Arrow given by the Moon

      Просыпается Хёнджин следующим днём. Ощущения по сравнению со вчерашним – гораздо лучше, и, хотя боль даёт о себе знать, но метка не горит, лихорадки и жара тоже нет: очевидно, ёсаново снадобье и слюна Чана помогли. Хёнджин пробует встать – это не так сложно, как вчера, он даже сам набирает себе ванну, благо, у северян потрясающая система водопровода, у них на юге с этим хуже. Он видит на стуле подготовленную одежду – широкие мягкие брюки из шерсти, лёгкий светло-серый свитер и нижнюю рубашку, домашняя обувь – похожа на широкие носки из оленьей кожи, очень уютно. Хёнджин одевается, выпивает воды. После долгого сна и вчерашнего утомительного больного дня уже очень хочется есть. Он выходит в коридор, дом очень большой, и Хёнджин не знает, где что находится. Нужно позвать мужа и Ёсана, но он не знает, где их комнаты, вспоминает, что Чан говорил про колокольчик, точно. У них на юге дома меньше и там нет столько стен, поскольку очень жарко. Тут всё иначе. Желая возвратиться в комнату, Хёнджин поворачивается и замечает мужа, выходящим из двери на другом конце коридора. Неловко, но кстати. – Здравствуй. Я... искал тебя или Ёсана. Забыл про колокольчик. – Здравствуй. Как ты себя чувствуешь? Чану очень стыдно спрашивать такое, стыдно смотреть на супруга, но лучше знать. Хёнджин слышит неподдельное беспокойство в голосе мужа, сказать "хорошо" язык не поворачивается, но омега искренне благодарен за заботу, Чан ведь мог не обратить внимание на его состояние или просто проигнорировать, мог прийти и повязать снова ночью. Хёнджин прячет руки, натягивая рукава широкого свитера: – Гораздо лучше. Ёсан дал мне вчера отвар, и... то, что ты сделал с меткой... это очень помогло. Спасибо. – Господин Хёнджин! Зачем же вы встали? Вам нужно лежать! Ой, господин Чан, простите, пожалуйста, я вас не заметил из-за угла. Простите, что помешал. Распорядитель хочет сделать поклон и уйти, но омега его останавливает: – Ёсан, я говорил Чану, что твоё лекарство очень действенное. Мне легче, спасибо тебе! – Я рад, господин. Господин Чан, простите, пожалуйста, но вашему супругу лучше ещё полежать. Хотя бы до вечера... – Ну, раз мой личный шаман говорит, что мужу надо лежать, значит, так и есть. – Чан открывает дверь в комнату омеги, – заходи обратно, а то Ёсан над своими подопечными, как коршун. И мне спуску не даст. – Но я вполне могу что-то делать. Ты говорил, должны прийти старшие... – Я позову их, если... ты готов. Ничего страшного, сами в комнату дойдут, недалеко. – В голосе альфы неприкрытое пренебрежение и категоричность. – А ты будешь лежать. – Но это ведь неправильно, непочтительно! Они сочтут это неуважением с моей стороны! Я же чужой... – Ёсан, оставь всё, что необходимо, и иди. Мне нужно поговорить с мужем. Распорядитель быстро ставит графин, полупискнув-полушепнув Хёнджину "лягте, пожалуйста, господин", и будто испаряется. Чан сверкает гневом в очах, Хёнджину страшно, он практически цепенеет от пылающей метки. – Ложись. – Омегу накрывает ужас: муж злится, метка начинает болеть, от его требования всплывает воспоминание о брачной ночи, и Чан замечает, что Хёнджина начинает трясти, и он неосознанно трёт укус. – О, духи... извини. Я не то имел в виду. – Чан смягчает голос, – тебе нужно поправляться, пожалуйста, ляг. Не бойся, я ничего не сделаю. – Почему ты злишься? Что я сделал не так? – В том-то и дело, Хёнджин. Ты вообще ничего плохого не сделал. Я злюсь не на тебя, пожалуйста, не бойся. Меня бесит, что ты хочешь проявить уважение к тем, кто его вообще не заслужил! Как ты сказал? Неправильно и непочтительно? Скажи, муж мой, разве с нами поступили правильно? Положим, почтения к нам рано требовать, молодые слишком. Только почему нас нельзя уважать, почему нельзя считаться с нашими стремлениями? Твой клан буквально расплатился тобой за рудники, поставив тебя перед невыносимым выбором. Скажи, ты счастлив, что обеспечил своим родным добычу ценного металла? Это обязательно надо было делать с помощью тебя? И ты, и я встретили истинных, кому помешала бы наша совместная жизнь с ними? Почему мудрые старейшины за много лет не могли сесть и договориться об условиях взаимовыгодного обмена? Почему мы должны быть разменом? Если нам так нужна южная кровь и южные торговые пути – почему не дать свободным молодым альфе и омеге выбрать друг друга, почему не дать нашему альфе добиться согласия южного омеги быть с ним по доброй воле? Тухлой траве и той понятно, что в таком союзе больше шансов на здоровое многочисленное потомство. Ты говоришь, метки – уродство по вашим обычаям? Для меня – метка, которую я поставил тебе – уродство на твёем прекрасном теле, потому что ты не просил и не хотел её! Тебя пометил и изнасиловал альфа в невменяемом виде – тот, кто должен был защитить! Я! Я должен был тебя защитить! Ты хотел знать об этом месте? Ну, так вот тебе свадебный обычай: если альфа в брачную ночь не пометил и не повязал мужа, особенно чужеземного, приходят старейшины и... – Ты говорил. Они... наблюдают… Я… запомнил. – Нет, мой юный супруг. – Чан зажимает глаза руками. – Я сказал