Семь грехов Эдильфриды Блэк

***

В пабе на окраине Лондона тихо. Уставший бармен лениво протирает бокалы, злобно глядя на последнюю парочку посетителей: если бы не они, он бы ещё час назад ушёл домой. Однако, есть в присутствии этих гостей свои плюсы — девушка просто красотка. На вид совсем юная, едва-едва восемнадцать стукнуло. Глазки светятся, ножки длинные, платье красное, как закат, предвещающий знойный день. Она смеётся заливисто, постоянно откидывая назад копну кудрявых волос, и гладит своего спутника по руке. Вот уж кто в большей степени вызывает недовольство бедного работяги, отпахавшего смену в шестнадцать часов. Мужчина с проседью на висках, вроде и не совсем старик, но уж точно не молодой. Лицо его какое-то смазанное и безликое, — увидишь и тут же забудешь. Он с мерзким прищуром оглядывает свою даму и облизывает тонкие белёсые губы, без конца пялясь в декольте её платья. Бармен с грохотом ставит стакан на стойку и отворачивается, не в силах наблюдать за тем, как какой-то папик ловит совсем юную, невинную девчушку в свои склизкие сети. Бармен прочищает горло и объявляет, что паб будет полностью закрыт через десять минут. Кудрявая хохочет, будто бы только что услышала самую смешную в мире шутку. — Garçon! Принесите мне новый нож, этот совсем тупой, — визгливо зовёт девушка, накручивая прядку волос на палец, — Для мяса совсем не годится, — красотка допивает горький стаут из бокала и закидывает ногу на ногу. Кружево чулка на бедре такое манящее, что у бармена дух сводит. Прежде чем дойти до нужного стола, бедолага ловко перепрыгивает ручеёк из пролитого на пол пива. У уборщицы график нормированный, у него — нет. Какая несправедливость! Девушка ножичек в руки принимает с благодарностью, суёт несколько фунтов в ладонь работяги и посылает воздушный поцелуй, состроив серые глазки. Бармену очень хочется узнать, на что способны пухлые губы красотки; но он молча кивает и топает к стойке: эта кудряшка не его уровень. Пока что. — Спасибо тебе за всё, — елейно щебечет девушка своему спутнику, — Это лучшее свидание. И пирожное такое вкусное, ничего лучше не пробовала. — Кушай, моя Конфетка. Бармен сжимает бутылку с такой силой, что стекло трескается. Осколки впиваются в ладонь, а вялая пивная струя мельтешит на пол ручейком, смешиваясь с кровью. — А давай теперь я тебя покормлю. Бармен никогда не слышал таких воплей. Лицо папика перерезано на две кривые части, как и он сам. Из живота сладко поблёскивают органы, а сквозь зазубрины брючной ширинки фонтаном хлещет кровь. Красотка в красном платье хищно скалится и слизывает алые капли с острия ножа, а потом начинает плавно просовывать лезвие себе в рот, заглатывая вместе с рукоятью. С улицы доносится громкий вой полицейских сирен, а девушка оборачивается прямо на потерявшего дар речи свидетеля, чьё лицо исказила маска первородного ужаса. Она предупреждающе щурится и прикладывает указательный палец к губам, тихо качая головой. Из горла бармена рвётся оглушающий крик, а комната стремительно сужается, каруселью ужаса вращаясь по кругу. Кто-то опускает ледяные ладони на его плечи и разворачивает на себя. Человек с головой ворона разевает клюв и принимается громко каркать, обдавая несчастную жертву дыханием смерти. — Мать твою, да проснись же ты! — звучит откуда-то с потолка. Красный балдахин колыхается от сквозняка, просочившегося сквозь приоткрытую форточку. Подрагивающий огонёк свечи освещает полумрак комнаты. Обнажённый юноша сидит на коленях и трясёт за хрупкие плечи девушку, со взмокшим от пота лицом. Она хрипит и метается по постели, скребя ногтями по смятым простыням. — Лотти, ёбаный рот, очнись! — во весь голос зовёт Альфард и даёт ей такую затрещину, что на девичьей щеке лопаются капилляры. Шарлотта резко распахивает глаза, в удивлении таращась перед собой невидящим взглядом. — Что случилось, Лот? Живая? — Альфард едва не дрожит от страха, оглядывая мертвенно-бледное лицо Гудоменс. — Отвар… — едва слышно молит Лотти, косясь в сторону тумбы. Ал хватает стакан, трясущимися руками поднося к её пересохшим губам. Она жадно делает глоток за глотком, пальцами впиваясь в стакан до побелевших костяшек; на секунду Блэку начинает казаться, что стекло вот-вот треснет, — Спасибо... — Детка, что случилось? Давай я отнесу тебя в лазарет, — Альфард принимается лихорадочно соображать, как бы правдоподобнее объяснить мадам Помфри, откуда не теле его девушки следы от верёвок и застывшие капли воска, — Бляха… — Не надо, я в порядке. — В порядке? Ты задыхалась! — в жизни Ал не видел ничего страшнее и ужаснее. Грей бы на это залихватски усмехнулся и подметил, что случившееся ещё цветочки. — Не кричи, голова болит, — Шарлотта жмурится и прикрывает лицо ладонями, пытаясь до мельчайших деталей запомнить видение. — Лот, что произошло? — Альфард убирает налипшие волосы с её лба и тянет за край сбившегося одеяло, накрывая обнажённое тело. — Ты видел свою сестру вчера? — Чего? — он растерянно моргает, совершенно не понимая, каким боком к этому разговору относится Эф, — Не, не видел. — А Грея? — Какая к херам разница? Что это было? — вновь требует объяснений он, но быстро затихает, когда Гудоменс морщится от боли, — Лот… — Обними меня, пожалуйста, — Лотти шмыгает носом и ёрзает на простыни, укладывая голову на подушку. Ал пятернёй заправляет волосы назад и открывает рот, чтобы сказать хоть что-то ещё, но не понимает, как подобрать слова. Он тянется к пачке сигарет на тумбе и поджигает фильтр свечой, втягивая дым поглубже. Грудь Шарлотты высоко вздымается, а из горла вырывается сиплый свист, будто бы она глубоко больна. Блэк натягивает трусы и поднимается с кровати, направляясь в сторону окна. С хлопком форточки исчезает тихий шёпот деревьев; он мельком оглядывает границу горизонта, вспоминая, как вчера ночью ему почудился столб дыма, поднявшийся над Запретным летом, но, стоило моргнуть, тот сразу же растаял. «Надо быть поосторожнее с удушением, только глюков ещё не хватало». — Обними, прошу… — жалобно хнычет Лотти, протягивая руку в его сторону, но тут же обессиленно роняет её на постель. — Сначала объясни, — мрачно хмурясь, требует Ал, туша недокуренный бычок о тумбу, — И что за дрянь была в стакане? — Отвар полыни, — Гудоменс притягивает колени к груди и прикрывает глаза, пытаясь хоть как-то унять пожар в раскалённом до предела разуме, — Мы можем обсудить остальное утром? — А если тебе опять станет плохо? — Это так не работает. — Что, «это»? — вот только новой бесовщины Блэку в жизни не хватало. Мало что ли секрета лучшего друга? Ещё и младшая сестра мутит воду, чёрти знает чему обучая Уолдорф на их подпольных «тренировках». Ал весь месяц собирается нажаловаться отцу, да всё никак не решится. Шарлотта переворачивается на другой бок, давая понять, что разговор окончен. «Да что за прикол, а?! Без конца несёт всякую ересь, а когда задаешь нормальный вопрос, играет в молчанку». Лотти слышит, как продавливаются пружины матраса под тяжестью его тела, а через несколько секунду ощущает, как Блэк смачно сжимает её левую грудь в своей мозолистой ладони. Он утыкается носом ей в макушку, пытаясь выровнять дыхание. — Я люблю тебя, — полушёпотом произносит Гудоменс, спиной прижимаясь ближе к нему. — Я знаю, — с напускным безразличием отзывается Ал, ни к месту вспоминая, что завтра, а точнее уже сегодня вечером, обещал наведаться к Розмерте; вот только, не то что бы он так уж сильно этого хочет. Шарлотта призналась ему в любви на утро, когда он, проснувшись голым посреди поляны, закатил ей скандал и назвал долбанутой на всю голову. Она его претензии выслушала с улыбкой на губах, а потом, как ни в чём не бывало, невинно уточнила: «Тебе не понравилось?» Сказать, что в тот момент Альфард опешил, это ничего не сказать: сидел и рот открывал, как выброшенная на берег рыба. Понравилось? Конечно нет! Случившееся было неадекватно и пугающе настолько, насколько оно возможно. Блэк плохо помнит, каким образом Гудоменс удалось вновь оседлать его на той поляне, но уже при свете дня. Он до сих пор не понимает, почему она не ушла, когда в ответ на её признание в любви, Ал заявил, что ему плевать. Лотти будто бы вообще на всё до лампочки, она существует в какой-то своей реальности, законы которой неподвластны ни одному из живущих. Возможно, именно по этой причине он позволяет ей быть рядом.

