Arrow given by the Moon

Красивая с виду пара подходит к роскошному особняку. Два молодых человека – оба статные, один высокий и худощавый, другой крепок телом.  Альфа, чуть пошатываясь, с отвращением смотрит на своего прекрасного спутника – отныне мужа – омега невероятно красив: высокий, с пепельными волосами и раскосыми тёмными глазами, с родинкой под левым, пухлые губы, чёткие скулы, но при этом все черты лица плавные, изящные пальцы артистичных рук, длинные ноги, даже все его движения манящие. Мечта любого альфы. Только не Чана, у которого есть несколько причин не радоваться ни пышной свадьбе, ни мужу-совершенству, обещающему своей красотой и коричным с нотками иланг-иланга ароматом жаркие ночи и идеальное потомство – родословная Хвана идёт от первых южных оборотней, что славились красотой, чистотой крови и страстью во всём. Омегу от первородных южан северному альфе заполучить почти невозможно, слишком жёстко клан подходит к выбору спутников. Чан, по мнению многих в его собственном клане – счастливчик, незаслуженно по большой удаче отхвативший самый лакомый кусок самого вкусного торта. Только вот Чан кривит пухлые губы – кусок уже кем-то надкушен – уродливая метка на шее даже не прикрыта воротом рубашки, а чанов взаимный, между прочим, истинный за сотни миль отсюда. Так себе удача. Хван ловит недовольный, с явным омерзением, взгляд супруга, омега досадует – он тоже к этому союзу не стремился, не знает, чего ждать от сурового северного альфы.  Омег их клана редко выдавали замуж за северян – уж очень холодные и непримиримо жёсткие, как говорили. Ему, наверное, в пару самый ледяной и грубый из них достался, и пахнет странно – дубовой корой, кедром и сандалом. Нет, Хёнджин не боится. Он боялся несколько месяцев назад, когда встретил своего истинного, за него собственно и страшился. Омеги южного клана – ценный товар для обмена меж территориями, для южан истинность – сказочное утешение для юных омежек, помечтал, а потом – будь любезен выходить замуж, за кого сказано старейшиной. Есть семьи, кто выдаёт своих омег только за альф южан для сохранения чистоты крови, а есть семьи, через которые заключаются браки с соседними кланами для общей выгоды. Хёнджина прочили в первую категорию, так как даже среди самых прекрасных омег он выделялся особо. Даже пару подобрали с детства. Только вот, когда даже свадьба была оговорена – Хван повстречал его. Истинного. Молодой и впечатлительный, влюблённый и сходивший с ума от инстинктов, он поверил своему альфе и, не подумав ни о чём, позволил поставить метку даже до совместной течки и гона, согласившись бежать в неизвестность, горячечно поддерживая безумную идею Ёнджуна. Затея раскрылась быстро, расплата последовала незамедлительно. Ёнджуна, как нарушевшего главную традицию клана, следовало казнить согласно обычаям, а за «испорченного» Хвана – тем паче. Южный клан в принципе считал метки кощунством – как нечто уродующее тело, созданное совершенной природой. Укус на шее восхитительного Хвана кричал о принадлежности, ни о какой свадьбе с принципиальной и влиятельной семьёй Паков не могло теперь быть и речи. Отдать Хвана Ёнджуну – тем более: это не несло никакой выгоды общине и убивало репутацию. Был только один клан, с которым было сложно договориться о многих вещах – северяне. Те ставили условием одно – омега для наследной семьи. Южане не хотели связываться с жёстким и несгибаемым, по их мнению, кланом. Но уж очень нужны были проходы к рудникам на северной территории. Юг пытался обходиться окольными путями и контрабандой, но это становилось всё опаснее, а малых партий уже не хватало. Старейшины решили почти мгновенно – вот он, шанс. Хёнджина выдадут за северного альфу, старшего сына лидера. Хван сопротивлялся, бился в истерике, пытался вызволить любимого и наотрез отказывался от подобного расклада, пока не узнал от брата, что его истинного следующим утром казнят. Омега выторговал жизнь Ёнджуна ценой сделки с северянами. Истинного его отпустили в полусознательном состоянии. Хёнджин наблюдал издалека, под неусыпным строгим взглядом отца, как истинная пара покидает пределы их общины и его жизни навсегда. В тот день юный Хван выплакал всё, что мог. К свадьбе с Чаном он был уже пуст, но шёл на этот шаг абсолютно твёрдо, полностью для себя сознавая, за что он платит. Какие тут сожаления. Хвану было плевать на пересуды своего клана о том, что северяне – тираны и деспоты, а ему – так и надо, чтоб в узде держать неуёмный нрав и строптивое желание пойти против традиций. Всё равно, что старейшины нарочно заставили его надеть наряд, не скрывающий метку: знали, как север ценит подобное – девственный омега и знак принадлежности альфы. Это был плевок и указание превосходства. Более того, за Хёнджином, ввиду его красоты и множества поклонников с разных округ, тянулся шлейф слухов о том, что омега этот очень доступен и в плотских утехах себе не отказывает, угождая жарким телом чуть ли не каждому пожелавшему его альфе — а желали его многие.  И вот уже его муж пьяно открывает дверь в их общий теперь дом. Альфа зол: они с его истинным добились разрешения на брак, и надо же было случиться вот этому. Чану рассказали друзья из соседних кланов, почему Хёнджина отдали северу – мол, гулящий даже для южной семьи свободных нравов, еще и строптив, и слухи о нём тоже не преминули рассказать.  Он смотрит на профиль Хёнджина – непроницаемо красив, даже лёгкий непонятный его аромат кружит голову, пухлые блядские губы, наверняка целовали многих, очень красивое подтянутое тело и дразнящая походка… Всё это, подпитанное предвзятым гневом на несостоявшуюся семью с истинным и слухами о нецеломудренном поведении его новоявленного мужа, провоцирует перепившего и агрессивного Бана на неприкрытое презрение:  – Меченая шлюха. Хван, то есть теперь уже Бан, не питает иллюзий по поводу предстоящего брака и лёгкой счастливой жизни со своим супругом не ожидает. Сожалеет только, что девственность он отдаст этому вот альфе, а не своему истинному. Обида колет острым шипом изнутри, но Хёнджин считает, что роптать в его случае – значит гневить судьбу, потому просто спрашивает: – Почему ты меня называешь шлюхой? Я не… – омега подаёт голос впервые с момента сказанных клятв. Воркующий медовый тембр для слуха Бана даже звучит развязно – слишком слащаво, договорить альфа мужу не даёт. – Ты себя видел? Ты хоть знаешь, что о тебе говорят? Хёнджин кивает: – Знаю. Я рад, что у тебя есть люди, которым можно верить. В голосе омеги нет сарказма, он звучит, как констатация факта.  Чан в ответ молчит, но заметно накаляется. Они идут по просторному полутёмному дому, слуг не видно, вокруг ощущение пустоты. Странно, но Хёнджин не чувствует страха, только тупую обречённость и смирение. Брака по любви он никогда не ждал, о том, что бывало во многих семьях разных кланов не понаслышке знал. Была только надежда на доброго мужа или на побег с истинным, но… Бан берёт за локоть и грубо подталкивает в дверь спальни: – Добро пожаловать домой.  