тебе не всё. Они иногда не просто наблюдают. Кто-то из них берёт омегу сам, чтобы оставить принадлежать клану. А другие держат альфу. Чтоб смотрел, как надо делать. Я даже думать не могу, каково альфе, который хочет взаимности омеги, смотреть как его мужа... а что происходит с омегой в этот момент... – Чан отворачивается от Хёнджина, сжимая кулаки, его всего передёргивает… его единственное желание – раскидать всё вокруг, но он боится напугать супруга ещё больше, и продолжает сквозь зубы. – Но брак они не расторгают. А теперь представь, каково жить замужем омеге с чужой меткой, с альфой, который видел... всё… и не защитил. Это придумали они. Те, к кому ты хочешь проявить почтение. Да, может, и не конкретно те, которые сейчас во главе общины, но они – это поддерживают и усиливают. Должен ли я уважать своего отца, лидера клана, который отменил мою свадьбу с истинным, все договорённости, из-за моего положения в правящей семье, чтобы выдать за того, кого видит просто инкубатором, считая меня бездушным осеменителем и кобелём? Должен я уважать отца, который шантажом о братьях-омегах и угрозами о семье заставил взять в мужья того, кто не хочет меня и кого не хочу я? Ты бы слышал, что они говорили о тебе, Хёнджин. Я был зол, что мне замуж отдадут не просто южного омегу, за которым гнался весь клан, а что омега этот – с меткой и… гулящий. А я, дурак, поверил. Не проверил, Хёнджин. Не спросил, не настоял на осмотре. Потому что старшие сказали. Потому что все говорят. Я ненавижу эти устои. НЕНАВИЖУ! И сам же попался в этот капкан… Я не оправдаться хочу. Напротив. Я – виноват перед тобой больше всех. Скажи, тебя водили к знахарю или шаману перед свадьбой? Хёнджин дрожит, пытается ухватиться за одеяло, руки не слушаются, он по-прежнему не даёт волю слезам. То, что он услышал – не может быть. Хотя разве на юге лучше? Чан осторожно подходит, перегибается через трясущегося от его речей мужа и укрывает, стараясь даже не коснуться, чтоб не спровоцировать испуганного бормочущего омегу, который снова по-своему воспринял вопрос: – Н-н-нет. Я... я здоров, Чан. Чан снова умывает лицо руками. Он пытается успокоиться, выпустить аромат дубовой коры, но получается очень плохо. Когда-нибудь он научится говорить яснее, так, чтобы омега не пугался того, что он спрашивает. Если этот омега вообще позволит ему дальше с ним разговаривать: – Хёнджин... Я... Мне просто очень сложно верно донести свою мысль. Меня это всё выводит из себя. Прости, что тебе приходится всё это терпеть, видеть и чувствовать… Знахарь или шаман могли подтвердить твою девственность. Тебя ведь отвели к старейшинам сначала. Кто-то из них спросил тебя про течку, про укус? Кто-то из твоих старейшин потребовал знахаря? Омега отрицательно мотает головой, отвечает тихо: – Меня привели в дом твоего отца сразу по прибытии, чтобы я мог помыться и переодеться. Со мной никто не говорил. Мне дали банные принадлежности и показали, где я могу привести себя в порядок после дороги. Я думал, у вас так положено… Чан невесело хмыкает, горько ухмыляясь. – Ну, конечно. Всё ведь и так ясно. Метка же есть, люди же говорят! Несмываемый позор… с такими не разговаривают… Мы с тобой, наши жизни и судьба наших истинных – цена долбаных устоев и мерзких непотребных традиций. – Никто бы не стал меня слушать. Потому что так устроен мир, Чан... – А я вот не хочу, чтоб он был так устроен! – альфа отвечает горячо, в праведном гневе на себя и всё мироустройство. – Я хочу построить другой мир. Я хочу мир, в котором на омегу не смотрят, как на инкубатор, набор органов для воспроизведения, не передают из рук в руки, как вещь, не используют, как товар или плату за долбаный рудник! Я хочу равного отношения. Хочешь омегу – добивайся, встретил истинного – бери ответственность и береги! Я хочу мир, в котором обвинение доказывают! А не верят слухам, принимая их за основу, не поливают грязью за спиной, не берут желаемое шантажом. Потому что вот он ты – цена моей глупой веры на слово и предвзятого отношения. – Но ведь мне ты тоже поверил. Почему, если все говорят, что я... испорченный? – Поверил? Я ведь сначала подумал, что ты хочешь обмануть, чтоб нас развели. Я даже не понял, что натворил ночью. А потом, когда увидел тебя, соотнёс твои слова с фактами. – Чан запинается, пытаясь подобрать слова для смущённого супруга, – опытный омега... знающий своё тело, как судачили про тебя, не позволит себя порвать, Хёнджин. Он… зацепится за феромоны, выпустит свои, которые помогут выделить больше... в общем, если и не усмирят ароматом альфу, то хотя бы позаботятся о собственном теле. Это – инстинкт. Омега, испытавший хоть раз удовольствие от... процесса, он в таком случае или попытается инстинктивно повторить хотя бы... механически, или отбиться. Ты не делал этого, потому что не знал. Потому что тебя учили терпеть. Потому что с тобой просто никогда этого не происходило, и ты думал, что так должно быть. Твой запах – только из двух компонентов. Потому что выбрасывать и контролировать феромоны возможно только после первой течки или гона. А я, по глупости спьяну решил, что ты высокомерно