***

Ему с самого начала полюбились её поцелуи: пылкие по ночам, когда есть только они вдвоём; нежные по утрам, если его луноликая спутница каким-то чудом проснулась раньше; мимолётные в коридорах, когда оба спешат к началу урока, находя лишь мгновение, чтобы коснуться губ друг друга. Но этот поцелуй был единственным в своём роде, непохожим ни на какие прежде — она будто бы вдохнула в него жизнь. Распахнув глаза, Дориану показалось, что его вытащили из могилы. Стоило только Грею узнать, что он проспал целые сутки, мысли в голове загудели разъярённым пчелиным роем. Эдильфрида выглядела как обычно, быть может, чуть более помятой и уставшей. Списывала она это на то, что весь предыдущий день провела с Тенью, обучая любимца новым тактикам охоты, а под вечер сошлась в дуэли с Элисон. Со слов Эффи, Уолдорф делает большие успехи. Вопрос в том, какой идиот поверит словам Блэк. « — Знаешь, что странно, Одри. Я в жизни дольше двенадцати часов не спал, и то с похмелья. А тут целые сутки. — Ты меня в чем-то обвиняешь? — Нет. А есть в чём?» До самого вечера Эффи несмело ластилась к нему, как новорождённый котёнок, коряво пыталась увлечь беседой, строила нелепые планы на будущую неделю. Дориан отвечал в меру вовлечённо, кивал головой, задумчиво накручивая локоны её волос на пальцы. Иногда, правда, больно дёргал по неосторожности, но сразу же извинялся. Говорил, мол, кудри слишком запутанные у его ангела сделались. В какой-то момент Эдильфриде очень захотелось открыть форточку и проветрить, но, увы, в слизеринских подземельях таким образом можно только утонуть, — тоже вариант. Блэк сразу поняла: он что-то заподозрил, и винить в этом могла только себя саму. Надо было послушать Фрею и не заниматься самодеятельностью, потому что масштаб проблемы теперь представить просто невозможно. Одному Сатане известно, как она выбралась из того дерьма. Честно говоря, лучше бы подохла. Эдильфрида очнулась утром субботы, и отнюдь не на поляне в ритуальном кругу, перепачканная кровью, а в хижине. Чистая, переодетая в пижаму, и накрытая одеялом. Её палочка покоилась на тумбе, вместе со стаканом воды и запиской: «Спасибо за спектакль». Фрея исчезла. Эффи ждала её весь день и ночь, пускала кровь, звала, молила прийти, но привлекла тем лишь заблудшего акромантула, которого копытом пришиб Тень, после вкусно отужинав. Поэтому, понятия о том, что же произошло после того, как она отключилась, Блэк совершенно не имеет. — Ты какая-то бледная, луноликая, — хмыкает Дориан, крепче сжимая её руку в своей. Эдильфрида стискивает зубы до скрежета — ладони горят адски. Неизвестный спаситель оказался ужасно любезен, мастерски залечив её раны, — даже следов толком не видно, если не приглядываться. Однако, в тонких белёсых шрамах остались запечатаны сгустки Темной магии, прожигающие кожу расплавленным металлом. — Нет, всё нормально, — робко произносит она, пряча взгляд. «Блять, что я натворила?! Что мне делать?!» — воет в голове сиреной, а перед глазами стробоскопы переливаются. Мир косится то в одну сторону, то в другую — она с трудом сдерживается, дабы не начать шататься. Силы в теле вроде есть, да и ритуал, наверное, ударил по здоровью не так сильно, как в прошлые разы, но в мыслях что-то странное творится. — Мы можем вернуться в комнату? — мимо проплывает Кровавый барон. Эдильфриде чудится, что он смотрит на неё так, будто обо всём знает. Под потолком пролетает Пивз, нараспев весело верещя «Убийца-убийца!»; Эффи резко запрокидывает голову, но сверху никого нет. — Зачем? Сама же сказала, что в порядке, а я голоден, — пожимает плечами Грей, — Но, можем вернуться, если хочешь что-нибудь мне рассказать, — голос его какой-то чужой, холодный и отстранённый. Каменный пол тоже холодный, даже через подошвы кед пятки морозит. — Мне нечего рассказывать, — как заведённая повторяет Блэк, сама пытаясь в это поверить. — Как скажешь. — Ты заебал со своим «как скажешь»! — на ровном месте психует Эффи, напрочь позабыв о том, что кто-то может их услышать, — И вообще, весь месяц ведёшь себя, как мудак! Динамишь меня! — Ты сама меня отталкиваешь, — Грей максимально спокоен, останавливает её и разворачивает на себя, — Чем ты занималась с Шафиком всё это время? Что ты снова натворила? — Я уже говорила, что наши с ним встречи — случайность! — отчаянный крик эхом отлетает от каменных стен, а поднявшийся за окном предгрозовой ветер беспощадно стучит по деревянным ставням. — Отравила ты меня тоже случайно? — Чего? — у неё с лица все краски сходят, а в лёгкие сотни острых иголок впиваются, превращая каждый вдох в пытку. — Что слышала, — Дориан хватает её за плечи, с силой впиваясь в них пальцами. Он очень старается оставаться невозмутимым, но ему впервые в жизни настолько обидно, — За идиота меня держишь? Думала, не догадаюсь? Ты отравила мой чай. — Совсем ёбнулся? « — Лучшая защита — это нападение, девочка», — барабанной дробью звучит в голове наставление мастера Хгара. — За языком следи. Не забывай, с кем разговариваешь, — сквозь зубы цедит он, смиряя Эффи предостерегающим взглядом. — А с кем я разговариваю?! — она отшатывается назад, скидывая с себя чужие руки, и сплевавыет на пол прямо между ними, — Ты мне никто и звать, блять, тебя никак! — Успокойся, Эдильфрида. — Разошлись нахуй! Демон, отпусти её! — рявкает непонятно откуда возникший Альфард. Дориан растерянно моргает. Он даже не понял, когда успел схватить её за горло — всё как в пьяном бреду произошло. — А чего за застыл? — Блэк ногтями впивается в его ладонь, призывая сжать её за шею ещё сильнее, — Давай, задуши меня! Ты же хочешь! Закончи эксперимент! — глаза Дориана наполняются смесью разочарования и высокомерной насмешки — в какого же слепца его превратили эмоции, — Убей меня! Уничтожь! — Ты сама с этим прекрасно справляешься, — внутри Эффи что-то предательски ёкает, — А что до эксперимента, знаешь, ты права… — Демон, харэ, а! — рычит Ал, стискивая кулаки. Единственное, о чём просил Дориан — перестать лгать. Если она не способна даже на такую мелочь, то ради чего он старается? Зачем тащить человека из омута, в который тот радостно ныряет с головой из раза в раз. Грей полгода потратил, пытаясь её спасти, но теперь ясно видит — ей плевать. Плевать на всех и вся, кроме себя и своих целей. Значит, и ему плевать. Грей не пытается закончить последнюю фразу — ни к чему. Он уже сказал всё, что хотел. Дориан разворачивается на каблуках и скрывается за ближайшим поворотом, ни разу не оглянувшись. — Эф… — осторожно зовёт Альфард, глядя на то, как у младшей сестры по щекам градом стекают слёзы. Хрупкие плечи дрожат, дышать она разучилась. Кровь стучит в ушах, челюсть сводит спазмами, а внутри разъедающая пустота. «Ничего» снова не хочет приходить, Алиса бросила и укатила в Страну чудес. Осталась только Эдильфрида. Всегда и навечно, одна в Аду. — Эф! — орёт ей Альфард, пытаясь броситься следом, но Лотти останавливает его за рукав. — Дай ей побыть одной, — мягко шепчет Гудоменс, поглаживая по плечу, но теперь психует уже Ал, рывком прижимая её к стене. — Да какого хрена между ними опять произошло? Почему ночью ты про них спрашивала? Что ты знаешь?! — голубые глаза Блэка темнеют, наполняясь доселе неизвестным ему огнём родового безумия. Щёлк.