Хёнджин озирается: комната довольно большая, но будто… пустынная, не обжитая, мало освещения (только несколько керосиновых светильников), омега не может даже различить цвет стен – вроде бы кирпичный? Это производит гнетущее впечатление… Расположение предметов довольно странное, будто бы мебель сюда поставили наспех, не особо задумываясь об уюте и удобстве. Большая кровать стоит чуть левее от входа  почти посередине комнаты, в стене справа от входа – камин, возле которого два кожаных вроде бы тёмно-коричневых  кресла, небольшой столик между ними,  два больших окна с тёмными плотными шторами, в дальнем углу стоит большой сундук (наверное, для белья?), за кроватью дверь в ванную. Чан подходит к столику, на котором стоят подготовленные прислугой закуски и алкоголь. Наливает себе настойку. Выпивает залпом. Ему нужно пометить своего мужа, оставить на нём свой запах, чтоб на утро в их клане было спокойно: нужно показать, что он присвоил южанина, теперь он – их. Для этого есть только один способ, что его злит и размазывает. Повязать. Иначе старейшины сами в спальню придут – наблюдать за исполнением супружеской обязанности сына лидера, или того хуже… сами эти «обязанности» исполнят – это будет ещё более унизительно для новоявленных супругов. Злит, что он не хочет этого омегу, злит, что его истинный почует фантомный запах даже за много миль, почует происходящее стреляющей болью по всему телу. Оттого – всё, что Бан делал на свадьбе – пил. Он иначе не сможет забыть, что перед ним не его нежный Чонин со шлейфом свежего можжевельника, а... вот этот – пахнущий вульгарным запахом южного базара.  Хёнджин подходит к кровати, наблюдая за осушающим стакан мужем: Чан сильный, мощный, явно охотой и боевыми тренировками накачанное мускулистое тело, наблюдает за раздражённым злым взглядом. У самого Хёнджина нет уже эмоций. Всё равно, что с ним сделают. Он и подробности слабо представляет. Бан подходит вплотную, тянет руки, чтобы снять одежду с красивого молодожёна, весь вид Хёнджина говорит Чану о том, что его муж – прожжённая блядь: ни капли целомудрия или стеснения в глазах, показушное спокойствие, явно даже не сотый раз под альфой будет. Ледяной принц, не иначе – цену себе набивает, явно знает, что хорош: даже феромоны не утруждается выпускать перед супругом, ведь ему известно, зачем они здесь.  – Не выпьешь? – Чан хватает за рубашку, раздражаясь ещё больше, он не хочет растягивать процесс дольше необходимого, не хочет терпеть этот запах дольше необходимого, выпускает – пытается выпустить свой скрытый аромат сандала, вспоминая своего истинного. – Так и будешь стоять истуканом? Тебе помочь? – в вопросе нет предложения заботы, только грубое требование. – Не надо. Я сам. Я…не знаю... как… Хёнджину ясна отчасти причина такой злости супруга – ему кинули меченого омегу, чтоб закрыть вопросы клана, наверняка тоже старейшины заставили. Есть ли у него пара? А что будет сейчас с ним, с Хёнджином, уже отмеченного ёнджуновскими клыками, как поведёт себя метка? Что вообще ему делать надо? Он даже не знает ничего, его просто швырнули, как бракованный товар, в виде подачки в чужой клан. Выбросили, ничего не объяснив ни про обычаи нового места, ни про… супружеские обязанности. Обычно это делали омеги клана перед свадьбой (хотя на юге с их нравами это было простой формальностью), но на его свадьбу с ним приехали только альфы-старейшины, включая его отца. Даже папы не было. А что будет чувствовать его истинный, когда другой альфа… предъявит свои права на тело отмеченного омеги?  Хёнджин не знает, предчувствует только боль и стыд. Потому сам раздевается – он хочет хотя бы подойти к этому неизбежному сам. Расстёгивает рубашку равнодушно, снимает брюки, бельё, слышит душный аромат сандала, что щекочет рецепторы, но не возбуждает – Хёнджину всё равно. Он идёт на постель по холодному полу, садится. Прикрывает холодеющими руками тело и пах: омега знает, что его тело привлекательно, но он смущён ситуацией, чувствуя холод и уязвимость, несмотря на то, что в комнате очень тепло. Чан смотрит на всё это презрительно – ну, надо же, шлюха, а так актёрствует. Альфа даже раздеваться не хочет. Подходит к супругу, смотря на точёную фигуру – духи явно одарили юношу стройным телом, длинными ногами, каждая черта – совершенство во плоти, а тот ещё природе помог – тело явно тренированное. Небось, под альфами и тренировался, пьяно и с омерзением думает Чан. Не выносит этот взгляд тёмных глаз, смотрящих прямо и равнодушно. – Повернись. У Хёнджина всё сжимается внутри, из-за природного аромата альфы вроде бы выделяется смазка, но возбуждения нет и в помине – запах алкоголя всё перебивает, это не похоже на аромат гвоздики и апельсиновой корки его Ёнджуна, в котором хотелось бы раствориться в сладкой истоме. Он совсем не понимает, что нужно делать, он действует наугад, стыдясь, что даже ублажить новоявленного супруга не может, чтоб хоть как-то сгладить напряжение, ему и спросить неловко, что альфа требует – тот явно не настроен слушать и воспринимать, и явно совсем его не желает — смешно, в отличие от многих, кто за Хёнджином бегал, именно законный супруг не хочет этого омегу. Хёнджин встаёт, изящно поворачиваясь спиной к Чану. Может быть, красота, о которой все талдычат, поможет ему, смягчит гнев мужа? Но, кажется, это выбешивает того ещё больше: – Ляг, – альфа касается горячей рукой спины властно и требовательно наклоняя, грубит пьяно, смесь неприятных запахов почти не дает Хёнджину дышать. – Пробу ставить негде, а ведёшь себя, как бревно.  Хван ложится, как велено, на живот, внутри всё скручивает от обиды и дурного предчувствия. Слышит шорох расстёгивающихся брюк альфы, чувствует приближение горячего мощного тела, чувствует, как одна рука жёстко и требовательно поднимает его бёдра, от чего он чувствует себя стыдно и уязвимо, как меж ягодиц сразу протискивается рука, и кажется, два(?) пальца грубо вторгаются в чуть влажное нутро, это очень больно, отчего сфинктер пульсирует. Хёнджин жмурится, и весь сжимается, но Чан не видит выражения лица, не слышит звуков протеста и воспринимает сигнал тела омеги по-своему. Пьяный и гневный от ситуации и самого наличия Хвана в его жизни, он зло надрачивает себе, закрывая глаза и представляя своего лиса, вытаскивает пальцы, не соображая, без предупреждения разводит ягодицы омеги и толкается наконец-то вставшим членом в узкое неподготовленное отверстие, сочащееся смазкой, которой недостаточно.  – Тебя и готовить не надо, скольких ты повидал… Хёнджин вздёргивается от адской боли, прошивающей всё тело, но сильные руки грубо удерживают за бока, метка истинного начинает искрить и источать ненавистный для северянина аромат апельсина, слёзы градом льются в подушку, но омега ни звука не издаёт, внутри всё горит и плавится, будто в нём не плоть другого человека, а калёные железные шипы. Хёнджин кусает подушку и сжимает одеяло нежными пальцами до белых костяшек, чтобы не выть и не кричать от дикой боли, чтобы не злить и без того разъярённого мужа, губы истерзаны до крови. Только прорывающийся то ли от метки, то ли в памяти, запах апельсина с гвоздикой и мысль о том, что это – меньшее, что он мог сделать для сохранения жизни истинного, держит его в реальности. Метку словно режут на глубину тела мерзким запахом сандала. Чан чувствует узость партнёра, чует запах метки – отвратная гвоздика и тошнотворный апельсин, и исключительно на инстинктах усиливает фрикции, сам закрывает глаза, думая о своём омеге и не видя, что супруг его заливается горючими слезами от невыносимой боли. Он считает, что тот сжимается специально, как развязная дрянь, чтобы дразнить, не замечая, что Хёнджин даже не возбуждён, нет феромонного аромата. Чан толкается всё сильнее, стремясь быстрее закончить, ему противно от самого себя, от всего происходящего… запах метки раздражает, инстинкты и долг требуют стереть это пятно позора, заявить своё право на омегу, и он ненавидит даже своё тело сейчас. На особо сильном толчке Чан сам еле сдерживает гневный вой и слёзы, яростно выпускает клыки и вгрызается в метку со всей силы, повязывая мужа.  У Хёнджина – искры из глаз, он не думал, что такая боль вообще возможна. Его прошивает со всех сторон горящими копьями, изнутри в крови будто лава, чувство, что каждую клетку его тела накачали ядом, а каждую кость ломают медленно и несколько раз. Он отключается, теряя сознание. Не помнит, как спадает узел, не знает, как долго муж его держит, не помнит, как Чан выходит из него, не помнит, как тот покидает комнату, оставляя Хёнджина один на один с его кошмаром. ** *** ** Хёнджин просыпается поздно утром. Всё, что ему хочется – перестать существовать в принципе. Всё тело горит, на шее – запёкшаяся кровь, а внизу… шевелиться невозможно, каждое движение требует усилий, потому что больно так, что проще умереть. Он чувствует, как из него вытекает что-то, это так противно, липко и гадко, воспоминания прошедшей ночи мелькают перед глазами фильмом ужасов. Его посещает мысль – от чего можно получить хвалёное всеми удовольствие в этом похабном грязном процессе, это всегда такое? Хван заглядывает под одеяло и видит пятна не только спермы, но крови между ног. Конечно, Чан его сильно порвал, с таким-то размером и узлом. Ему стыдно. Перед своим истинным, что не сдержал слова – подарить тому первую течку, сделать истинного – своим первым альфой, что теперь, наверное, Ёнджуну очень больно, но главное – он жив. Хёнджину стыдно, что он не знал, как подготовиться (судя по немногим словам супруга, это нужно как-то делать?), стыдно попросить помощи, которая ему явно нужна, но он даже не знает правил в этом доме, людей, совсем ничего – ему даже встать трудно, чтобы кого-то поискать и позвать. Он чувствует себя побитой разорванной псиной, выброшенным щенком, который и поскулить не может. Нельзя себя жалеть, нет, станет только хуже. В этом состоянии его застаёт хозяин дома и супруг в одном лице. При его виде метка начинает пульсировать и Хёнджин инстинктивно трогает рукой даже не зализанную рану. Смотрит на мужа – чего от него ждать после такой первой ночи?.. Это потому что первый раз? Так всегда будет, это – нормально? Если да, можно ли хоть как-то облегчить боль, есть ли кто-то здесь, кто согласится помочь ему? Разумно ли и допустимо ли просить помощи в таком вопросе?.. Он видел мельком вчера взгляды северного клана и прислуги этого дома – ему тут не то, что б сильно радовались, только старейшины и были довольны, остальные смотрели – хорошо, если просто косо, в основном презрительно, как муж.  Когда Хёнджин замечает Бана, натягивает одеяло до глаз, сжимаясь комком у изголовья, надеется, что оно впитает появившиеся непрошеные слёзы и скроет стыдные следы на постели, будто не их причина сейчас перед омегой. Но Чан замечает, и отдёргивает одеяло, тыча остервенело пальцем в следы на кровати: – Это… что? Ты что-то в себя засунул, подложил? Хотел обвинить меня перед кланом, или что? Бану только очередных интриг не хватало, с текущими бы разобраться, чтоб ещё с нежеланным мужем решать вопросы. Хёнджин мнёт одеяло руками, благо, он себя заставил не плакать: – Я… нет… я не хотел ни в чём тебя обвинять и ничего не подкладывал. – Омега тупит взгляд, – я… наверное… не подготовился? И… я просто не знал, как это происходит… прости… – Хёнджину неловко, стыдно и очень больно. Обидно из-за злобы мужа, с которой ничего поделать не может, чувствуя себя виноватым – очевидно, он никак не вписывался в планы своего уже альфы, но спросить сейчас не у кого, только у Чана, так что, скрепя сердце, омега выдавливает, – это… это нормально? Как… – Хёнджин краснеет, метки горят адским пламенем, тело прошибает судорожной болью от фантомных ощущений, мурашки бегают по спине от кошмара, но он всё же задаёт вопрос: – Как мне… подготовиться, – Хёнджин думает, только не истерика, только не слёзы, пожалуйста, он должен быть сильным, он здесь потому, что это – цена чьей-то жизни, он должен просто принять свою новую реальность, раз она такова, – …в следующий раз? Ты… можешь подсказать? Или, может быть, есть кто-то, кто… – Хёнджин не решается сказать слово «поможет», говоря всё тише, – кто объяснит… я… не знаю, что нужно делать… Слушая невнятную неуверенную речь юного омеги, Чан холодеет от ужаса, его прошибает ледяной пот. Как такое возможно? Он прикрывает рот рукой, осознав, ЧТО он натворил. – Это… как? В… каком смысле… не знаешь? У тебя же… метка была. Ты же… – Была, но … – Хёнджин боится рассказывать, не знает, что сделает альфа, как среагирует его импульсивный, очевидно, несдержанный супруг, да и поймёт ли он. Омега думает, что раз Чан всё равно считает его испорченным, и больнее вчерашнего уже вряд ли будет, решается сказать, робея, – он... мы… ничего такого не было… он только укусил, потому что я пообещал первую течку ему, но… всё сложилось … иначе.  – Он – твой истинный?  