Arrow given by the Moon

      Первые лучи летнего рассвета пробиваются сквозь старые неплотные шторы, пробуждая альфу. Чан любуется своим прекрасным мужем, нежно, совсем невесомо трогает его живот, и в памяти всплывает, как им было непросто первое время, как радость обретённой взаимности и эйфория первой беременности сменилась бессонными ночами, детским плачем, усталостью, раздражением и молчанием, после — отдалением, а затем — ссорами и, наконец, разговорами. Первый их год с тройней столкнул молодую пару с тем, чего они не ожидали. Чан и Хёнджин, обретя новый для себя статус отношений, привыкали и принимали новые обстоятельства их жизни порой с непониманием — теперь они стали не только мужьями, но и родителями, и, спустя какое-то время резко обнаружили, что стали воспринимать друг друга только как отца и папу своих детей, а первая страсть куда-то ушла. И, пожалуй, тот период были самым напряжённым. К счастью, оба супруга нашли в себе силы и мудрость признать, что такой раздрай в семье никому из них не нравится (синхронизировавшиеся было сначала, но вновь расстроенные циклы также дали это понять), пришлось вновь договариваться о совместном быте, говорить о чувствах и эмоциях, не полагаясь на метки, но уже с учётом новых реалий жизни. И вот снова случилось непростое время. В мыслях о том, что их договор о союзничестве до сих пор, на удивление, работает, и именно это помогло им, горячим и молодым, в каждой непростой ситуации, Чан обнаруживает нежно смотрящего на него мужа. Альфа, ласково проводя пальцами от виска до подбородка Хёнджина, произносит тихо, глядя преувеличенно наивным взглядом на супруга: — Ты у меня первый… — Улыбается, вызывая смех в глазах омеги и встречную ласку. — Это ты у меня первый. И единственный. — Хёнджин проводит по рукам альфы, целует, шепча в губы: — Откушу… всё, если узнаю о другом омеге! — Не узнаешь! — Чан отвечает первое, пришедшее в опустевшую от радости голову, а Хёнджин округляет глаза, пыхтя пытается вытащить подушку и использовать её как оружие. — Аааайщ! Любимый, ты не узнаешь, потому что этого никогда не случится! Ой! Не бей меня, я же твой беззащитный альфа, — жмётся к супругу, шутливо изображая испуг и мольбу, — мне только подле тебя быть надо, я буду самым покорным! Пощади, о, мой прекраснейший господин, самый главный омега в мире, я только твой! Хёнджин обнимает своего главного альфу, шепча, что никогда слово «покорность» рядом с именем Чана написано не будет. Утро выходит интимным и откровенным. Чан помогает мужу с необходимыми процедурами, вдвоём они разогревают завтрак, присланный накануне хитрым Ёсаном, Чан знакомит супруга с отцовским домом. И, когда они заходят в помещение, что много лет стоит нетронутым, Хёнджин почти не дышит. Покои Тэхёна — пожалуй, самая большая комната в особняке покойного свёкра, если не считать главной залы. Тут просторно и светло, никаких излишеств, но очень со вкусом всё обставлено — похоже на дом Чана и общие интерьеры в этом доме. Вероятно, здесь всё осталось так же, как было при жизни папы Чана — стоит даже ваза с давно засохшими полевыми цветами и корзинка с десятком огромных мотков чёрной шерстяной пряжи. Хёнджин удивляется сохранности вещей, а Чан объясняет, что цветы, оказывается, мастер Чонхо по специальной технологии окунул в жидкий металл по просьбе отца, а шерсть цела благодаря какому-то специальному зелью или ритуалу Бэкхёна над комнатой, так же по просьбе Намджуна. Омегу посещает странная идея, и хоть со страхом, но он