***

No stop signs, speed limit

На разноцветной карусели подпрыгивают вверх-вниз заводные лошадки, издавая задорное ржание. На такой же карусели, она отказалась прокатиться в одну из совместных прогулок с отцом по Лондону. «Я не ребёнок, пап».

Nobody's gonna slow me down

Нога проваливается в полую ступеньку на движущейся лестнице. Эдильфрида пытается вырвать её на свободу с такой силой, что хрустит щиколотка, а кед так и остаётся в плену мраморных челюстей.

Like a wheel, gonna spin it

Перед глазами голубым полосатым колёсом проносится Алиса, заливаясь весёлым хохотом. — Так его! Он нам не нужен! Нам никто не нужен! Давай, Эффи, полетели!

Nobody's gonna mess me round

Hey, Satan paid my dues

— Хватит! Хватит! Замолчите! — Эффи пытается вырвать голоса в голове вместе с клоками волос, снова и снова, но бестолку.

Playing in a rocking band

— Мы с Кевином мечтали создать рок-группу! Мы! Мы с Кевином! Заткнитесь! — А кто такой Кевин? — игогокая, с неподдельным интересом спрашивает заводная лошадка, сводя нарисованные брови-черточки к переносице, — У тебя появился мальчик, звёздочка? — лошадиная морда становится маминым лицом, нечётким, но совершенно точно таким, каким Эдильфрида помнит его из детства.

Hey Momma, look at me

Из обезглавленной шеи мамы-лошадки выползают осьминожьи щупальца, с пустыми глазницами вместо присосок.

I'm on my way to the promised land

Земля трескается после каждого её шага.

I'm on the highway to

— За что ты меня убила? — Эффи валится назад и разбивает локти в кровь, не переставая орать во всё горло, — Тебе же нравилось, Конфетка, — напирает на неё Элайджа, со вспоротым животом и, вываливающимся из штанов, располовининым членом, — Поиграем ещё? — Ты сдох! Из-под красно-белого купола карусели вылетает стайка летучих мышей, шурша крыльями. Так шуршала задранная юбка бального платья. Новый год, Эффи девять. Мадам, едва ли не до потери сознания, избила её за неудачный книксен перед кем-то важным. Целитель Бёрк был тут как тут, бережно позаботился о беспомощной малышке.

Don't stop me!

Эдильфрида вскакивает на ноги и несётся, куда глаза глядят. Вот только, зачем опять бежать по кругу? Кто-то догоняет, пытаясь повалить на пол. Эффи верещит, когда видит позади себя Далтона Селвина с изуродованным лицом. Он похож на рыбу-каплю из магловской детской энциклопедии. Его руки заползают под футболку, сжимая за грудь.

And I'm going down, all the way down

— Ну привет, красотка. Соскучилась по дяде Куку? Кук, с торчащей из шеи рукоятью ножа, опускается на колени и расстёгивает ширинку засаленных джинсов, пальцами притягивая её за кудри. — Помогите! — Эф! Эф, очнись! Посмотри на меня! Эффи не слышит. Тело больше ей не принадлежит — они его забирают. Бёрк, Селвин и Кук разом пользуют её, каждый как и куда хочет. Моргана стегает плетью по спине, а Горгонея прислоняет раскалённое клеймо, с витиеватой буковкой «𝓜», к верхнему позвонку, утробно каркая вороной с кладбища Медоуз. «Я мешок с костями. Я рулька на вертеле. Мой жир капает в костёр. Алиса…»

I'm on the highway to hell

***

В кабинете накурено до такой степени, что дышать нечем; перед глазами пелена. Где-то вдалеке наперебой гудят машины. Лондон, вечер, пробки. Пламя в камине доживает свои последние минуты, языками цепляясь за обугленные поленья, и шипит будто бы от боли, когда понимает — пытаться нет смысла. Безликая тень сжимает в подрагивающих пальцах газету, перечитывая одно и то же по сотому кругу.

«ТЁМНАЯ МЕТКА В НЕБЕ НАД ШОТЛАНДИЕЙ. ЧЕСТНЫЙ РЕПОРТАЖ С МЕСТА СОБЫТИЙ ОТ РИТЫ СКИТЕР.

СТР. IV»

«Варварское убийство!»

«Трагедия…»

«Работники Больницы Святого Мунго в слезах несут цветы к мемориалу. Народ требует объяснений и...»

«Мракоборческий отдел начал расследование. Все бывшие ПС, (аббревиатура не раскрывается), будут подвержены тщательной проверке».

«32-Министр Магии, Корнелиус Фадж, просит население сохранять спокойствие: «Всё под контролем! Виновные будут найдены и наказаны в особо строгом порядке. Мы принимаем все возможные меры!»»