Хёнджин кивает. Бан хмурится, он должен был больше узнать про будущего мужа, как же все эти слухи… всё поведение и реакции юного омеги вчера ночью встают на места. Он молчал не от равнодушия и высокомерия – он не знал, как сказать об отсутствии опыта, он ведь даже пытался, но альфа в злом пьяном угаре и слушать не стал, и всем своим видом выказывал пренебрежение и грубость; Хёнджин сжимался от дикой боли, а не от искушённого желания подразнить альфу, он терпел, потому что не знал вообще ничего о своём теле и процессе соития, и, очевидно его научили, что надо терпеть. И он – терпел от безумного страха перед диким, рвущим его альфой. О, великие ду́хи!.. Когда Чан закончил, он даже не посмотрел на состояние мужа, упиваясь своим гневом и относительным «облегчением» от выполненного долга, допил настойку прямо из горлышка и, шатаясь, вышел из комнаты, бросив, что омега всё равно бракованный. Как он дошёл до этого… Вся хёнджинова «бракованность» в том, что влюблённый наивный омега на инстинктах позволил пометить себя глупцу-истинному, который даже про последствия не удосужился подумать, и, видимо, ответственность не взял. А Чан его… так… в клочья… Бану на ум приходит вопрос невпопад, чтоб, упаси его северный ветер, не оказаться рядом в тот момент: – Когда у тебя течка? – Не знаю… – В смысле? Как ты можешь этого не знать? Сколько тебе лет? – Чана колет изнутри  очередной ядовитый шип стыда: он даже не говорил со своим мужем на свадьбе, он даже не поинтересовался его возрастом… Ничего не спросил, удовлетворившись сплетнями, собранными приятелями. – Ну… – Хёнджин краснеет, сгорая со стыда, кутаясь в одеяло от бьющего озноба, – не было у меня ещё… мне семнадцать, я… очень поздний… Чан мертвеет, кажется, от слов супруга. Даёт себе слово – никогда не срывать злость на человеке, никогда не верить слухам и проверять всё самому. Вот что значили слова юного омеги вчера. Меньше всего он хотел, чтоб омега запомнил первого альфу и свою первую ночь – такой: злой, кровавой и наполненной невыносимой болью. А он – Чан – причина его кошмара. Он ведь пришел извиниться за грубость и позвать на завтрак, и снова вспылил, не разобравшись, гневаясь на неизвестного по сути, человека, и – увидел то, что наделал, и – узнал, что было ему неведомо. Чан обходит кровать на ватных ногах и подсаживается к Хёнджину, тот сжимается в комок ещё больше, хотя это доставляет ещё большую боль. Бан говорит тихо и бесцветно – понимает, что прощения у омеги за содеянное ему вовек не вымолить. Он просто распотрошил Хёнджина во всех смыслах. – Прости меня… я понимаю, это ничего не значит для тебя, но… прости, пожалуйста… я не должен был так делать и вести себя… я должен был узнать. Я не хотел… так. Я думал, что ты... Я думал о тебе по-другому. – Чан вспоминает наивный вопрос омеги и кивает на пятна крови. – Это… нет, это не нормально. Всё это – очень плохо и непростительно, то, что я сделал с тобой…  Бан уверен, что Хёнджин в своём праве пойдёт к старейшинам клана, такое поведение мужа по отношению к омеге недопустимо, извинениями тут не спастись. Но тот говорит – неожиданно: – Я понимаю. Ты очень зол, да? Но… я тоже не хотел этого брака. Ничего этого. Прости, наверное, я чему-то помешал в твоей жизни… Может быть, нам было бы проще, если бы ты рассказал мне о себе и об этом месте… что-то. Бан ошарашен – омега понимает? Вот после этого ужаса? Он извиняется, что помешал… Он вообще говорит с Чаном… Хёнджин задаёт ему вопросы, несмотря на полные страха и боли глаза… Откуда он приехал, что это за дикое место? Чан ужасается, и видимо, это отражается на его лице, потому что омега поникает ещё сильнее. Он хочет найти хоть какой-то контакт, хоть с кем-то в этом чужом холодном крае. – Я тебе расскажу, но сначала тебя нужно привести в порядок и помочь. Я позову Ёсана, это мой распорядитель и управляющий в этом доме, он сильный омега, он поможет встать и принять ванну. И с остальным… Чан хотел бы сам помочь, удостовериться в состоянии мужа, самолично о нём позаботиться, но понимает – любое его касание к Хёнджину будет очередным надругательством и будет выглядеть фальшиво, он вызовет только больше страха.  – Он расскажет, что… нужно, да? Как… готовиться? – Если ты спросишь его, он скажет, но не переживай… Я… прости… пожалуйста, не бойся, я больше не трону тебя.  Чан зовёт Ёсана – тот оказывается невысоким, миловидным, но действительно очень сильным омегой. Хозяин дома даёт распоряжение: – Молодому господину нужно принять ванну и… привести себя в порядок. Помоги ему, сделай и, – Чан косится на мужа, – расскажи, всё, что он попросит. Когда закончишь с процедурами, скажи мне и отведи господина Хёнджина в столовую на обед. Ёсан, очевидно, имеет солидный стаж в бановом доме, кивает, оценивая обстановку: – Я сделаю всё необходимое, господин. Нужно что-то ещё? – Пока это всё. Чан виновато озирается на мужа и выходит из комнаты. Как теперь смотреть ему в глаза? Как находиться в одном доме? И Хёнджин ещё извинялся, что не подготовился и настойчиво спрашивал, как это делать в следующий раз… после сотворённого Чаном жестокого насилия. Ёсан, качая головой, помогает Хёнджину добраться до ванны, даёт ему чистую новую уютную одежду, даёт мазь для заживления, отводит в отдельную, подготовленную для нового господина комнату, укладывает на чистую постель – всячески заботится. В его взгляде Хёнджин не замечает презрения, как у многих его соклановцев и решается задать деликатный вопрос: – Ёсан, а господин Чан… он всегда… такой?.. Пожалуйста, расскажи, я не выдам тебя, мне просто нужно знать, за кого я вышел замуж. Ёсан и вправду не знает, что ответить – он молодого Бана вообще таким не припомнит – не напивался в хлам до вчерашнего дня, жесток никогда не был, напротив, даже снискал славу недостойного лидера сына за слишком мягкий нрав. До того как истинного встретил, у хозяина были омеги во время гона, и домой он их приводил, но чтоб силой брать?.. Не было ни разу. Ёсан больше другие пятна привык на хозяйских кроватях видеть, точно не от крови. Он вообще сильно удивился: обычно если молодой господин и приводил редких омег, то их крики удовольствия на весь дом было слышно несколько ночей напролёт, что вызывало улыбку прислуги, а вчера – тишина же была мёртвая. Это особенно удивляет верного служащего: судя по состоянию юного омеги, тому просто адски больно есть и… было, а он только морщится, не позволяет себе ни звука издать. Ёсан, признаться, вообще не ожидал, что новоявленные молодожёны дойдут до супружеского долга – слишком явное нежелание у сына лидера было на свадьбе. Да и истинный у него есть. По наблюдению, и молодой господин, несмотря на витающую вокруг него славу, тоже не стремился мужа соблазнять и по виду не слишком-то весёлым на свадьбе был. – Нет… Обычно господин Чан очень добр и внимателен. Я не помню, чтоб он был таким… как вчера. – Ясно. Спасибо, Ёсан. – Хёнджин вздыхает: или верный слуга не хочет выдавать хозяина, либо это он виноват, учитывая, как сочувственно на него глядит помощник. В любом случае, ответ Ёсана добавляет ему ещё больше ощущения чужеродности в этом месте. После всех необходимых процедур, во время которых Хёнджин, краснея, задаёт пару стыдных вопросов, на которые Ёсан невозмутимо отвечает, удивляясь про себя подобной неосведомлённости при известной репутации столь красивого и сладко пахнущего омеги.  