меня дразнишь, потому что некоторые недоступные и очень опытные омеги так делают. – З-за-зачем? – Это... что-то вроде манипуляции. Они как бы дают сигнал таким образом альфе, что им нет необходимости прибегать к природным уловкам, чтобы привлечь внимание. И уж точно опытный омега не будет спрашивать, нормальна ли кровь после... соития. Он точно знает, что нет. Ты был напуган всем. И при этом... я не знаю... не понимаю, где ты нашёл силы, чтобы довериться Ёсану – человеку из моего дома и позволил к себе прикоснуться мне после того, как я так жестоко с тобой поступил. Я бы на твоём месте... Впервые в жизни Хёнджин перебивает альфу, говоря тихо, но довольно резко: – Чан, ты – никогда не был и никогда не будешь на моём месте, как любой другой альфа. Вас не метят, ты этого никогда не почувствуешь. Вас не отдают и не продают. Я вырос там, где омега не то, что потребовать развода не может, а заикнуться о том, что альфа сделал что-то не так или… неважно. У нас нет такого понятия как “развод”. Омега может просто наскучить альфе, и альфа его просто отдаст другому – как ты сказал? Как вещь. Для омеги на юге – немыслимо сказать, что альфа вообще в чём-то виноват или неправ, немыслимо что-то от него потребовать. Сейчас я в месте, где другие нравы – лучше ли, хуже ли – я не знаю, я ничего не знаю, но суть в том, что я тут – один. Моя семья, мой клан не будут беспокоиться, что бы не произошло. По нашей традиции омега, которого отдали в другой клан, для юга больше не существует в прямом смысле слова. Я даже не умер для них, потому что умерших чтят, а отданных, таких как я – просто стирают, будто бы не было никогда. У меня нет иного выбора, кроме как довериться. Даже сбежать для меня не вариант – у меня нет иллюзий на свой счёт. Я ехал сюда около двадцати пяти суток, чтобы прибыть сразу на нашу свадьбу. Я не знаю местности, не чую здесь направления, не разбираюсь в местной еде, животных и растениях, я вижу вокруг лес из незнакомых деревьев и ледяные горы. Даже у меня на родине мой побег не удался. Но там я хотя бы знаю, как выжить среди природы, в которой рос. Тут я не жилец больше, чем пять дней, при условии, что меня не поймают твои же соклановцы по запаху через пару часов. Для меня удивительно, что ты вообще слушаешь меня сейчас и... заботишься. Супруги молчат какое-то время, пока такой серьезный и откровенный разговор не нарушает... звук урчащего живота омеги. Хёнджин ёжится, поджимая губы, отводит глаза в сторону, обхватывая себя поперёк талии руками, будто это заставит голод отступить. Чан вздыхает, красноречиво глядя на застенчивого омегу. Молча берёт колокольчик, Ёсан прибегает через минуту. – Ёсан, пожалуйста, принеси нам что-нибудь поесть. – Тот кивает, уходя; Чан же, пытаясь подобрать слова, и, стараясь смягчить голос, чтоб не пугать импульсивностью юного мужа, продолжает в сторону омеги, – Хёнджин, ты привык, что альфа – главный, так? – Хёнджин же, вжимая голову в плечи, только моргает, округлив глаза на Чана, – Тогда, как альфа, я требую, чтобы ты говорил о своих потребностях и чувствах прямо и сразу, пока ты... в этом доме. – Я… хочу есть. – Это я уже понял. – Чан... Чего мне ждать от старейшин? Они будут меня о чём-то спрашивать? Альфа опускает голову, садится в кресло недалеко от кровати. – Будут. Они будут спрашивать только тебя. При этой встрече я вроде как буду должен вообще молчать. – Это тоже традиция? – Что-то вроде того. Я на самом деле не видел, как это происходит, если честно… только слышал от соклановцев и очень давно от папы. Хёнджин, они могут задавать очень... неприятные вопросы, очень интимные, пошлые и некрасивые. Они могут быть очень грубы. Я говорю это, чтобы ты был готов. Ёсан стучится, принося поднос с едой, размещая обед на столе между альфой и омегой. Хочет поставить отдельно поднос для Хёнджина, но тот говорит, что ему всё же не до такой степени плохо, чтоб до сих пор есть в постели. В дверь ещё раз стучат, Чан разрешает войти; в проёме появляется белая макушка, на которую, вскидываясь, шипит Ёсан: – Я велел тебе следить за дорогой, почему увязался сюда, негодяй? – А я и следил! Господин Чан, там Джеюн говорит, что старейшины идут, совсем скоро будут. Доброго дня, молодой господин! – Юный слуга кланяется новому хозяину, на что Хёнджин кивает с улыбкой в ответ. – Хорошо. Хёнджин, ты готов? – Чан смотрит вопросительно на мужа, тот снова кивает, пережевывая кусок мяса, – спасибо, Сону, иди. Ёсан, скажи Минги встретить их, когда придут, и вести сразу сюда. Неожиданно Хёнджин спрашивает: – Просто скажите мне, пожалуйста, как это обычно происходит? Их ведь должны встречать… молодые супруги? Чан скрипит зубами, играет желваками, выдавливая "да". – Ёсан, мне можно встать ненадолго? – Хёнджин хочет показать, что уважает того, кто заботился о нём и отнёсся с пониманием, не кидал косых взглядов. – Ненадолго – да, господин Хёнджин. – Хорошо. – Омега поворачивается к мужу, – Чан, если это можно... я хочу встретить их в главном зале. Такая традиция, верно? – Да. Альфа отвечает нехотя, но слово дал, и решение сейчас за Хёнджином. Он смотрит на