— Сириус, положи газету и посмотри на меня. — Замолчи. — Сириус… Он ногтями впивается в подлокотники кресла, судорожно втягивая ртом воздух. — Сириус Орион Блэк! — Заткнись! Ты думать мне мешаешь, блять! — бутылка виски с размаху летит прочь, янтарно-хрустальным ковром усыпая пол осколками. — Твои повадки магловской шпаны даже время не искоренило, — морщит нос Вальбурга с портрета, грациозно присаживаясь на обитый парчой диван, — Отвратительно. — На тебя Забвение обратно наслать?! — рычит он, вскидывая палочку. — А с тобой поделиться самообладанием, сынок? — она поправляет волосы, собранные в сложную причёску, и стряхивает несуществующие соринки с шёлка платья, — Соберись! Ничего страшного пока не произошло. — Ничего страшного? — Сириус усмехается так ядовито, что сплюнуть охота, — Сначала кто-то убивает замглавы Мунго в его же постели, пускает в небо Тёмную метку, а на следующий день ученица Хогвартса взрывает коридор! — И что? — невозмутимо уточняет мадам Блэк, насыпая табак в трубку. Она бы не отказалась от тонких ментоловых, но просить художника добавить эту магловскую дрянь на портрет, было ниже её достоинства, посему приходится курить трубку. — И что? Из моей дочери вылетел сгусток Тёмной магии, который, блять, разнёс в щепки стену замка. — Согласна, взрыв не слишком приятная оказия — многовато внимания. Ну и мерзость, — фыркает Вальбурга, морщась от нафталинового привкуса дыма, — А вот Тёмная магия — деталь, которую огласке предавать совершенно не обязательно. — Дамблдор не идиот. Сложит два плюс два и доложит в Визенгамот, — Сириус нервно ослабляет галстук, взмахом палочки призывая новую бутылку виски из антресоля. «С другой стороны, мертвецы не рассказывают сказки. Альбус и так прожил долгую жизнь, может пора на покой?» — Ты связываешь эти события только потому, что знаешь наверняка. Никто не подумает на обычную школьницу. К тому же, нет доказательств — нет наказания. — А если найдут доказательства? — голос полон паранойи с чёткими нотками зацикленности. — Не найдут, — мадам Блэк незаметно утирает глаза, глядя на сына с невыразимой тоской: какой же он взрослый стал — настоящий мужчина. — А если она рассудка лишилась? Идиотка малолетняя! Я на неё Империо наложу — будет ходить у меня, как шёлковая! Если, блять, вообще в себя придёт… — По́лно твоих «а если»! Кассиопея сильная, всё будет хорошо. — Откуда ты знаешь, мама? — Сириус подносит горлышко бутылки ко рту, делая несколько глубоких глотков. Мадам Блэк побледнела бы, если б могла. За всю жизнь сыновья ни разу не называли её «мама», потому что она не позволяла: либо по-французски — maman, либо — матушка. Раньше Вальбурга считала, что детям нельзя давать спуску, баловать их любовью и лишней лаской. Потом дети ушли: первый со скандалом бросил семью, второй сгинул в могилу. Так они с Орионом и остались одни: без наследия, без смысла существования. Именно поэтому Вальбурга не допустит, чтобы её, страданиями заслуживший счастье, сын потерял кого-то из своих детей. Конечно, разум, заточенный в портрет, мало что может сделать в мире живых, но мадам Блэк не остановят какие-то там рамки. — Сириус, — издалека начинает она, верно предполагая, что сыну это предложение придётся не по душе, — Выслушай меня, пожалуйста... Из коридора барабанной дробью доносится громкий стук каблуков. Сириус встаёт с кресла и сжимает кулаки; на лице маска непоколебимой уверенности. Он — глава рода, непробиваемая скала, которая оградит семью от любого шторма, во что бы то ни стало. Дверь распахивается от порыва ледяного ветра, из-за чего пламя в камине гаснет окончательно. Теперь темноту кабинета освещают только десятки созвездий, начерченные на потолке. Её светлые волосы всклочены и наэлектризованы, рукава белой рубашки, закатанные по локоть, перепачканы кровью, ровно как и предплечья, покрытые лозой почерневших вен. — Всё, — безэмоционально произносит Андрэа и, болт забив на манеры, захлопывает дверь с ноги, — Твой отец следит за ней через шкатулку. Если вдруг что — даст знать. — Она придёт в себя? — Сириус, без лишних слов, наливает полный бокал виски для Розье. Она, крутанувшись на месте, растворяется в воздухе, с громким хлопком трансгрессии, чтобы через доли секунд оказаться прямо перед его носом. Всегда тёплые, зеленые глаза Андрэи потемнели на пару оттенков, в полумраке комнаты выглядя чёрными. — Конечно, — цинично усмехается она, — Те, кто сильнее всех стремятся на тот свет, самые живучие. — Что? — Не предавай её словам значения, сынок, — продолжая дымить трубку, вновь подаёт голос Вальбурга, — Девочка будет не в себе ещё пару часов точно. — Дохлым слова не давали! — рявкает Розье, собираясь послать в портрет первое попавшееся проклятье, но, приложив невозможные усилия, сдерживается. — Или чуть дольше, — хмыкает мадам Блэк. — Блядство! — разъярённо бьёт кулаком по столу Сириус, — Говорил же… — Если бы это сделал ты, рыцарь хренов, — она запрыгивает на стол, сбрасывая на пол ворох бумаг, — То сейчас Кикимер оттирал бы твои кишки от стен спальни нашей дочери, — как же сильно ей хочется кому-нибудь врезать, что-нибудь разбить, разорвать, впиться зубами, уничтожить, — Тёмная магия не для всех, mon cher. — Кассиопея просыпается. Орион появляется на портрете так внезапно, что даже его супруга вздрагивает от неожиданности — чего уж говорить про подсевшего на измену Сириуса, и одурманенную мо́роком Андрэю. — Чё? Да, бля, быть не может! — весело хохотнув, Розье отбирает бутылку из рук своего возлюбленного и залезает на стол, не снимая сапог, — И похуй! Давайте танцевать! — Шпилька… — от удивления, Бродяга делает несколько шагов назад. — Сынок, — негромко окликает Орион, — Андрэа впитала в себя гнев Касси. Тьму, что её одолевала, — отец ослабляет бабочку на шее, свободной рукой подбадривающе сжимая плечо супруги. Андрэа, без доли стеснения, стягивает с себя окровавленную рубашку, оставаясь в одном кружевном бра, — Собой она станет через время. — А как насчёт массового убийства?! Вернём лихие времена! — визжит Андрэа и подпрыгивает, ломая шпильку сапога, но ей побоку, — Смерть грязнокровкам! — Эдри… — зовёт Сириус, а она внимания не обращает, продолжая задорно пританцовывать, без остановки выкрикивая ругательства. «И всё это дерьмо, вся злоба и ненависть, сидела внутри нашей дочки? Сидит до сих пор...?» Мир сливается в одну единую смазанную картинку, когда этажом выше раздаётся скрип половиц, а следом стук оконных створок. Разряженный мартовский воздух сквозняком заползает под дверь кабинета. Через доли секунд, что-то со свистом рассекает пространство за стенами дома, с глухим хлопком ударяясь о землю. « — Она с башни спрыгнуть собиралась, после того, как вы её ударили! Покончить с собой!»