Когда Хёнджин остаётся один в своей новой «обители», осматривается. Обстановка простая, но не бедная,  довольно аскетичная для просторной комнаты, чувствуется, что в этом помещении никто не жил. Но при этом есть всё необходимое: удобная кровать,  небольшой письменный стол и стул, кресло у камина, большое зеркало  и маленький столик. Вся мебель из какого-то дерева в тёмных тонах. В целом, здесь не очень уютно... *** Ёсан, как велено, идёт к хозяину дома, тот, сидя в гостиной спрашивает: – Ты всё сделал? Можно распорядиться об обеде? – Всё сделано. Господин Чан, я не знахарь, но юному господину лучше бы… полежать пару дней. Не ходить. Если обед обязательный… семейный, конечно же, я помогу ему присутствовать, но…   Ёсан деликатно даёт понять, что, скорее всего старейшины, или, как минимум, лидер клана вознамерятся узнать о «результатах» выполнения обязательства Чана. Если это – официальная встреча, то Ёсана беспокоят две вещи: юному омеге и вправду очень плохо, не до восседаний и приёмов, ему, бедолаге, скорее всего, и лежать сложно. А во-вторых, этот бедный омега может сказать старейшинам о желании развода, и, кажется, это пока не в интересах клана и его господина: печально, что брак с истинным сорвался, но южный омега укрепил позицию Чана в общине. Бан вскидывает голову в тревоге: – Всё так плохо? Нужно позвать лекаря? Ёсан тактично молчит, слегка наклоняя голову: – Кровотечения нет, с этим мы разобрались. Когда я уходил из комнаты господина Хёнджина, у него начался жар, но, полагаю, в его случае это естественная реакция на… кхм… новую метку. Вряд ли лекарь поможет. – Понятно. Спасибо, Ёсан. Накрой нам стол в комнате господина Хёнджина. В любом случае надо поесть. И к демонам их семейные трапезы, если придут, отошли, скажи, мы… ещё заняты. Ты сказал ему, что он может подать на развод, позвав старейшин? – Ваш супруг не спрашивал меня об этом. Бан косится на своего верного распорядителя и помощника. Понимает, что тот оберегает его, но поведай Ёсан об этом Хёнджину, ни слова бы не сказал. Когда Чан приходит в комнату мужа, тот сидит на кровати, куда управляющий поставил поднос,  а рядом – кресло и столик с едой для Чана. – Ты не против? Ты сказал, хочешь узнать обо мне и этом месте, я обещал рассказать. Если тебе невыносимо меня видеть, я уйду немедленно, тебе всё расскажет Ёсан, когда ты поправишься. – Тебе так противно рядом со мной? – Хёнджин глядит с непередаваемым сожалением и болью в глазах, от чего объяснения Чану даются с ещё большим трудом: – Нет, я не… я имел в виду, что… я сделал тебе очень больно и непростительно обидел. Мне стыдно, я очень виноват. Я удивлён, что ты со мной вообще разговариваешь. Я бы и близко не подпустил после такого. – Ты ведь мой муж. – Чан не понимает ответа Хёнджина, очевидно, в их южном клане альфе всё дозволено делать с омегой? – Это можно прекратить сегодня же. Ты можешь позвать старейшин и рассказать обо всём. Даю слово, я не буду отрицать. Я могу сам это сделать. Даже лекарю не позволю тебя тронуть для свидетельства, обещаю. – И… что будет? – Нас разведут. Меня обоснованно накажут. – Хёнджин удивлён подобному предложению мужа, удивлён его прямоте и степени ответственности: омега видит, что Чан явно подавлен случившимся, не избегает его, вообще удивительно, что альфа в принципе признаёт свою ошибку и просит прощения. – А что будет со мной?  Альфа мнётся, но решает говорить правду: – Здесь два варианта: или тебя отправят обратно в твою общину, или подыщут другого альфу, скорее второе. Наш клан очень долго искал союза с южным…  – Мой клан не примет меня обратно. А я… я не могу просто остаться в вашем клане? – Я бы хотел тебя утешить, правда. Но, как я сказал, наш клан искал возможности брака с южным омегой. Как сын лидера, я знаю, что нам нужна свежая кровь, и я точно знаю, что тебе будут искать пару, и вряд ли из клана отпустят, потому что… пото… – У Чана в горле слова застревают, ему самому невыносимо смотреть, что он наделал с Хёнджином. Он даже не догадался хоть как-то поговорить с мужем ни на свадьбе, ни до неё, ни перед их ночью. Не догадался узнать что-то напрямую от того, с кем согласился идти под венец, рассказать о том, что от них ждут. Это ведь его обязанность как альфы, как супруга. – Прости… Мне следовало поговорить с тобой на свадьбе. Мне… нужно было… пометить тебя, повязать, чтобы присвоить клану. Чтобы был ребёнок. – Духи и боги… как же мерзко говорить это тому, кто напротив… Будто он инструмент, инкубатор какой, а не живое существо. – Это же обычное дело. Так ведь всегда делают. – Чан поражён спокойным тоном омеги.  – Обычно у нас старейшины приходят вечером узнать… выполнил ли альфа свои… обязательства. И если нет, то они имеют право присутствовать при… при… сцепке. У Хёнджина глаза наливаются страхом – ужасно. Мало того, что это само по себе унизительно и грязно, за этим ещё кто-то может наблюдать??? – И... сегодня они придут? – Сегодня или завтра, я просил нас не беспокоить. Но если ты скажешь, я позову их сам в любой момент. – И такое право развода есть у каждого  на севере? У альф и омег?  – Конечно, нельзя допускать подобное отношение, невыносимо жить с тем, кто такое позволяет, смотреть на него. Хёнджин… почему… пожалуйста, пойми правильно, я не оправдываю свой поступок – всё, что я сказал – в силе, я просто прежде не сталкивался с таким… почему ты молчал, не сопротивлялся, не кричал, не ударил... тебе ведь было… не представляю даже как… я… ради всех духов прости, я думал, ты дразнишь меня… боги, я только сейчас понимаю… – Я сказал тебе правду. Я не знал, как… это… происходит. Я думал… так должно быть. Меня учили, что альфа главный, всегда прав, что бы ни делал. Альфа – первый, омега следует за ним, подчиняется. Разве так не везде? Разве я мог отказать или что-то сказать тебе? Ты ведь муж. Бан в шоке. Вот, оказывается, в чём секрет «страсти» южан. Они своих омег просто подчиняют, ломая и делая «примерных» мужей – Хёнджин думал, что всё, что с ним сделал Чан – нормально. Он удивился, что может пожаловаться, он удивлён, что мог отказать и воспротивиться. Ни одному северному альфе в голову не придёт сказать, что он главный в доме. Есть совет старейшин, это да, но там и омеги есть – их иерархия больше по возрасту и положению, но никак не вторичному полу. – Да, мог. Боги… что я натворил… Нет, так не везде. Если ты скажешь кому-то в нашем клане, что альфа – главный, что нельзя сказать нет, этому сильно удивятся. Поэтому… – Ты хочешь, чтоб я позвал их, верно? Чтоб нас развели? – омега, перебивая, смотрит исподлобья, говорит бесцветно, – ты… сделал это… нарочно? Чтоб я пожаловался, да? Ты ведь знал о вашем обычае… – Что? О, великие духи, конечно же, нет! Я… был очень зол, разочарован и слишком много пил – я никогда столько не пил… Я не думал про обычаи, я потерял всякий контроль над собой.  – Почему? В смысле, почему ты был зол? Разочарован мной? Я некрасив для тебя? Не… такой, как надо, да? – На ситуацию и… тебя. Я разочарован не тобой… это не то… ты… красивый, не в этом дело… у меня есть истинный, и мы уже даже договорились о браке с нашими семьями. А потом…  – А потом появился я… Хёнджин не плачет, лишь поникает головой, зарываясь неуклюже в халат, ёжит шею, натягивая ворот в месте меток. Чан поражается силе воли юного омеги, он сам уже на грани, чтоб не завыть в голос от происходящего. – Я был зол на свадьбу и слухи о тебе… пожалуйста, прости, что я ничего не выяснил… не выслушал тебя даже... я столько выпил, потому что… нам нужно было… чтобы была сцепка… иначе они… а я бы трезвым… не смог, – Чан склоняет виновато голову, Хёнджин понимает, что тот тоже думал об истинном, вчерашнее впечатление его не обмануло – Чан совсем (закономерно) своего мужа не хочет, – и метка… у нас это важно – если есть знак, омега неприкосновенен, значит его уже… ээээ… повязали. – Чан деликатно даёт понять, что он не считал своего мужа девственным именно поэтому, – Только если после развода или смерти супруга новый муж ставит другую метку с разрешения самого омеги. На севере важны такие вещи. – Теперь я понял, почему ты… все на меня так смотрят… Надо было надёжнее планировать побег… Не было бы всего этого. Прости, я неудачник. – Побег? Ты хотел сбежать со свадьбы? – Нет. Ну, как… с той, которая… Не с нашей с тобой, только не это! – Хёнджин пытается подобрать слова, это тяжело, потому как метки «борются», заливая тело кислотой, не иначе, ниже поясницы внутри всё болит и пульсирует до сих пор, но почему-то омега решается рассказать супругу, считая это важным сейчас. – Мой истинный… мы хотели сбежать с ним. У нас в клане не ставят метки. Это считается постыдным. А ещё, потому что до брака… эээ... всё можно. И после… если альфе надоел омега или не устраивает, то он может передать его другой семье. Или клану. Поэтому слишком много меток – это уродство на теле, лишний знак принадлежности, некрасиво… – Бан снова выпадает в осадок от обычаев родины своего супруга и от того, как тот рассказывает о них: метка – уродство, портящее тело. Только это. Не то, что омеге безумно больно, когда его кусают поверх чужого знака… а Хёнджин продолжает. – Я ни с кем не был, хотя многие предлагали. Когда я отказывал, за спиной говорили, что я спутался с кем-то другим. А я не… у меня и течки не было. Я не хотел так, я хотел или… с мужем, или с истинным. – Бан смотря на омегу, чувствует укол совести за причинённую боль. – У моей семьи с другой тоже был договор о браке, ещё когда я был маленьким. Меня хотели оставить в клане, потому что… там я считаюсь… считался красивым. Но я встретил истинного, и мы захотели сбежать, дали друг другу обещание, и он пожелал укусить в знак того, что я — его. Я не хотел замуж за наречённого и разрешил, подумал, что метка не позволит выдать меня за кого-то другого, даже если это всё откроется. Когда мы уже были у границы владений клана, нас поймали. Его не просто наказали, а оказалось, что должны были казнить, а меня… если честно, я не знаю, что было бы со мной с меткой. Казнь на юге очень страшная, Чан. Обвиняемого кидают в клетку со змеями, где он умирает от укусов и яда. Это медленнее и больнее, чем кажется. Агония в диких муках с бредом и галлюцинациями может длиться несколько дней. В некоторых случаях приговорённому насильно дают воды и еды, чтобы это происходило ещё дольше и мучительнее. Впрочем… неважно… я хотел спасти его, только и всего. Мне сказали, что его отпустят, только если я… выйду замуж за… северянина. Я не желал ничего дурного. Никому.  Хван и сам не знает, почему рассказывает это всё альфе, который надругался над ним. Из их разговора выходит, что это чудовищная больная ситуация – кровавое недоразумение от незнания диких обычаев кланов друг друга и следования традициям при неосведомлённости о жизни других общин и слепой вере слухам в надежде скрыться от собственной боли. Хван воспользовался свадьбой как спасением, не подумав о том, что в браке двое, не он один, а Чан выместил злобу за отобранную возможность на любовь всей жизни. Омега смотрит на мужа, и не знает, стоит ли верить ему? Бан не вызывает почему-то у Хёнджина отторжения и страха… Не производит впечатления того, кто упивается жестокостью. Наверное, это из-за метки? Или потому что Чан не пытается уйти от разговора и ответственности, признаёт свою жестокую ошибку и вину. Одно то, что супруг рассказал ему, чужеземцу, о праве развода… Хотя, возможно… муж его ведь, верно, последний, кто хотел брака. Хёнджин думает, что Чану будет лучше всего, если омегу передадут другой семье, наверное, новый укус будет ещё больнее, но хотя бы кто-то получит своего истинного. – Чан… если ты хочешь развода, почему ты разозлился… утром? Это ведь самый лучший для тебя вариант. Ты сможешь быть с истинным… Ну, вот и настала самая неприятная часть разговора для Бана. – Я… не хочу развода. Как ни крути, я сын лидера клана, два мои брата – омеги. Если они выйдут замуж, скорее всего… кхм… уйдут в другой клан, если им… кхм… – Чан морщится, словно от неприятных воспоминаний, – не подберут мужей здесь. Если ты справедливо потребуешь развода и моего наказания… в общем, по мнению нашего клана, я не слишком хороший вариант будущего лидера, и мой брак с тобой – гарант договорённостей с югом и... позиции моей семьи в контроле торговых южных путей. Если нас разведут, тебя, скорее всего, отдадут в мужья второй семье, которая претендует на лидерство – Кимам. Там не то, что с мнением омег, там вообще ни с кем не считаются. Похоже на то, что ты рассказал про свой клан… Который, кстати, когда узнает, что омега, которого они выдали за условного наследника, замужем вообще не за тем, то они отзовут все наши договорённости и могут забрать тебя. – Они меня не примут. Им вообще больше нет до меня дела, так что можешь не думать об этой стороне вопроса. Они получили дорогу к рудникам. Если они захотят меня забрать, вы перекроете им пути, а омега с двумя метками из семьи старейшин – клеймо для всего клана. Так что… Хоть… по всей общине пустишь, им будет всё равно, уверяю тебя. Я всё ещё не понимаю… – Даже если нас разведут, меня ждёт наказание, и свадьба с истинным мне в любом случае не светит, он… уехал очень далеко, и не вернётся. А позиция нашей семьи пошатнётся ещё больше снова из-за моей репутации. Мне снова подберут какую-то выгодную пару. Поэтому я не вижу такой исход лучшим вариантом. Для меня… это будет удар по семье, с которой я долго налаживал контакт и, если честно, удар по клану, потому что …мы получили торговые пути юга, а эти дела в клане ведёт наша семья, это многое даст нашим поселениям. Через отца и, находясь в совете общины, я могу хотя бы немного влиять на некоторые вещи, чтобы наши устои перестали быть деревянными и дикими, это очень медленный и трудный процесс. Увы, я – заложник ситуации и последний, кому выгоден развод.  