омегу, который, видимо, решил выбрать надёжные несгибаемые устои, искать защиты у другой семьи и другого альфы, несмотря на то что его снова пометят. Что ж, возможно, ему, Чан надеется, подберут достойного и доброго мужа. Хоть бы не Кима. – Ёсан, а где мои вещи? Я… хотел бы переодеться. Можно, Чан? Чан думает, что омега справедливо желает покинуть его дом сегодня же и не хочет даже ходить в одежде, данной супругом. – Конечно. Но у нас мало времени, они, скорее всего на подходе. – Пока Чан отвечает, Ёсан открывает большой сундук в углу. – Я успею. Я… могу это сделать… один? Я не сбегу и не сделаю ничего плохого, обещаю. Чан смотрит на робкого омегу, кивает, зовёт Ёсана взмахом руки, и они выходят из комнаты. Хёнджин немного перебирает вещи и находит то, что ему нужно. Он чувствует себя увереннее в своей одежде, а уверенность ему нужна, как никогда – он сомневается до последнего в своём решении, которое вроде бы принял. Но визит старейшин решит окончательно его место. Омега бросает взгляд в зеркало, он ещё бледный, синяки под глазами, у него вроде была косметика – добавляет пару штрихов. Кое-что дорисовывает – он такого не делал, не знает, как это получается, но видел у некоторых омег и даже альф. Идёт в ванную и немного исправляет причёску. Озирается по комнате, видит поднос с едой и неаккуратно прихватывает губами кусок мяса пожирнее. Он надеется, что интуиция его не подведёт, надеется, что альфа поймёт его поступок и отреагирует правильно. Когда Хёнджин спускается вниз по лестнице в главный зал, он уже видит напряжённого мужа, разговаривающего с тремя альфами. Он не умеет управлять ещё своими ароматами, но надеется, что сейчас он пахнет самым экзотическим своим шлейфом иланг-иланга. Вроде бы именно он так привлекал альф? Чан старается не выдать удивления, благо, он видит мужа первым, старшие стоят спиной. Хёнджин проводит двумя пальцами от носа до уровня метки, молясь про себя, чтоб план сработал, пожалуйста, пусть альфа выпустит запах. Тот. Чан не понимает знак мужа, но, когда омега касается метки сам, пахнущий слащавой приторной смесью на весь дом, кажется, чанов аромат вырывается сам, и неприятный сандаловый шлейф забивается в ноздри омеги. Отлично. На аромат реагируют гости. Хёнджин помнит их: Намджун – лидер и отец Чана, Бэкхён – из семьи знахарей, кажется, и Сехун – тот самый глава Кимов. Он знает, что производит впечатление. На нем чёрное шёлковое кимоно-халат с капюшоном, широкие чёрные штаны, выглядывающие из-под халата. Всё наглухо, не видно ни одного участка тела, кроме кистей рук и лица к которому – что? – прилипли прядки влажных спутанных волос, взгляд с поволокой, ещё бо́льшие тени под глазами, точно его трахали без устали несколько ночей подряд, щёки словно горят, губы припухли и раскраснелись, будто от долгих поцелуев... Хёнджин выглядит, как дикая мокрая мечта альфы во время гона – ни дать, ни взять – жаркий любовник только что поднялся после утех, горя нетерпением продолжить. Если муж его таким гулял по окрестностям юга, он понимает, откуда слухи про Хёнджина: если бы не странный, совсем не привлекательный для Чана, запах, он бы его сам – прямо здесь, на лестнице при старейшинах и покрыл. Альфа не понимает перемен в облике омеги, но слышит ленивый, капризный и заспанный? Хёнджинов голос сверху (он ли это вообще?): – Чан, мне сказали, ты звал. Я спал, ты утомил меня... слишком много, даже не гон... Ой, у нас гости... – Хёнджин смущён, прикрывая лицо изящными ладонями – специально демонстрирует свою красоту. Пожалуйста, пусть то, что он говорит по незнанию, только по обрывкам наблюдений, будет хотя бы близко к тому, как бывает. Спустившись, кланяется – традиционно глубоким поклоном к старшим, – добрый день! Прошу извинить меня, я думал... мы одни с мужем... – омега и вправду краснеет. Чан в полном недоумении: когда Хёнджин актёрствует? На свадьбе? Брачной ночью? Прошедшие два дня? Сейчас? Стоит ли ему верить? Он сейчас похож не на семнадцатилетнего бледного нежного омегу, не знающего даже течки, испуганного и способного пораниться о каждое слово альфы, а на наследного принца всего мира по праву рождения: гордая прямая осанка в полный рост (а Хёнджин высок, выше, чем Чан), расправленные плечи, ни капли стыда за нарочито растрёпанный вид (ведь, когда Ёсан и хозяин дома оставили Хёнджина одного, у того даже волосы были зачёсаны в аккуратный хвостик), лёгкая сытая еле видная улыбка в уголках блестящих губ. Но при этом явном бесстыдстве – на лице маска непроницаемого холода (как он это делает?), в глазах – Альфа до сих пор не может понять взгляд своего мужа – он не пустой, но Хёнджин всегда смотрит на собеседника и не смотрит одновременно. Сейчас всё вместе это производит впечатление надменности и откровенного высокомерия. – Мы пришли к тебе, омега. Осведомиться, выполнил ли твой новый альфа свои супружеские обязательства? – Это говорит Бэкхён, у него светлые волосы, он высок, одет во всё серое, но наряд полон богатой вышивки, в основном – с рунами, в волосы вплетены перья и бусины из амулетных камней. Хёнджин не обманывается внешностью, в серых глазах