***

Мирным весенним вечером, Андрэа и Сириус пили вино в гостиной, обсуждая последние новости. Им в голову никак не приходило, кому могло быть выгодно убийство Бёрка, к тому же, такое громкое, вычурное, совершённое напоказ. Когда Альфард нежданно появился в зелёном пламени камина, держа на руках нечто, завернутое в ковёр, Сириус расхохотался, напомнив, что первое апреля только через две недели. Веселился он недолго. Всё завертелось, как карусель: её бездыханное тело на диване, кожа, испещрённая чернильными венами от головы до пят, затянутые белой пеленой глаза. Решения принимались экстренно, без возможности сесть и обдумать. Когда Андрэа закончила ритуал, забрав мо́рок из угасающей Эффи, Сириус было подумал, что можно хоть на секунду выдохнуть. Эдильфрида решила иначе. Пережив войну, Блэк считал, что не столкнется в жизни с чем-то более ужасным, нежели довелось. Он был бы рад оказаться правым, но, увы. В ту ночь, сквозь пелену слёз глядя на Кикимера, колдующего над телом дочери, он осознал, что никогда в жизни так не боялся. Эдильфрида шагнула из окна своей комнаты и приземлилась спиной на заборчик, огораживающий клумбу Андрэи — металлические пики прошли насквозь. Исключительно благодаря эльфийской магии, она протянула до прибытия целителя. Сириус выл так громко, что трещал волшебный барьер, охраняющий дом. Её кровь окрашивала белые розы в алый, а Эффи беззвучно плакала и смотрела на звёзды, с обезумевшей улыбкой на губах. « — Я мешок с костями. Ничего вернулся», — было последним, что она прохрипела, прежде чем отключиться. Во время трансгрессии Альфарда расщепило. Кожу на плече прорезало до кости, но он этого не заметил. Он не помнил, как очутился в больнице Святого Мунго, не понял, каким образом наложил Империо на первого попавшегося целителя, приказав идти за собой. Славное вышло знакомство с Непростительными — целых два раза за день. Шарлотта рассказала ему про видение, чтобы через пару секунд стать марионеткой в руках любимого — она никому ничего не расскажет. Похищенный целитель, выяснилось, той ночью как раз закончил суточное дежурство, был измотан до невозможности. К счастью, под Империусом усталость уходит на задворки сознания. Целитель знал лишь одно — надо спасти пациента, иначе тебя четвертуют и съедят на ужин. Андрэа, ведомая рычащей тьмой внутри, разнесла кабинет Сириуса в щепки: разодрала стены ногтями, как одичавший зверь, разбила все стёкла и располовинила портрет Вальбурги и Ориона ножом для писем. После последнего, мадам Блэк рассудила, что бедной девочке пора отдохнуть. Прошептав под нос заученные назубок строки порчи, она отправила Розье в небытие. Единственная загвоздка заключалась в том, что Андрэа не перестала мучаться: просто начала делать это беззвучно, запертая внутри собственного горящего разума. — И всего этого, блять, можно было бы избежать, если бы ты сразу отправил мне письмо! — крик гулким эхом отлетает от стен подземелья. — То есть, это я виноват, что ваша дочь долбанутая на всю голову психопатка?! — у Дориана перед глазами чёрные пятна пляшут, а с рук по капелькам стекает кровь: ногтями впился в ладони до такой степени, что проткнул кожу. — За языком следи, мальчишка! — прикрикивает Вальбурга. — Для вас я — Лорд Грей. Обращайтесь по статусу, будьте так любезны, — ядовито выплёвывает он, кидая неприязненный взгляд на портрет. — Объясни мне, где был твой хвалёный самоконтроль? Логика? — вот у кого ни логики, ни самоконтроля точно не осталось, так это у самого Сириуса. Последнюю неделю он провёл буквально в психушке, — А ты рот закрой, мама! Андрэа из-за тебя до сих пор с постели встать не может. — Она крушила мой дом, — невозмутимо уточняет мадам Блэк. — Раз и навсегда запомни, — рычит Сириус, с грохотом опуская бокал виски на стол, — Это. Мой. Дом. — Вальбурга презрительно щурит глаза и показательно отворачивается, — Итак, Ромео хренов, вернёмся… — Выражения выбирайте, мистер Блэк. Я не ваш сын, чтобы со мной так разговаривать, — он манерно заправляет волосы назад, следом дёргаясь от неожиданности — отхватить оплеуху в планы на день точно не входило, — Вы ахуе… — Будь ты моим сыном, я б тебя с детства порол, чтоб спесь сбить! — Будь я вашим сыном, наша связь с Эдильфридой приобрела бы весьма пикантный оттенок, — ехидно ухмыляется Грей и тянется за сигаретами в карман брюк, — Хотя, вполне в традициях Блэков. Сириус делает глубокий вдох-выдох, силясь взять бушующие эмоции под контроль. То, сколь же сильно хочется свалить вину на кого-нибудь постороннего, словами не описать. Но, по-настоящему виновные ныне гниют в могилах. Все, кроме одной. — Чего ты ждал? — Сириус устало падает на пыльное кресло и закуривает, а Дориан уже выкурил целую пачку за полчаса разговора — дышать нечем. — Правды, — это искренность или наивность? Быть может, желание оправдаться? Откуда ему было знать, что всё случится именно так! — Она обещала перестать мне врать… — Обещала? Самому не смешно? — Нет, не смешно, — тяжело выдыхает Дориан, пряча лицо в ладонях. Скулы и веки теперь перепачканы кроваво-красным, — Она поклялась. На крови поклялась, — Сириус несдержанно закатывает глаза. «Мерлин милостивый, поверить не могу. Мальчишка влип по уши». — На крови поклялась… — задумчиво протягивает Блэк, — Я не знаю ещё чего-то важного? — Нет. — Дориан… Этажом выше раздаётся леденящий душу крик и лязганье цепей, а следом громкий заунывный рёв, точно сама Банши пришла навестить жителей дома на площади Гриммо. У Грея всё внутри замирает. — Раньше она кричала тише, — он пальцами впивается в волосы, сжимая до боли. — Раньше? — Последний месяц, — в раздрае произносит Дориан, а наверху железо всё лязгает, да не прекращает. По мозгам бьет, как молотом по наковальне, — Ей снилось что-то, но она забывала на утро. Я ей не рассказывал. — И ты по-прежнему уверен, что мне ничего не хочешь рассказать? — Сириус устало выдыхает, чувствуя, что даже сил выдавливать из себя строгий тон не осталось. — Уверен. Блэк спиной откидывается назад, запрокидывая голову на спинку кресла. Пытаться пробраться сквозь дебри нежной юношеской привязанности — бессмыслица, хоть пытай. — Тебе нужно вернуться в школу, пока никто не заметил. Отъезд Касси и Альфарда без того вышел слишком спешным. Гарри в порядке? Он не ответил на моё последнее письмо, — конечно, Сириус понимает, что у крестника возникло много вопросы, он напуган и не понимает что происходит, но впутывать двенадцатилетнего ребёнка в сокрытие преступления, даже для их семьи перебор. — Он со мной не разговаривает, — грустно усмехается Грей, вспоминая, какими же убийственными взглядами одаривает его Поттер каждый раз, стоит им пересечься, — Думает ведь, что я довёл его горячо любимую Эди. — А остальные? Кто-нибудь задаёт вопросы? — Максимум, сплетничают. К счастью или сожалению, все привыкли к выходкам вашей дочери, — с того самого рокового дня, Дориан настойчиво избегает называть её имя. Будто бы, произнеси он его вслух, то случится что-то необратимое, — Для неё, взорвать что-нибудь на эмоциях — обычный вторник. — Этим она пошла в мать… — печально произносит Блэк, — Хотя, наверное и в меня тоже, — вспоминать, как выглядела квартира Доркас после любой их ссоры, попросту страшно. — Могу я её увидеть? Пожалуйста, — и весь флёр самоуверенности разом испаряется, а последнее «пожалуйста» вовсе звучит едва ли не отчаянно. — Кого? Долбанутую психопатку? — не удерживается от издёвки Сириус, но, видя, как в одночасье мрачнеет юношеское лицо, смягчается, — Касси почти не приходит в себя. Целитель говорит, что ещё неделю ей нужен полный покой, — наперекор его словам, с третьего этажа опять доносится заунывный вой, — Насколько он, кхм, возможен. Мне жаль. В чёрных глазах гаснет огонёк надежды. После случившегося на башне, Эдильфрида провела почти две недели в лазарете, но тогда-то он был рядом с ней постоянно: навещал перед завтраком, заходил между уроками, охранял по ночам от визитов всяких рыжих клоунов. А теперь, её будто бы украли и заточили в башню, как принцессу из сказки; только вместо дракона — приступы безумия. «Салазар, почему я просто не заткнулся? Надо было опять к кровати привязать и допрос устроить, а не надеяться на чёрти что». — Когда помолвка? — в лоб задаёт вопрос Вальбурга, стоит только шагам Грея затихнуть вдалеке. Сириус закашливается дымом, спешно расстёгивая верхнюю пуговицу душащей рубашки. — Чего? — сипло выдыхает он, в непонимании уставившись на портрет. — Мальчишка знает слишком много. Его надо либо устранить, либо сделать частью семьи, — произносит она, как ни в чём не бывало. — Отличный разброс: либо умереть, либо породниться с Блэками. На его месте, я бы выбрал первое. — Всё никак не уймёшься, — надменно усмехается Вальбурга и щурит стальные глаза, — Принял статус Главы рода, и его же до сих пор порицаешь? — Будто у меня были варианты. — Конечно были, — она растягивает губы в плотоядной улыбке, — И ты выбрал деньги и влияние, с чем и поздравляю. А теперь, заканчивай этот вздор. Мальчишка обесчестил мою внучку, — едва сдерживается, чтобы за сердце не схватиться. Позор, позор, ужасный позор, но, если всё грамотно обыграть, даже из этого можно извлечь выгоду, — Он обязан жениться на ней, и точка. — Так есть же второй вариант, — лыбится Сириус, бесцеремонно закидывая ноги на стол, — Как-нибудь избавлюсь от юнца, и дело с концом. — Репутации семьи это никак не поможет. — Ах, вот оно что, — презрительно протягивает он, — Твоя внучка страдает, а ты в этот момент думаешь, под кого бы её выгодней подложить? — Кассиопея сама легла под кого захотела, — позор, какой позор для репутации юной мадмуазель. Хотя, партия более чем достойная, здесь у благородной мадам нареканий нет, — А вот где ты был в этот момент, мне совершенно непонятно. — Ну прости, что свечку не держал. — Хватит паясничать! Священный долг родителя — оберегать своё дитя от ошибок. И направлять в нужную сторону. «Чисто теоретически, у портрета может случиться инфаркт? Расскажу-ка ей про Кевина Дарта, поглядим, как запоёт. Оберегать, блять. Про существование дочери мне рассказать надо было вовремя!» — Пойди торнадо в нужную сторону направь, потом поговорим. Несколькими этажами выше, что-то с металлическим звоном ударяется о стену и, грохоча, падает на пол. Вероятно, Эдильфрида швырнула поднос с едой. Значит, опять придётся кормить насильно: бедняга целитель снова рискует потерять левый мизинец. «Мерлин и Моргана, клянусь, мы ему очень хорошо заплатим. После того, как снимем Империус и сотрём воспоминания». Сириус потирает переносицу, спрашивая у мироздания, когда же всё это прекратится. Он сам скоро крышей поедет, слушая её крики: в голове сами собой возникают воспоминания о годах, проведённых в Азкабане. Там многие шумят: кто плачет, кто молится, кто сыпет проклятьями. Но настолько же истошно вопила лишь одна его давняя знакомая. — А ты сиди-сиди, сынок. Жалей себя дальше и слушай, как твой ребёнок мучается. — Даже не начинай. — Не начинать что? Я предлагаю тебе решение… — Нет! Категорически нет, сколько раз повторять! Ноги его не будет в моём доме! — психует Блэк, в лучших привычках собственного отца ударяя кулаком по столу. — Мой брат не самый приятный человек, согласна, но… — Который из? — гримасничает Сириус. — Не перебивай мать! — Тот брат, который твой муж, или тот, которого ты выжгла с гобелена? Как и меня, кстати, — каков наглец, бьёт по больному и не краснеет. Если верить словам матери, это самая большая ошибка в её жизни. Сириус будет рад припомнить ещё пару-тройку сотен, — Надо вообще выбросить эту тряпку. — Только попробуй, я тебе устрою! — она ладонью бьёт по ровной глади портрета, — И начинай думать рассудительно. Он смог помочь твоей сестре в точно такой же… — Эта тварь мне не сестра! — Бери пергамент и пиши, — гипнотизируя, раз сотый за неделю повторяет мадам Блэк. — Лучше сдохнуть. — Лучше сам поезжай в Блэкпул и на коленях умоляй помочь. — Он психопат! Даже Цисси с ним не общается! — Он — семья, — тоном, не терпящим пререканий, напоминает Вальбурга, — Никто кроме него не способен помочь Кассиопее. Ни один целитель, волшебник, грязнокровки с их псевдоцелительством, да простят меня предки. — А вы с отцом тут на что, спрашивается? — Мы всего лишь портреты, — с тоской произносит мадам Блэк, — Сознание есть, но мы не можем нормально колдовать, взять за руку, проникнуть в разум, дать кровь… — Кровь могу дать я. — Это так не работает, сынок, — продолжает гнуть свою линию Вальбурга, — Нужен живой волшебник, сильный, сведущий в тонкостях… в особенностях нашего рода. — Убери от меня руки, уёбище! — эхом разлетается по дому истошный девичий вопль, — Я сгною тебя! Ты пожалеешь, что на свет появился! Голову с плеч предателям крови! — Мерлин милостивый, — с головой накрывает безграничное отчаяние — больно невыносимо. Сириус солгал Дориану. Эдильфрида приходит в сознание с самого первого дня после прыжка, вот только, позволять кому-то слышать ужасы, которые она кричит, попросту страшно. Всё то, что годами вдалбливала ей в голову проклятая старуха, льётся из её рта отравленной рекой с утра до ночи. Засыпает Эффи только после четырёх порций Эликсира, созданного Греем, и нескольких склянок зелья Сна без сновидений. Дозировки огромные, на грани того, чтобы довести её до состояния овоща, но иначе никак. Конечно, есть особые зелья, которые применяют целители Святого Мунго к особо буйным пациентам, но вся семья единогласно сошлась на мнении, что подобные меры излишни. Их девочка сильнее всех на свете, обязательно справится. Не позволит демонам взять вверх, как не позволяла много-много лет.