предлагает: — Чани, муж… быть может… связать что-то из этого? Чтобы твой папа был… ближе? Альфа неожиданно соглашается: — Почему нет… Всё лучше, чем лежать этому попусту. Эту пряжу отец где-то для папы достал, какая-то редкая, из шерсти неизвестного зверя, уж не помню какого. А ты умеешь вязать разве? — Я научусь, спрошу наших мастеров, они помогут. — Хорошо. Хёни… ты недавно про праздник говорил… Я не против. Только пусть он будет не в честь моего назначения, а в честь отца. Позже, хорошо? Сейчас… пока не готов. Омега сияет: — Конечно, милый. По возвращении домой поздним утром — их, держащихся за руки, с криками облепляют со всех сторон дети. Чан умудряется поднять всех троих: альфы Ни-Ки и Хисын сидят на руках, а Сонхун, как любимый младший омега, удобно устроился на шее, теребя отцовские вьющиеся волосы и обхватывая голову родителя руками, спрашивает: — Отец, а ты снова подружился с папочкой? А нас ты тоже обратно снова любишь? — Я вас и папу всегда люблю, я… — Чан теряется, не зная, как объяснить детям, что с ним было, но его любимый омега приходит на помощь. — Мы с вашим отцом всегда дружим и всегда вас любим, что бы ни происходило, Сонхуни. Хёнджин гладит малыша по голове, поправляя единственную белую прядку среди тёмных волос маленького омеги, думая, что природа позабавилась, взяв для каждого их сына что-то от родителей: у Ни-Ки полностью пепельные волосы как у омеги, но немного вьющиеся, как у Чана, а у Хисына — тёмные как у мужа, но прямые, как у Хёнджина… Из размышлений его младший темноволосый альфочка и выдёргивает: — Но отец был грустный и сердитый!.. — Хисын смотрит исподлобья на папу, теребя свитер, а затем поворачивается к отцу. — Мы думали, что обидели тебя. — Так бывает, когда человеку плохо, сыночек. Отцу было очень плохо, грустно и больно, потому что дедушка Намджун ушёл на Луну. Мы говорили об этом, помнишь? — А деда Намджу больше не придёт никогда-никогда? — Ни-Ки глядит на Хёнджина, а тот переглядывается с мужем. Чан вздыхает, вспоминая слова своего дяди: — Нет, мой хороший. К сожалению, с Луны не возвращаются… Дедушка всегда с нами, он живёт в нашей памяти и сердечках. Если вы будете помнить, как вы вместе веселились, играть в игрушки и носить вещи, что он дарил — он будет рядышком и увидит, что с вами всё хорошо, и ему тоже будет хорошо на Луне. Мне до сих пор очень грустно от того, что он не придёт. Но это не значит, что я перестал вас любить. Вы ничем не обидели меня, Хисыни, боюсь, это я обидел вас. — Значит, деда на Луне радуется, если мы радуемся? — Младший омега теребит волосы отца, а затем обнимает за шею. — Да, Сонхуни. Ни-Ки размышляет, и, наконец, спрашивает: — А… тогда почему ты, дядя Хан и дядя Феликс не радуетесь? Вам нельзя? — Нам тоже нужно. Но, видишь ли, Ни-Ки, когда мы теряем кого-то очень родного… очень тяжело радоваться. — Альфа смотрит на супруга, получая в ответ сочувствующий взгляд, вздыхает, словно окончательно признаёт то, что ему совсем не по нраву. — Горевать и грустить о потере — это… это нормально, дети. Когда-то наступит такой момент для каждого из вас. — Чан, зачем ты говоришь такое?!. — Хёнджин испуганно смотрит на мужа: зачем стращать малышей так рано? — Потому что это правда, милый. Мастер Бэкхён прав. Мы не знаем своего срока. Но я хочу, чтобы каждый из вас запомнил: погорюйте, но не печальтесь долго, продолжайте жить и не сторонитесь радости и любви. Сейчас вам, пожалуй, трудно понять в полной мере, что я хочу сказать, но… просто запомните это. Простите