напротив – открытое презрение. Он пахнет мхом и холодной сыростью – странное сочетание запахов, такой бывает в подвале. – Сколько воплей было, что не сможешь... А вонь – на весь дом. – Это – Намджун. Лидер. Его аромат терпкий и богатый: что-то древесное и свежее… Вчера он говорил мало и почти не смотрел на мужа своего сына, но тех взглядов, что бросал в сторону молодожёнов главный альфа клана, было достаточно, чтоб понять его отношение. Жёсткий пренебрежительный тон глубокого властного голоса заставляет внутри всё сжиматься. Только бы хватило сил и сноровки выдержать представление, что он начал, только бы не разозлить мужа, сделав что-то не так. – Я же говорил, что южная шлюха сделает своё дело, такая проблядь хоть про сотню истинных заставит забыть, а от северного альфы любой омега потечёт. Размазня – только истерики устраивать горазд. Хоть какая-то польза семье и клану. – Старший обращает взор на омегу, – повязал он тебя, южанин? Пометил? Лидер тянет руки к вороту омеги, тот отступает от грязного жеста, одновременно становясь ближе к супругу, но взгляд от свёкра не отводит. Внутри всё клокочет от злобы старших альф, от обиды на несправедливые оскорбления, и Хёнджин инстинктивно ищет спокойствия у мужа, как ни странно, именно его присутствие добавляет уверенности омеге. – Господин Намджун, простите, я не очень понимаю, о ком вы говорите? Возможно, на нашей скорой свадьбе, из-за волнения и длительной дороги я невнятно представился вам, отцу своего супруга и главному альфе. Я прошу прощения. Меня зовут Хёнджин, я – сын старейшины южного клана. – Омега подчёркнуто почтительно склоняет голову перед старшим. – Я говорю о тебе, тебе прекрасно это известно. Мне неважно твоё имя. Для меня ты просто меченая шлюха. – Хёнджин невозмутим, ни один мускул не дёргается на прекрасном лице, ни тени страха, обиды, неприязни – ни одной эмоции. – Отец! Он… – Молодой альфа инстинктивно стремится защитить своего омегу, ему отвратительно и стыдно, что старейшины и, особенно его родитель, так себя ведут с тем, кого сами так хотели заполучить в клан. – Замолчи. Как смеешь говорить сейчас, при старших? Обычаев не знаешь, плешивая псина? Жаль, что альфой родился. Чан на слова отца реагирует неистовым прямым взглядом, молодой альфа горяч и импульсивен, но случайное мимолётное касание ледяных – еле заметно, но дрожащих – пальцев омеги отрезвляет его. То, что говорит Хёнджин дальше и как он себя держит – удивляет Чана всё больше и больше. – Не думал, что лидер могущественного северного клана посчитает уместным и достойным выдать сына за омегу столь низкого статуса, как вы сказали. – Хёнджин стоит ровно, смотрит из-под чуть опущенных ресниц не в глаза, а на левое плечо старшего – куда-то между Намджуном и Бэкхёном, – Не припомню, чтобы меня осматривал шаман или знахарь перед свадьбой. – Это пустая формальность, у тебя всё было написано меткой на шее, щенок. Слухи о твоих похождениях гуляют по всем кланам. – В словах и голосе Бэкхёна абсолютная уверенность в своей правоте, насмешка и отвращение. – Тогда... быть может, и свадьба – формальность? Ходят слухи, северный клан так долго ждал союза с южным и торговых путей к морю, что даже не посмотрел, какого омегу берёт. Мой супруг рассказал мне, что для севера важна чистота мужа. – Хёнджин по-прежнему стоит прямо и глядит чуть в сторону. Чан откровенно поражён омегой, который говорил, что на его родине перечить альфе – чуть ли не смерти подобно, а теперь прямо указывает старейшинам чужого клана на их уязвимое место, ведь свадьба – обязательство, связывающее не только супругов, но в их случае – сохраняющее договорённости между общинами, не считая мотивов конкретных семей. Чан молит всех духов и богов мира, чтоб старейшины не были подробно осведомлены об отношении к Хёнджину и омегам на юге, а муж его покорно продолжает таким же спокойным, почти медовым голосом. – Впрочем, это просто слухи. Я уверен, у вас, как у старших, есть основания для таких слов. Это ведь ваша обязанность – проверить омегу, чтобы, например, потомство и муж были здоровыми. Я рад, что в моей новой семье и моём новом доме, которыми стал этот клан, есть люди, которые соблюдают договорённости и выполняют свои обязательства, те, которым можно верить. Ведь они лично видели, как мне ставили метку и лично были свидетелями моих похождений. Чан восхищён. Хёнджин ни разу ни опровергнул слова старейшин. Всё, что внешне выказывает – уважение, смирение и уверенность в силе и правоте альф, никак не реагируя на явное оскорбление. На деле же хрупкий омега их просто размазывает и уничтожает. Им это сильно аукнется. – Изворотливый, как хорёк. У тебя острый язык, да? На узлах наточил такие узоры выписывать?.. – Это первый раз, когда Сехун вообще заговаривает в присутствии Хёнджина. Альфа производит впечатление самого богатого среди всех присутствующих. Он пахнет – удивительно – аконитом и… кровью. Сейчас преддверие осени, но на нём шерстяной плащ с воротом из лисы – не просто мех, вся шкура, с мордой, смотрящей пустыми глазницами. Зверя (кстати, довольно молодого, судя по размеру) явно терзали – это