***

Казалось бы, ты — счастливчик. Родился от большой любви, красив, богат, перспективен. Провел ранние годы без родителей, с шести лет в каждой затхлой газетёнке читая о том, что твой отец — преступник, убивший больше дюжины людей. Предавший лучших друзей, которые подарили тебе детство. Через три года всё меняется. Папу оправдывают, он появляется на пороге с плюшевой игрушкой зубастого динозавра. Помятый, худой, как слекелт, измученный, но такой родной. До тюрьмы Сириус был плохим отцом: у него на уме были лишь дела Ордена Феникса и новая любовница. Ал смутно помнит Доркас, но, кажется, Медоуз ему нравилась: от неё вкусно пахло, она заразительно смеялась и обожала с ним играть, когда приходила в гости к Поттерам. Дядя Джеймс и Тётя Лили не любили, когда она появлялась — пытались скрывать, но Альфард видел. Больше всего Доркас нравилась ему за то, что, если в Годриковой впадине появлялась она, значит и папа тоже. Нет, он часто приходил один, по нескольку раз на неделе, но всегда шатался и кричал, проклиная какую-то «суку». С возрастом Ал всё осознал, пообещав, что ни одна девушка не доведёт его до такого отчаяния, не причинит боль. Так и было, пока не появилась эта девочка-беда. Стыдно вспоминать, какие грешные мысли заползли в его голову, стоило первый раз увидеть Эдильфриду в гостиной дома на Гриммо. Он ведь не знал, подумал, что папа расщедрился и решил организовать ему лучший рождественский подарок, в лице молодой красотки. Услышав правду, Блэк вернулся в свою комнату и проблевался в раковину, умирая от отвращения. Так, в одночасье, у него и появилась младшая сестра. — Нашёл наконец весомый повод бухать без остановки? — надменно раздаётся со стороны. — Отъебись, Демон, — Ал заваливается в сторону, но бутылку в руке удерживает, не пролив ни капли, — Пиво будешь? — Пожалуй, откажусь, — Дориан кривит лицо, — Ты когда последний раз мылся? — Мне поебать. У меня сестра чуть не умерла, — Альфард пьяно икает, откидывая голову на спинку дивана. В гостиной темно и накурено, кисло воняет потом и удушающим сигаретным дымом. — Из-за меня. Поверь, я помню, — обиженно цедит сквозь зубы Грей. — Из-за тебя? Умоляю! — гогочет Блэк, мерзко рыгнув, — Моя сестра — убийца! — Замолчи… — А смешнее всего то, что мне похуй. Я её люблю, — пялясь в пустоту, произносит Ал, — Вот так просто, люблю эту конченную. Бёрк всё заслужил. Такая мразь просто не должна была существовать, нахуй! — он в ярости бьёт по обивке дивана, поднимая в воздух клубы́ пыли, — Она девочкой была, ребёнком… — Лев, успокойся. — Ебло завали! — рычит Блэк, вскакивая на ноги, — Клянусь, любой, кто причинит боль моей семье — покойник. На стене метрономом тикают часы, а из-за окна доносятся сигналы машин и гул голосов. В Лондоне торжество жизни: пятница, вечер, весна. — Я специально сказал так, — безэмоционально признаётся Грей, надеясь получить кулаком в лицо; ощутить хоть что-то, кроме бесконечной опустошённости, — Я хотел, чтобы ей стало больно. Чтобы она исчезла из моей жизни со своим бесконечным пиздецом. Мне это за даром не сдалось. Несколькими этажами выше, что-то с металлическим звоном ударяется о стену и, грохоча, падает на пол. Альфард заходится заливистым смехом, эхом барабаня по ушам. — Взгляд у тебя разъёб, ленивый такой, — усмехается Блэк, потрепав Дориана по плечу, — Выдают дрожащие руки, дружище. — Что? — в гостиной погашены лампы, по стенам мечутся странные блики. — Забей. Так это, хочешь пива? — Алу по виска́м хорошенько долбит молотком, а желудок настоятельно требует проблеваться, — Есть ещё вискарь, винище. Давай, садись, а то я в этом дурдоме ёбнусь скоро. — Убери от меня руки, уёбище! — эхом разлетается по дому истошный девичий вопль, — Я сгною тебя! Ты пожалеешь, что на свет появился! Голову с плеч предателям крови! — слышать её страдания — пытка. Сжатия, разрывы, спазмы и муки: всё это у Дориана в груди происходит, где-то слева. В горле горечь, в мыслях её счастливая улыбка и дурманящий запах сандала. — Она так орёт, — Ал падает обратно на диван, — Самому уже пойти убивать охота. Услышать подобное от друга Дориан никак не ожидал. Пускай к девушкам Блэк относится как скотина, во всём остальном он рыцарь, яро выступающий за всё хорошее, и против всего плохого. — Могу я чем-нибудь помочь? — в отчаянии спрашивает Грей, чувствуя, как костлявые пальцы теней сползаются из углов комнаты и проходят насквозь, когтями царапая изнутри. — Только если Маховик где-нибудь завалялся, — с внезапной желчью в тоне произносит Альфард, криво усмехаясь, — Бляха, я кучу лет ждал, что ты перестанешь быть мистером Споком и в кого-то втрескаешься. — Я не… — на автомате начинает протестовать он, но запинается. Если это сможет хоть как-то всё исправить, Дориан готов и в любви ей признаться, пускай ничего такого абсолютно точно не испытывает, и жениться готов, да на что угодно; вот только, парой вымученных фраз её воспалённый разум ныне не усмирить. — Лучше бы я вообще вас не знакомил. — Что? — Грей поверить в услышанное не может; с лица в одночасье все краски сходят. — Ну, а чё это за отношения? — праздно заявляет Ал, — Она тебе пиздит без конца, ты ей тоже. Вечно спорите, беситесь и всех вокруг в своё дерьмо втягиваете. Было проще, когда ты присовывал шлюхам в Лютном и ничего не чувствовал, — Блэк притягивает колени к груди, сворачиваясь в клубочек — так тошнит меньше. Внутри что-то предательски надрывается. В редкие моменты полного единения, Грею искренне казалось, что у них с Эдильфридой действительно может получиться: ночь после Хэллоуина; поездка в купе, где он подарил самый сокровенный подарок в жизни — кольцо; их «не свидание», и её слова на парселтанге. Он не знал наверняка, но надеялся, что уловил суть по интонации и взгляду, полному надежды и волнения. Всё это теперь покрывается чёрной плесенью, отравляющей воздух. «А я ведь задумывался отказаться от учёбы в Америке. Ради чего?» Альфард издаёт забористый храп и переворачивается на другой бок, а Дориан еле сдерживается, чтобы не засмеяться в голос. Возможно, Северус был прав — не стоило связываться с Блэками ещё тогда, на первом курсе, когда гриффиндорец, главный задира среди мелкотни, внезапно проявил к нему, Грею, интерес, протянув ладонь для рукопожатия. «Нет. Проблема не в Блэках, а во мне, и только во мне. Я допустил всё это. Стал слабаком. Поддался эмоциям. Это была ошибка». Он прикрывает глаза и, усилием воли, собирает все нити воспоминаний о ней в один большой клубок, чтобы поглубже запнуть его с размаху в чертоги собственного разума. «Actum ne agas», — гласит надпись над воротами въезда в Грей-кастл. Возможно, последнему наследнику стоит почаще вспоминать девиз собственного рода.