меня, я не должен был быть так сердит. Я не желал вас обидеть и не хотел, чтоб вам было одиноко. Я обещаю исправиться. — А ты теперь самый-самый главный в мире альфа, да? Нам Сону и Ёсан сказали, что ты теперь самый главный! — младший омега наклоняется, «душа» шею отца в объятиях. — Нет, Сонхуни, я главный альфа клана, а не мира. Это называется «лидер». — Чан отвечает чуть смущённо, Хёнджин же подхватывает слова сына: — Да-да, для нас ваш отец самый главный альфа в мире. Потому что мы его очень любим. — Хёни держится за живот, улыбаясь, смотрит на мужа. — Отец, а папочка теперь тоже самый главный омега на свете? — Сонхун свисает с плеча родителя, словно обезьянка, вниз головой. — Да. Для меня и для нас ваш папа — самый главный и самый прекрасный омега в мире. Сонхуни, осторожнее! — Чан удерживает свою шебутную ношу, а малыш только сильнее ёрзает — с отцом не страшно. — А для других? — Хисын смотрит серьёзно, пытаясь разобраться. Чан на мгновение задумывается и отвечает: — Дети, мы все — друг для друга — самые главные, самые любимые, важные и ценные в мире и должны друг друга беречь. Но кроме нас в мире есть другие существа, границы, кланы и разные правила. Так вот для всего остального мира, по правилам я — главный альфа, а папа — главный омега нашего клана, внутри наших границ, помните, я вам показывал, где они? Понятно так? — Ага! — Ни-Ки кивает и обращается к братишке-альфе: — Хисын, я и Минги сделаем тебе меч, — хватает за руку Сонхуна. Глядя то на него, то на Хёнджина, говорит родным: — И мы будем защищать вас, папа, потому что вы — наши главные омеги в мире! Да, отец? — Да, сынок, всё верно. — Ладно, я понял. — Хисын гордо соглашается и чуть робко спрашивает: — А… главному лидеру можно играть? Или ты ещё грустишь из-за деды, отец? Ему пока нельзя смотреть, как ты радуешься? Мы можем придумать грустную игру, если ты… захочешь… Чан обводит взглядом три пары тоскущих по нему глаз, смотрящих с надеждой и любовью, с готовностью принять его и таким, только бы рядом. И сам сдерживается: негоже отцу перед детьми плакать. — Если честно, я ещё немного грущу. Но очень хочу с вами порадоваться, думаю, дедушке Намджуну очень-очень это нужно. Возьмёте к себе поиграть? День этот спокоен и проходит для Чана по большей части в семье, как и последующая половина недели. Хёнджин любуется своей семьёй, наблюдая, как дети радуются присутствию отца, и в доме становится уютнее, а ему спокойнее, потому что муж рядом. Даже несмотря на то, что Чан и клану уделяет много внимания, не отменяя ежедневных решений по важным вопросам, Хёнджин видит, что альфа старается больше быть с семьёй и внимать советам Бэкхёна. Главный знахарь прислал омеге успокаивающее снадобье по собственному рецепту, без сопроводительной записки, но с пояснением по применению, чтобы не вредило щенку. Подробностей их напряжённого периода с мужем никто в клане не знает, но Хёнджин принимает лекарство с благодарностью и нежностью к мужу: тот всё же принял советы дяди и прислушался к своему омеге. На очередном собрании Чан объявляет о кое-каких перестановках, включая то, что Хёнджину нужно выбрать меньше обязанностей, сведя их к минимуму, и точно отказаться от преподавания в школе, а Хан и Феликс в ближайшее время отправятся на Запад. Следующим днём молодой лидер обходит клан и… обнаруживает мужа в школе. Ведущим урок. Стучит в дверь, омега, видя супруга, подходит, спрашивает шёпотом: — Чани… Что ты тут делаешь? — Я? Я, согласно своим обязанностям, делаю обход