выдают рваные края со следами зубов, очевидно, это – знаковый трофей или бывший враг? Хотя это странно, что волк носит лисий мех: они с лисами вроде никогда врагами и конкурентами не были, да и мех не самый ценный. Среди оборотней даже браки между волками и лисами – довольно обычное дело… Судя по виду и манерам, Сехун явно кичится своим положением. Много колец, цепи на шее, трость с набалдашником в виде волчьей морды – всё кричит о его статусе и богатстве… Альфа коротко стрижен, у него тёмные волосы и такой же тёмный взгляд – там не просто холод, там истинное наслаждение от унижения другого и желание причинять боль. На лице злая ухмылка, в елейном голосе явно подвох, – Скажи, красавчик, тебя когда-нибудь брали силой? Сехун не знает, но, упиваясь собственным ядом, бьёт точно в свежую рану. У этого альфы отменное чутьё и настоящий дар к жестокости. У Хёнджина всё холодеет внутри не столько от воспоминаний о брачной ночи, сколько от дикого взгляда этого старейшины. Омега сглатывает, а затем... поднимает глаза, прямо смотря на Сехуна с вызовом, совсем по-альфьи: – Брали. Для Чана это слово – приговор. Он понимает выбор Хёнджина, но не понимает, к чему было представление с последующим изящным уничтожением старейшин, он ведь явно нажил себе минимум трёх могущественных врагов. Если хочет развода, тактику надо было выбирать другую, у Чана при таком раскладе даже шанса вступиться и защитить не будет. Хотя разве этот омега будет хотеть его защиты? Странно, что супруг его не продолжает ожидаемое Чаном обвинение, молчит. – И как тебе? Понравилось, я таких, как ты, знаю. – Сехун утверждает, не спрашивает. Изливает слова вязкой кислотой, говоря медленно, тихо и вкрадчиво, отчего Хёнджин внутренне уже умер, он молит всех известных идолов, ду́хов, силы природы – что угодно, ему страшно и в душе́ больно так, как не было в первую брачную ночь, как не было, когда узнал о возможной казни Ёнджуна. Всё, что он хочет – не выдать себя лишней реакцией, нельзя сдаться перед этим, только не перед ним. Он чувствует, как пульсирует метка от огненной ярости мужа, у Хёнджина от смеси ощущений почти всё белеет перед глазами, он собирает все свои остатки воли, чтобы стоять ледяным и неприступным. Хёнджина пугает удовольствие, с которым этот человек говорит подобные вещи, омега на инстинкте делает еле заметное движение ногой и рукой в сторону Чана. Со стороны кажется, что просто сквозняк колышет полы рукава и штанов, но молодой альфа сам перемещается так, чтобы он встал чуть впереди мужа, еле касаясь левым плечом правой руки своего омеги. Защищает. От Хёнджинова тела – озноб и холод. А Сехун не останавливается, – Уверен, что по всем рекой потечёшь, если тебя по кругу из десятерых пустить, чтоб каждый метил. Принимал когда-нибудь два узла сразу? Что будешь тогда делать, певчая птичка? Это – уже прямая угроза. Хёнджин понимает, от чего его уберёг Чан, как ни парадоксально, своим насилием. Он уверен, что если бы Чан не пометил, не повязал, и всё обернулось другой стороной обычая, то вот этот с запахом аконита и крови – он точно бы не держал альфу, он бы участвовал в другом процессе. Сын лидера не выдерживает. Плевать, что ему нельзя сейчас говорить, плевать, что не понимает затеи Хёнджина, плевать, что перед ним старейшина. Его долг, ответственность, инстинкт и... желание – защитить этого омегу, даже если это – последние минуты Хёнджина в его доме, Чан произносит, не скрывая гнева и предупреждения в повышенном голосе: – МАСТЕР СЕХУН! Вы забываетесь! Вы – в моём доме и говорите с моим мужем! Хёнджин по-прежнему смотрит на жестокого старейшину, не отводя глаз. Он и сам не знает каким чудом, но не падает от эмоций, ощущений и вернувшейся боли: вероятно, это непривычный запах Чана помогает, и омега продолжает стоять несгибаемо, в отличие от разгневанного супруга, сохраняя внешнее "дипломатическое" выражение лица и говорит всё тем же – ду́хи, как ему даётся это, думает Чан – медовым сладким голосом, отвечая на немыслимое унижение: – Буду желать вам и вашим любимым омегам испытать то же удовольствие, что и я, усиленное десятикратно, господин Сехун. Сейчас на омегу смотрят все. Чан всерьёз не понимает, как у Хёнджина это получается. Это талант? Это внутренний дар? Этому учатся? Откуда в нём вообще столько силы? Лидер взбешён не на шутку, зыркая на сына и притягивая за ворот омегу, скалится и рычит на отпрыска: – Ты даже суку воспитать не можешь, чтоб не гавкала! Намджун замахивается на замершего Хёнджина, но Чан перехватывает руку, отталкивая отца-старейшину. Немыслимо. Омега округлившимися глазами смотрит на разгневанного мужа, а тот звереет, чеканя каждое слово: – ХВАТИТ! НЕ СМЕТЬ ТАК ГОВОРИТЬ С МОИМ МУЖЕМ И О НЁМ В МОЁМ ДОМЕ!! НЕ СМЕТЬ ПОДНИМАТЬ РУКУ НА МОЕГО ОМЕГУ!! – Обводя яростно полыхающим взглядом старших альф, угрожающе рычит, почти в оскале, – НИКОМУ не позволю и пальцем тронуть. ЛИЧНО горло вырву. – Молодой Бан смотрит прямо в глаза всё ещё ухмыляющемуся Сехуну, с вызовом взирает на отца-лидера, – не посмотрю на статус и последствия. Хёнджин сглатывает, поправляя кимоно. Ему страшнее, чем когда-либо в жизни. Он собирает всё, что есть внутри, если там вообще что-то осталось к этому моменту, и произносит тихо: – Господин Намджун! – Главный альфа смотрит на мужа своего сына с явным презрением и угрозой, Хёнджин идёт до конца. Пусть хоть убьют, уже неважно, терять нечего, только бы додержаться, – я искренне благодарю вас за то, что вы воспитали такого замечательного альфу. – Омега делает глубокий поклон, разгибаясь, подходит к супругу и берёт того за руку мертвенно холодной трясущейся ладонью.