Чан не говорит ещё кое-чего, но омеге и так очевидно, что, исходя из всего перечисленного, их замужество упрочит и личное положение альфы в клане. – Я понял. – Хёнджин действительно понимает. Он – сын старейшины, и интриги разного толка – от любовных до политических наблюдал сызмальства. Их брак с Чаном – реальная скрепа, значит, к запаху и… действиям мужа… по ночам… придётся привыкнуть, ведь браку нужно подтверждение и та самая «свежая кровь» – метис юга и севера. – Но… ты сказал, твой клан, твоя семья ожидают… ребёнка от… нас. Ты поэтому спрашивал, когда у меня течка, да? Тогда… мне, наверное, следует знать, когда… у тебя… гон? – О боги… ду́хи… как ты выносишь сейчас меня, этот разговор? Даже мне это противно и гневит до белого каления! Как ты вообще можешь со мной говорить? После того, что я сотворил, ты говоришь о детях?  Чан почти вскрикивает в гневном порыве отвращения к себе и ситуации в целом, что вызывает у омеги непонимание, будто бы ожог метки и новую волну страха, Хёнджин вжимает голову в плечи, чуть отодвигаясь: – Я… не знаю. Пожалуйста, не сердись… Может быть, это твоя метка? Может быть… я вижу, что ты… не обманываешь меня?.. Ты мог не говорить всего этого про развод, не давать мне выбора, не брать ответственность. Ты мог просто игнорировать до… до следующего раза… Я не здешний, не знаю ваших обычаев. Я не знаю, Чан. Это неприятно и больно, но лучше, чем если бы ты просто молча избегал меня или использовал для интриг, как я наблюдал в своём клане. Ты хотя бы не скрываешь своих мотивов. Может быть, потому что я… почти ничего не чувствую с того дня как Ён… моего истинного чуть не убили… Только пустоту. Я понимаю твоё состояние вчера. Не то, что бы одобряю, но… у меня ведь тоже есть истинный, не знаю, как я поступил бы на твоём месте… Может быть, я молчал, потому что решил наказать себя за то, что подверг опасности и доставил неприятности. А может быть, я просто смирился от безысходности… Судя по вчерашнему… по тому, что ты рассказал… ни ты, ни я не хотели этого брака и… друг друга… Тебе ведь не нравится мой запах, верно? – Чан поднимает изумлённо-печальный взгляд, – Что ты удивляешься? Ты сказал, что у тебя есть истинный, и… ты каждый раз немного морщишь нос. – Прости… – За такое не извиняются. Мне твой тоже… странный. Если честно, я даже не понимаю, чем ты пахнешь. Из того, что я разбираю, знаю только… сандал? Он мне совсем не нравится. – Кедр, дуб и… сандал, да. А ты? Я тоже не понимаю, что это… – Корица и иланг-иланг. Пока что… так. То, что ты назвал – это растения? Это есть где-то здесь? – Да, это деревья. Если ты захочешь, я покажу тебе позже.  – Да, я хотел бы увидеть. Они вроде как… успокаивают. Непривычный шлейф. – А у тебя? Что это такое? Растения? – Угу. Корица – специя, порошок из коры дерева, его добавляют в выпечку, вино и некоторые лекарства, а иланг-иланг – цветок, из него делают всякие полезные масла у нас и он… ээээ… у него эффект… он повышает… влечение. – Хёнджин разочарованно, словно в обиде на природу, опускает голову, – У меня никогда не получается его чем-то скрыть… Я пробовал пить снадобья, которые уменьшают природные запахи, но они на меня не действуют, только хуже становится. Извини… – Хёнджин вспоминает тему разговора. – Что ж... Есть как есть, сделанного не воротишь. Только, если никто не хочет, то – как быть с… ребёнком, которого ждут? – Пусть катятся в пекло со своими ожиданиями. – Чан бросает в сердцах, у него появляется необъяснимое желание защитить юного мужа, не отпускать в чужую семью, упаси северный ветер, вернуть в его родной клан. – Условием сделки было замужество сына лидера на омеге с юга в обмен на открытие рудников. Если будут спрашивать тебя – говори им это. Замужество состоялось, ос…остальное по обычаям тоже. А детей дают ду́хи и боги. Ты достаточно заплатил за мою безответственность, недальновидность и следование тупым традициям кланов. Я буду ждать твоего решения, Хёнджин, каким бы оно ни было. Я виноват и готов ответить за это. Я не могу гарантировать, что будет, если ты решишь в пользу другого вероятного мужа, потому что просто не знаю, но если ты позволишь и дальше сохранить наш брак, я даю тебе слово, я больше не обижу тебя. Я обещаю, ду́хи мне свидетели, я не посягну на тебя. Ты не увидишь меня ни в течку, ни в гон. – Если у меня есть выбор, могу я подумать немного? Скажи, у меня есть какие-то обязанности сегодня и... вообще? Ты говорил, придут старейшины, наверное... их полагается как-то встречать? Я ничего не знаю, что нужно делать... Прости. Если ты не хочешь со мной говорить, то, быть может, Ёсан объяснит, или кто-то ещё... – Луна... ты ещё об обязанностях думаешь? Сейчас? После всего с тобой произошедшего, ты ещё извиняешься! Я не не хочу, Хёнджин... Мне безумно стыдно даже смотреть на тебя, я не представляю, как тебе отвратительно меня видеть. Но ты прав, я твой муж, по крайней мере – пока. И моя обязанность – тебе всё рассказать. Я должен был сделать это до свадьбы, но в данной ситуации это будет после того, как ты поешь и отдохнёшь. И, конечно же, у тебя есть выбор и столько времени, сколько потребуется. Старейшины придут тогда, когда ты будешь готов и позволишь переступить им порог этого дома.  Чан пытается заботиться, как только может, сделать всё, что хоть как-то может облегчить состояние омеги, виновником которого он является. – Ты не отвратителен мне, я не держу зла, я ведь сказал. Я думаю об обязанностях, потому что меня так воспитывали и учили, Чан. Спасибо, что даёшь мне выбор и время. Если честно... я не очень хочу есть, больше спать. Если совсем честно, Хёнджина воротит от еды и любых запахов в принципе. Хорошо, что запах альфы сейчас не резкий, а может, это метка его так действует? но сейчас больше слышно ноты кедра и коры дуба, а не сандал, и эти ароматы не бьют по рецепторам оглушающим фантомом. – Тебе нужно поесть хоть что-то, возьми немного мяса или тушёные овощи – они лёгкие, или хотя бы чуть-чуть похлёбки. Ты совсем бледный. Тебе холодно? – Чан встаёт из-за своего столика, сам не притронувшись к еде, внимательно смотрит на мужа, тот говорит тихо: – Нет, мне... очень жарко. – Хёнджин хотел бы подобрать слова, которые определили бы острую разъедающую всё внутри боль, расходящуюся от укуса. Но, что толку говорить об этом альфе, они такого никогда не почувствуют, их не присваивают, поэтому он просто говорит, что узнал от поверенного супруга. – Наверное, это... Ёсан сказал, такое из-за меток. Чан подходит ближе, Хёнджин сидит недвижимо, но внешнего напряжения альфа не замечает, видимо, все силы мужа уходят на поддержание разговора и борьбу с болью. Он слышал, близость с альфой, поставившего метку, помогает ослабить симптомы. Разумеется, Чан и мысли не допускает о чём-то подобном, но предлагает осторожно другой вариант: – Я понимаю, это, наверное, дико, но мне говорили знакомые знахари, что... пометивший