исходе: заклинания выжали из неё всю магию. «Нет! Последний ход. Ход королевы. Соберись!» Она выходит из главных дверей поместья на воздух. Сейчас ей от этого ни горячо, ни холодно, ведь физическая оболочка по-прежнему на поляне в Запретном лесу. Влажный стриженый газон скользит под ногами, проседая под тяжестью ботинок, но следы тут же исчезают; также как и кровавые, оставленные внутри особняка. Никаких улик — главное достоинство астральной проекции. «Почти никаких». Что-то мелкое выпадает из девичьей ладони и, сверкнув в отблеске звёзд, утопает в грязи. — Мортмордре! — зеленая вспышка вылетает из палочки, а небо в одночасье затягивает тучами. Среди клубо́в чёрных облаков появляется огромных размеров череп, сотканный из зелёной дымки, а из раззинутого зубастого рта выползает длинная змея. Воздух вокруг начинает трещать и подрагивать — рушится защитный барьер, скрывающий дом от посторонних. Королева сделала свой ход. Эдильфрида падает на колени, осознавая, что плохо помнит заклинание для возвращения. Веки слипаются до того сильно, что хочется только одного — лечь на влажную, кажущуюся сейчас безумно уютной землю, и уснуть. В мыслях всплывают теплые объятия Дориана, его обеспокоенный взгляд, ласковая улыбка. Он только ей так улыбается, никому больше. А улыбнётся ли ещё? — Imum vult decipi… ergo… ergo decipiatur… vis, vis... vis…