***

Зачем тратить время на то, чтобы о ком-то заботиться? Зачем душить самого себя, в бессмысленных попытках ухватиться за призрачную иллюзию несбыточного счастья? Этому миру нет дела до твоих придуманных бед — забей и веселись! Логичные размышления для человека, считающего, что травка с алкоголем — фатальная ошибка. Стоило бы и дальше придерживаться данных принципов, но, а разве теперь не плевать? Гори оно всё синим пламенем, особенно она, сатанинское отродье. Ведьма, которая отравила его, и отнюдь не зельем, а ядом своего змеиного существования. — Грёбаная катастрофа, — Дориан залпом опрокидывает в себя остатки виски из бокала, и, по привычке, тянется закатать рукава, но тормозит, когда понимает, что главной зрительницы нет рядом. Она где-то там, на Гриммо, варится в котле безумия, в который он сам радостно её подтолкнул, — А ничерта подобного. Сама виновата. Слушала бы меня, ничего бы не случилось. — Что ты там шепчешь, котик? — ласково мурчит женский голос на ушко, а пальцы с острыми ноготками легко поглаживают сквозь ткань рубашки, — Паб закрыт, теперь здесь только мы. Чем займёмся? — она выгибается вперёд, выпрыгивающей из корсета грудью прижимаясь к его взмокшей спине. — Я вроде дал понять, что делать, — неразборчиво произносит Дориан, пытаясь справиться с отвращением: ладони у неё слишком грубые, голос прокуренный, пахнет не сандалом и тонкими ментоловыми, а кислым пивом и, отчего-то, молоком — просто омерзительно. — Брось, лорд Грей… — Не вздумай, блядь, меня так называть! — вырывается утробный рык из горла. Пошатываясь, он поднимается на ноги, заставляя женщину отступить шаг назад. — Осторожнее, мальчик, — хищно щурится она, скрещивая руки на груди, из-за чего её сиськи начинают проситься на волю пуще прежнего, а пуговицы рубашки жалобно потрескивают, — Не забывай, что это мой бар. «Вульгарщина, вымя коровье. Вот у Блэк… нет, блять! Только не Блэк!» — Если захочу, твой нищий паб с молотка пущу, — он хватает её за плечи, насильно опуская на колени, — Я заплатил тебе две сотни, поэтому проглоти язык, открой рот и соси молча. Да постарайся, чтоб мне понравилось, Розмерта, — честно ли требовать от бедняжки, падкой на деньги, невозможного? Грею априори не понравится, потому что волосы у барменши хоть и кудрявые, да совсем не те. Всё вообще не то: грязно и пошло до тошноты; но так нужно. Как только она про это узнает, сразу же сожжёт все мосты дотла. Всё будет, как и сказал Альфард: они с Эдильфридой станут незнакомцами. Возможно, врагами. Разве не чу́дно? Идеальный расклад для каждого. Розмерта послушно расстёгивает ремень и ширинку его брюк, влажно причмокивая губами. Если бы не ищущие любовных утех старшекурсники, бар отца давным давно ушёл бы с молотка. Плевать какими методами, но Рози этого не допустит. Для неё его светлая память — незыблема, а паб — всё, что осталось для существования. Иначе, путь-дорога в бордели Лютного. Сейчас она хотя бы выбирать может, с кем спать. Дориан жмурится, точно от страха, но усилием взывает к собственной чёрствости и отстранённости. Его первой была шлюха, второй, третьей, пятой, одиннадцатой… лучший друг любил таскать по разного рода местам. Когда есть деньги, соблазны взрослого мира софитами нещадно слепят глаза — только избранные не поддаются. Грей — не избранный. Такой же, как все. «Эдильфрида ни за что такое не простит. Не простит. Всё кончено». Двери паба распахивает порывом ледяного ветра, взметая вверх столбы пыли. — Я тебя убью, ублюдок! — раздаётся истошный девичий визг, в момент, когда Розмерта почти касается губами головки его члена. Грей испуганно отпрыгивает в сторону, спешно пытаясь прикрыть своё вялое достоинство. — Ты нормальная? — Дориан глазам поверить не может — точно свихнулся. — Мы так не договаривались! — в панике верещит Розмерта, прячась за стойку. Грей не успевает понять, как оказывается за уши выволочен на улицу и падает навзничь, целуя влажную брусчатку Хогсмида. Позади хлопают двери «Мётел», под громкие возмущения барменши — школьники совсем озверели. Пьяный и обкуренный вусмерть Дориан, чудом поднимается на ноги, жеманно поправляя испачканное пальто. — Умом тронулась? — Спасибо скажи, урод, что я тебя остановила! — кончик палочки упирается прямо в сонную артерию, предупреждающе надавливая. Какой же знакомый стиль ведения боя, — Ещё секунда и… — Элси! — окликает её Эван, обескураженно таращясь на разворачивающуюся картину. Шатаясь из стороны в сторону и пьяно икая, Дориан пытается собраться с мыслями. По ощущениям, проще упасть головой о землю и подохнуть, ибо он с трудом осознаёт, кем вообще является. — Ты… я тебе… Все парни — животные! — молотком бьёт по мозгам крик Элисон. Дориану начинает мерещится, что её зрачки стали вертикальными, а радужки глаз пожелтели, — Твоя девушка… — У меня нет девушки, я её бросил, — безэмоционально отвечает он и заваливается назад, опираясь спиной на стену. — Если ты ещё живой, а твоё блядское поместье не сгорело, значит не бросил, придурок! — к большому облегчению Эвана, Элис таки убирает палочку в карман. Рано радовался. Девичий кулак с хрустом впечатывается в нос Дориана, заставляя того протяжно застонать, — В руки себя возьми, тряпка! И объясни сейчас же, какого чёрта происходит?! Эф уже неделю дома, а на письма за неё отец отвечает! — Элси… — вскинув ладони в знак капитуляция, вновь мягко зовёт Эван, чётко осознавая, что начинает побаиваться собственную девушку. — Тихо! Ты сам ещё на испытательном сроке! — рявкает она, скрещивая руки на груди, на манер матери, отчитывающей нашкодившую мелкотню, — Говори, сказала! — Ты мне нос чуть не сломала, — гнусавит Грей, шмыгая этим самым носом. — Я тебе жизнь сломаю, если с моей лучшей подругой что-то случилось из-за тебя! — наверное, впервые в жизни Элисон решается прямо встретиться с ним взглядами, и тут же инстинктивно отшатывается: в чёрных глазах нет ничего, кроме неизмеримой боли и пустоты. Ни пьяного морока, ни тумана злости, даже презрения, с которым Грей неизменно смотрит на окружающих, — тоже нет. — Ломай, — в раздрае шепчет он, не прерывая зрительный контакт. Уолдорф глотает ртом воздух, в одночасье теряя всю былую ярость, до того языками пламени пожирающую изнутри, — Не торопись, я в этом грёбаном марте навсегда застрял. — Дориан… — впопыхах пытается найтись Элис. Грей тихо качает головой и, даже не потрудившись хоть как-то её задеть, отстраняется от стены и направляется вверх по улице, в сторону Визжащей хижины. На первом курсе он боялся старой хибары, страшась встретить там призрак матери или отца. Грей больше не ребёнок и ничего не боится. Так и продолжалось, до начала эксперимента, обернувшегося катастрофой; ходят слухи, что они не случаются просто так, а с ним одна и та же, снова и снова. « — Я хотел, чтобы ей стало больно». Почему тогда теперь самому паршиво настолько, что выть хочется? « — Чтобы она исчезла из моей жизни со своим бесконечным пиздецом». Она исчезла на неделю, а пиздеца стало только больше. — Что я наделал? — сам не ведая, что творит, шепчет он в пустоту, а пустота отвечает молчаливой усмешкой; пустота облизывается, полностью готовая сожрать его с потрохами. Пустота обожает ужинать отчаянием. Место для них двоих в этих дешёвых историях закончилось — хочется шагнуть с края и полететь вниз. Пусть люди будут осуждать, но её ледяная ладонь, покрытая синюшными венами, продолжит греть его руку своей вечной мерзлотой. — Ненавижу! — ночное небо затянуто серой дрянью, которую нормальные люди привыкли назвать тучами. Дориан Грей никогда не был нормальным, — Ненавижу! «Думаю, это потому, что мы не можем терпеть людей с теми же недостатками, что и у нас», — эту цитату он обвёл карандашом в книге, которую Эдильфрида подарила ему на День рождения. — Элис, какого чёрта! — не сдержавшись, кричит на возлюбленную Эван, — Что на тебя нашло, дракл дери? Розье бросается следом за Греем, надеясь догнать и помочь вернуться в замок, а Элисон так и остаётся стоять неподалёку от «Мётел», растерянно пялясь перед собой. Она не помнит, как обманом выудила у Гарри информацию о Карте Мародёров и заполучила её в руки, — так она узнала, где Дориан. Зато Элис точно знает, что, с момента пропажи лучшей подруги, начала тренироваться в два раза усерднее. Черты линий лица расплываются, а по костям рябью проходится дрожь. У кого? — А кто здесь? Мы в доме с мягкими стенами, — тихо шепчет на ушко зубастая Алиса. Эдильфрида, прикованная цепями к кровати, выгибается в позвоночнике и утробно рычит, заливаясь слезами. Горькое зелье в горло. Дом на площади Гриммо погружается в тишину, и только кукушка на часах выпрыгивает из своего укрытия, оповещая обитателей о том, что наступила полночь. Ку-ку, ку-ку. — Все-кхх-вышние, — содрогается в рыданиях Кикимер, свернувшись в клубок нервов у подножья кровати хозяйки, — Меня, ничтожество, заберите! Убейте! Только пощадите госпожу! Я её с четырёх лет нянчил! Спасите! Помогите!