альфа может... помочь... эээ... прикосновением. Я хочу загладить вину хоть чем-нибудь... – Чан растерян, слова подбираются с трудом, знает, как это может выглядеть в глазах омеги. – Позволишь? Если скажешь – уйти и не приближаться, я исчезну, обещаю. Хёнджин смотрит на супруга внимательно – кажется, тот и сам напуган не меньше. Он сам про метки ничего не знает, но мужа не боится почему-то, тот выглядит искренне раскаивающимся и совсем не жестоким. Потому омега еле заметно кивает, аккуратно отодвигая ворот халата. Чан ужасается отпечатку своих клыков – рваная рана, которую он даже не зализал. Ёсан всё аккуратно обработал, явно наложил мазь, но ему ли не знать, что на метки такие вещи не особо действуют. На то он и знак принадлежности, что только слюна кусающего оборотня служит естественным регенерирующим анестетиком, потому метка и ставится во время соития, что от боли омегу отвлекает возбуждение и удовольствие. А он, делая мужа своим, даже элементарным закрытием раны не удостоил, у его омеги были только кровь, боль и слёзы. Чана чуть не трясёт, хочется отвернуться, перекинуться волком, скулить в тёмном углу, но он заставляет себя смотреть на тихого омегу и его истерзанную багровую шею, говорит про себя: "Смотри, смотри, дрянь, не смей отворачиваться, запомни цену своей безответственности".  Он широко и мокро облизывает пальцы на всю длину – не посмеет прикоснуться губами и языком, спрашивает разрешения, на что Хёнджин наклоняет голову вбок, доверчиво открывая доступ к укусу. Внутри у него всё дрожит – не знает, чего ждать, но альфа вроде бы и, правда, хочет помочь? Хёнджин чувствует лёгкое и невесомое, нежное, с тревогой и заботой – совсем не такое требовательное и грубое, как прошедшей злой ночью – касание горячих пальцев альфы, распределяющего по метке слюну. Удивительно, но омега аж выдыхает напряжение, расслабляется под прикосновением и бархатным карим – он только теперь видит – полного сочувствия и вины, взглядом Чана, шепчущего: – Прости меня... когда-нибудь... я надеюсь заслужить... Мне, правда, жаль...  Хёнджин смотрит на альфу тёмными очами, Чан же, отнимая руку, не видит ненависти или отвращения, нет ожидаемой злобы и страха, ему непонятно это выражение, там будто... бездна. Омега кивает, моргая: – И, правда, полегче... – Чан аккуратно прикрывает метку, возвращая ворот на место аккуратным движением, боясь задеть участки кожи рукой. – Пожалуйста, выпей хотя бы немного похлёбки. Хёнджин выдыхает, глядя на еду – тошнота, мучавшая его до касания Чана, отступила, и теперь проглотить что-то не кажется пыткой. У Чана вырываются шлейфом наружу терпкие ноты дубовой коры, как ни странно, Хёнджину даже немного нравится конкретно этот запах. Он послушно берет миску с бульоном, отпивая немного – Ёсан (или местный повар) позаботился, чтоб еда оставалась хорошей температуры, подавая её на горячих камнях. Тёплая жидкость, проникая внутрь, успокаивает. Он делает несколько глотков и съедает по кусочку мяса и какого-то тушёного овоща, откладывает приборы, показывая, что больше не хочет. Из-за жара Хёнджин не чувствует вкуса и аромата еды, хотя по вчерашнему застолью на свадьбе понял, что готовят на севере вроде бы вкусно. У омеги слипаются глаза, и Чан, замечая это, убирает поднос, ставя на широкое окно.  – На тумбочке вода и колокольчик. Ёсан уберёт всё и будет недалеко, если тебе что-то понадобится. – Спасибо. Когда Чан выходит за дверь, Хёнджин сползает под одеяло. Прикосновение действительно возымело эффект – тело расслабилось, напряжение спало, и хотя боль никуда не ушла, в месте укуса больше нет ощущения, что его взрезают зазубренным ножом каждые пять секунд, а тело больше не растворяют, будто бы в кислоте. Просто жарко и терпимо больно. Впадая в дрёму, Хёнджин слышит тихие шаги Ёсана, скорее даже различает его присутствие по еле слышному запаху земляники и дыма. Тот приближается, произнося шёпотом: – Господин Хёнджин, простите, что беспокою… Я принёс отвар, он поможет снять жар и… спокойно поспать… без снов. Деликатность и явный жизненный опыт Ёсана поражают Хёнджина. Омега выглядит юным, но у него точно есть понимание происходящего, последствий и знание, что с этим нужно делать. Он не предполагает, а точно знает, что юному омеге наверняка будут сниться кошмары и ненавязчиво заботится о том, чтоб новоявленному чужеземному мужу его господина, которому мало кто рад, было легче в текущих реалиях. Хёнджин выпивает лекарство: – И часто ты… готовишь такое? Ёсан понимает суть вопроса и беспокойства юного омеги. Он сам озадачен произошедшим, понятно, что Хёнджину сложно поверить в светлый образ своего супруга – в его-то состоянии. – Я готовил это лекарство много раз в своей жизни, господин Хёнджин. И ни разу – здесь. В доме господина Чана... вы – первый, с кем потребовались мои знахарские навыки. – А ты давно тут?  – Да, я вырос в доме господина Ким Сехуна, я попал туда совсем мальчиком, но отец вашего супруга по настоянию молодого господина забрал меня. Так что здесь я около десяти лет. – Как же ты обучался знахарству?  – Я не обучался специально, у меня… в роду было много знахарей и шаманов, что-то из этого передалось мне. В доме господина Кима я часто готовил снадобья и лекарства.  – Для... кого? Для… омег? – Ёсан смотрит на полудрёмного Хёнджина с подозрением, тот говорит, – Я спросил что-то не то, да? Извини, если так. Послушай, мне не с кем сплетничать, я никому не расскажу. Ёсан, ваш клан – незнакомое место для меня. Я... ничего не знаю о... ни о чём, как ты понял, наверное, утром... Мне жутко стыдно ото всего. – Хёнджин вздыхает, видя замешательство слуги, – Я понимаю, ты не хочешь навредить своему господину. Я тоже этого не хочу. Я всего лишь хочу понять, как... быть со своей жизнью. Хёнджин ложится на бок, Ёсан нежданно бережно, по-родному укрывает его одеялом. – В доме господина Кима я готовил лекарства для всех, кроме господина Сехуна. Много. И для себя – тоже. Утреннюю вашу мазь я научился делать именно там. – Ёсан присаживается на корточки на уровень глаз Хвана, – господин Хёнджин... я расскажу вам всё, что вы пожелаете об этом месте. Я не знаю, что у вас произошло с мужем, и не моё это дело, но господин Чан – не злой человек, напротив: в нашем клане многие его корят за слишком мягкий нрав и другие вещи... Не знаю, имею ли право говорить подобное, поскольку мне неизвестно ничего, но... я уверен... – Ёсан мнётся, ведь он не знает ситуации, и что там между молодожёнами вышло, и кто такой этот южанин вообще, – эээ... я ни разу за все эти годы не видел, чтоб, в отличие от некоторых здешних альф и омег, господин Чан причинял боль намеренно. Пожалуйста, не говорите ему, что я... мне не положено говорить подобные вещи.  – Спасибо, Ёсан. Ты очень помог мне, я тебя не выдам, ты можешь мне верить. Спасибо. – Отдыхайте, господин Хёнджин, я буду рядом.