в – Более достойного мужа я и пожелать не мог. Ваш сын – лучший альфа из всех, кого я встречал, а по вашим словам – я видел многих. Он – лучший и самый достойный альфа среди всех в этой комнате. И да, он прекрасно выполнил свои обязанности передо мной и вашим кланом, повязав меня уже несколько раз. – Хёнджин сжимает ладонь Чана крепче (пожалуйста, пусть это будет похоже на правду, он даже не знает, бывает ли так, пожалуйста, пусть это скорее закончится) и левой рукой приоткрывает ворот кимоно так, чтобы сначала засветить фиолетовые пятна на шее и груди (он надеется, что фальшивые засосы похожи на настоящие, которые он видел у других омег и альф), а затем обнажает метку. – Есть ли у вас ещё вопросы? Старейшины смотрят, Бэкхён подходит ближе, наклоняясь лицом к шее омеги, отчего тот невольно отшатывается, старший говорит: – Я не имею никакого желания прикасаться к тебе. – Знахарь, косясь на Чана, втягивает запах, кивая своим “коллегам”: – Твой сын прав, Намджун, этот омега – его, больше никто не может его трогать. Старшие разворачиваются и молча покидают дом Чана. Как только за ними закрывается дверь, рука Хёнджина, обмякая, выскользает из чановой ладони, и омега, тяжело дыша, оседает на пол, обхватывая себя дрожащими руками. Чан присаживается рядом, не трогает, тихо спрашивает: – Хёнджин?.. Ты разрешишь тебе помочь, или позвать Ёсана? – Не надо. Я сам. – Омега, выдыхая, поднимается на ноги. Очевидно, супруг у Чана очень самостоятельный. И, несмотря на внешнюю ранимость, по силе духа и выдержке многих альф за пояс заткнёт. Каждое оскорбление и унижение в свой адрес, всю информацию, которую рассказал ему Чан – он превратил в оружие против отправителя. Хотя это явно стоило больших усилий. Хёнджин озирается по сторонам – позавчера он видел главный зал мельком – здесь просторно, но не очень уютно. Хёнджин подходит к камину, греет руки. Чан берёт со скамьи вязаное шерстяное покрывало и накидывает на плечи мужа: – Холодно же, не надо было... переодеваться. – Иначе они бы не поверили. – Ты сильно меня удивил своими ответами и как ты держался... Это было… впечатляюще. – Я всё-таки тоже сын старейшины. – Спасибо. Хёнджин удивлён. Ни один альфа не благодарил и не защищал его, это убеждает его в правильности выбора, что бы там ни было дальше. – Почему ты не сказал, что затеял? Я чуть не упал, когда увидел тебя. – Честно? Потому что, когда я выходил из комнаты, Чан, я… ещё не принял окончательное решение. Но когда я увидел, как они говорят с тобой, я понял, что меня они даже с твоей меткой не пощадят. И то, что сейчас было – подтвердило мои мысли. – Ты их тоже не пожалел ответами. – А должен был? Мне казалось после нашего разговора в спальне, ты не особо их почитаешь. – Почему нельзя было их встретить там? Зачем ты всё это сделал? Луна, как ты выдерживаешь вообще всё это? – Я сделал это, потому что ты дал мне выбор. И я выбрал. Может быть... я тоже хочу... другой мир. Послушай, вероятно, нам трудно стать… мужьями… как это положено. Но быть может, мы могли бы стать…союзниками? – Омега смотрит с испуганной надеждой, согласится ли его супруг принять такую дружбу, смогут ли они найти общий язык? – Чан... ты... горячий и взрывной, наверное, потому что альфа. Сразу бросаешь вызов, идёшь напролом. Я, будучи даже сыном старейшины, но омегой – не дожил бы так и до двенадцати. Особенно со своим запахом. На юге созревают рано, и замуж выдают рано, да и «гулять» начинают рано, до течки и замужества. Оттого и меток не ставят. Потому что тогда любой альфа на улице не сможет взять любого омегу, на которого кинет взгляд. Со мной природа решила поиграть: у меня нет течки и к семнадцати, но мой второй запах… Я ведь не слабый, никогда не хотел такой жизни и участи как у многих омег на юге, хотя знал, что для меня мужа ещё в детстве подобрали. Но для омеги у меня на родине – сопротивляться напрямую, отказывать – значит быть битым, изнасилованным, изгнанным, проданным или просто отданным. Я не хотел ничего из этого. Мне пришлось научиться говорить и вести себя с альфами, не отказывая, так, чтоб они не смели даже думать о том, что я сломаюсь и сдамся. Позвав старших в спальню, ты бы дал понять, что плевать хотел на их традиции: ведь твоё сопротивление означает, что тебя это ломает, а им ведь только того и надо – прийти в спальню, почувствовать своё превосходство, дать повод для недовольства и гнева. Им надо показать то, что ты говоришь – что их обычаи не ломают, но и не работают, что это не мы нарушаем слово и традиции – это делают они. Понимаешь? Чтоб они ткнулись в зеркало. Показать, что мы сделали