***

Погода чудесная: солнце слепит глаза, а в воздухе витает стойкий запах цветущих липовых почек. И жизнь хороша, и жить хорошо. Давненько он не бывал в Лондоне, так ещё и по такому большому поводу. Конечно, в последнюю их встречу племянник не был слишком учтив, отобрав права на роль главы рода обманом, однако же, они ведь семья. А семья, как известно, дороже чести и покрывшихся пылью обид. Мужчина, с проседью на висках и сюртуке, на манер девятнадцатого века, ритмично стучит тростью по тротуару. Птички щебечут — настоящая сказка. Жаль только, один неудачливый воробушек попадает в вентиляцию магловского ресторанчика. И зачем его только туда понесло? Металлические винты перепачканы кровью. Мужчина желает сделать этот чудесный день ещё замечательнее, бросая сотню фунтов в коробку уличного попрошайки. Бедняк не может поверить своему счастью, в восхищении кричит слова благодарности неизвестному дарителю, а тот в ответ салютует ладонью. Купюру подхватывает порывом ветра и уносит в сторону. Бездомный срывается с места, в попытке поймать свой куш, но, вот незадача, не замечает машину, аккурат в эту секунду выскочившую из-за поворота. Какое ужасное стечение обстоятельств. Сотня фунтов бесполезным листом оседает на асфальт рядом с безжизненным телом. Конец марта тысяча девятьсот девяносто третьего просто прелестен. В доме на площади Гриммо настоящий переполох, даже обезумевшая пташка Эффи перестала биться в клетке собственной комнаты, затаив дыхание. Алиса нашептала на ушко, что скоро прибудет важный гость. — Эдри, сладкая, возвращайся в постель, — Сириус смотрит на любимую полным тревоги взглядом. Андрэа гордо задирает подбородок и, опираясь на трость, выпрямляет спину. — Сначала я увижу его, прежде чем разрешу приблизиться к нашей дочери, — не терпящим пререканий тоном произносит Розье, — Твоей матери нет веры. — Я никогда не посоветую ничего, что повлечёт за собой вред для моей внучки, — пафосно заявляет Вальбурга. Сынок, на фоне происходящего, сделался таким щедрым к родителям, разрешив перемещаться по всем портретам, которые есть в родовом гнезде. — Мне вы навредили без размышлений. — А кто ты мне, девочка? Когда вы с моим сыном поженитесь, тогда и поговорим, — снисходительно хмыкает мадам Блэк. Сириус на это заявление неловко прокашливается, пряча взгляд. Само собой, он размышлял над тем, к чему по итогу придут их со Шпилькой отношения, но о женитьбе, пока что, всерьёз не задумывался. — Альфард, ты точно в норме? — сложно сказать, в норме ли человек, только-только вышедший из двухнедельного запоя, однако, Ал изо всех сил старается держаться. Да и к дьяволу синдром отмены, его гораздо больше гложет, что лучший друг не отвечает на письма вот уже неделю. Кажется, в последнюю встречу они о чем-то говорили, но припоминает Альфард это очень смутно. — Порядок, пап, — кивает он, проверяя палочку во внутреннем кармане пиджака. Если этот дед решит выкинуть какую-нибудь отсебятину, мало ему не покажется. Альфард Кассиус Блэк за свою младшую сестру глотку вскроет любому. Дверь отворяется без предупреждения: никаких тебе попыток постучаться или позвонить. У Сириуса появляется резонный вопрос: каким образом он прошёл через защитный барьер. — Любимый племянник! — мужчина, с проседью в волосах, опирает трость на стену и распахивает объятия, без слов призывая поприветствовать его как следует. — Дядя Сигнус, — скрепя зубами произносит Сириус, с места не двигаясь, — Спасибо, что приехал. Спустя неделю. — Были неотложные… — Голову с плеч поганым грязнокровкам! Развяжите меня! — эхом разлетается крик с третьего этажа, прерывая ложные оправдания. Сигнус расплывается в счастливой заговорщической улыбке и заходится заливистыми смехом. Солнечные зайчики скачут по его морщинистому лицу, а с кухни доносится свист закипевшего чайника: Кикимер готовит завтрак для молодой хозяйки. Встречать гостя эльф не спешит, ведь вывернутые десятки лет назад коленные чашечки, до сих пор ноют перед грозой. — Я вам сердца выжгу! — Великий Салазар, как же я скучал по своей дорогой семье, — Сигнус щурит глаза, нетерпеливо потирая ручонки.