всё, как надо, чтобы повода даже не было придраться, а они – нет. На юге я не думал, что бывает по-другому. Я не знаю, получится ли у тебя построить этот самый новый мир. Но если я здесь, если могу что-то выбрать… Я хочу выбрать то другое, о чём ты говорил, даже если для этого ничтожная возможность. Возможно, я чем-то… хотя бы немного… смогу быть полезен. Даже если это – просто моё присутствие здесь, которое поможет твоей позиции в клане. – Спасибо… – Чан практически выдыхает это, он изумлён своим юным чужеземным супругом, его выдержкой и мудростью. Он благодарен и не понимает, за что ему даровано такое доверие. Хёнджин – именно Хёнджин – первый на его памяти, кто встал на его сторону, на сторону его идеи. Человек, у которого меньше всего оснований верить ему. – Это будет честь для меня – иметь такого союзника. Но… ты нажил себе трёх врагов. Сехун особенно не даст тебе жизни. – Ну, она не так уж дорого стоит. – Это не так. Мне жаль, что такому прекрасному и мудрому омеге достался в мужья такой плохой альфа. – Я не думаю, что ты плохой альфа, Чан. Ни один альфа меня не защищал, не… заботился, не спрашивал ни о чём, не слушал и не давал выбрать самому – без угроз. Я никогда не видел, чтобы альфа просил прощения. – Хёнджин кутается в плед, его всё ещё потряхивает, смотрит на супруга, от пережитого волнения подкашиваются ноги, кружится голова, а от всплывающих перед глазами сальных откровенно издевательских взглядов Сехуна, возвращается боль. Омега говорит нерешительно: – Кажется, Ёсан был прав, и мне всё-таки… нужно лечь… Можно? Или у меня есть какие-то обязанности по дому? Ты так и не рассказал, что мне нужно будет делать здесь. – Конечно, да. Твоя главная обязанность сейчас – поправиться. Я позо... – Не нужно, лучше пусть Ёсан… разогреет еду, мы так и не доели. Если честно, я ужасно… устал и голоден. Ты можешь, пожалуйста… помочь мне подняться в комнату? Или у тебя есть какие-то дела? – Хёнджин смотрит на мужа робко. Пытается просьбой дать понять, что не боится альфу, не держит зла (Чан вроде же предлагал сам, так?), что он – хочет ему верить. В этот момент Чан даёт себе слово: что бы там ни было впереди, он сделает всё, от него зависящее – возможное и невозможное, чтоб доказать этому омеге, что его слова – не вымысел, не пустой трёп, что задуманное им – осуществимо. Этот омега должен увидеть, что его доверие, данное таким большим авансом, небезосновательно. Чан даёт себе слово заслужить его. Альфа зовет Ёсана, даёт распоряжение об ужине, сам помогает мужу, поддерживая со всей деликатностью, доводит до комнаты, хочет уложить, но Хёнджин останавливает: – Погоди, мне нужно умыться. Омега подходит к умывальнику с зеркалом, берёт что-то вроде полотенца и, смотря на мужа в отражении, спрашивает: – Чан… Чем я пах, когда спускался? – Иланг-иланг – это такой приторный, на цветок похож? – Да. – Значит, им. – Хорошо. Это… это было похоже на… то, как бывает, на правду? – Более чем… меня даже тень сомнения взяла, правду ли ты говорил мне… Если бы я тебя увидел таким впервые, то подумал бы, что… слухи не вымысел... – Альфа смотрит на баночки и флакончики на столике рядом с умывальником: – Что это такое? Лекарства? – Это – косметика. У вас такого нет? Омеги не используют такие вещи у вас? – Зачем это нужно? – Так маскируют недостатки лица и кожи. Синяки и следы усталости… и другое... Делают себя более привлекательными. У нас омега всегда должен быть красивым для мужа. Без изъянов. Чтобы угодить. Мне сегодня пригодилось для… обратного эффекта. Чан смотрит недоумённо – от того, что говорит Хёнджин, ему несколько не по себе, это просто отвратительно. Он наблюдает за метаморфозами: омега берет кусочек дикого шёлка, увлажняет и… исчезает соблазнительный румянец на щеках, тени под глазами возвращаются к прежнему состоянию, губы уже призывно не блестят, метка больше не багровая, а просто красная, как и положено заживающей ранке, а шея не кричит бесстыжими засосами. Хёнджин расчёсывает волосы и завязывает их в хвостик на затылке, оставляя распущенной нижнюю часть. – Я бы… не хотел, чтоб ты использовал что-то подобное… - Чан показывает пальцем на неизвестные, глупые, по его мнению, средства. – Это не запрет, просто… ты ведь и так… очень красивый, и я хотел бы видеть твоё настоящее состояние. Хёнджин поворачивает голову, глядит своим тёмным непонятным взглядом, отвечает тихо: – Хорошо. Спасибо. Ёсан приносит ужин, альфа немного рассказывает об обычаях, об устройстве общины, заставляет Хёнджина, несмотря на его протесты, выпить целебный отвар и поспать. На утро Чан знакомит мужа с обитателями дома и с самим – довольно большим – поместьем и окрестностями. На молодую пару все смотрят искоса, но яркая, стратегически неприкрытая метка говорит всем, что Чан, как сын лидера, супружеский долг и одновременно обязательство перед кланом выполнил, и омегу его, распространяющего непривычный экзотический сладкий аромат, трогать нельзя. Обязанностей, как таковых, у Хёнджина оказывается немного – следить за домом, что всецело в руках Ёсана, и присутствовать на собраниях клана как муж своего альфы.