учебных мест сегодня. А вот что делает здесь Бан Хёнджин, я хотел бы узнать? — Альфа недоумевает и недоволен: он же о нём заботится, как же так?.. — Чан… — Хёнджин растерян, ведь дети смотрят. — Собирайся и иди домой! — Лидер начинает почти закипать, проводит ладонью по руке мужа, берёт того за запястье, омега же взбрыкивает: — Не говори так со мной! У меня урок! Как я могу уйти с него? Что подумают дети? Хёнджин выходит, прикрывая дверь кабинета, вопросительно смотря на супруга, тот же возмущается: — Дети? А что подумает клан, когда распоряжение лидера игнорирует его собственный муж? Мы теперь так говорим? Кто что подумает? А что думаю я тебе неинтересно? — Чани, я… Но альфа, сверкнув укором в карих глазах, разворачивается и уходит. Хёнджин с досадой чувствует кислое на языке и горящую метку. Обиделся его муж. Вечером омега супруга не находит там, где обычно они проводят время вместе, хотя и по запаху чует, и по словам прислуги — он уже дома. Хёнджин идёт в комнату любимого: значит, наверняка там. Точно, вон свет виден из-под двери. Стучится, робко заглядывая внутрь. — Чани, можно к тебе? Альфа сидит в кресле и читает, в комнате только торшер рядом с ним и горит. Молчит. Просто смотрит. Сердится ещё. Хёнджин подходит ближе, трогает аккуратно и нежно за плечо: — Милый… Прости меня, пожалуйста, муж. Я не подумал. Просто не хотелось бросать ребятишек и… Перекладывать начатую работу… — глядит исподлобья виновато. Чан откладывает книгу и, вздыхая, отвечает с укоризной: — Хёнджин, эту работу переложил, во-первых, не ты, а я. И причина для этого веская, а не моя прихоть, не желание показать власть. Твоё здоровье и нашего малыша! Во-вторых, ты никого не бросаешь. Меньше всего меня волнует, кто что подумает по этому поводу! — Чани, прости, пожалуйста. Я не прав, любимый. Я закончил сегодняшние уроки и передал класс в обучение мастеру Уку. Честное слово. Ты всё верно говоришь, я должен был подумать о нашем щенке. — Омега поджимает губы и осторожно гладит мужа по руке, альфа же высказывает свою тревогу и небольшую обиду: — Мне как никогда нужна твоя поддержка как мужа и члена совета, Хёни, и я просил тебя быть в совете, а не школе. Мне нужен твой дар договариваться и ум, и так я смогу быть рядом, если что. Я волнуюсь! А ты просто моментально показываешь, что мои решения ничего не стоят. — Чан досадует: — Неужели я настолько плох? Ты… ты так мстишь? — Мщу?! Нет, конечно, нет! Нет-нет, муж, ты всё делаешь правильно. Ты самый лучший! Мне жаль, что ты так переживаешь. Я не хотел тебя огорчить и, тем более, как-то понизить твой авторитет. Ох, если честно, я даже не подумал про эту сторону вопроса… боюсь, с моей рассеянностью сейчас от меня в совете будет мало толку: меня вон Минги с Ёсаном скоро на кухню пускать не будут, я недавно соль с мукой перепутал… Я же… Хёнджин берёт мужа за руку, гладит по голове, целует в щёку осторожно. И ещё. Смелеет и усаживается на колени к альфе, тот же, кладя ладонь на бедро супруга, говорит: — Зато так мой мятежный омега будет у меня на глазах. — Простишь, мой альфа? Мой лидер… — Хёнджин целует, нежничает, зарывается пальцами в волосы: — Так отросли… Красиво… Чан обнимает уже целиком, гладя живот мужа. Куда он денется. Чувствует касания ласковых рук, поцелуи, рассыпающиеся по шее и метке, чует раскрывающийся аромат омеги. — Хитрец. Запрещённый приём. — Втягивает, носом утыкаясь в шею, незаметно улыбаясь: соскучился по своему нежному за день. — Так нечестно. — Зато действенно. — Хёнджин лукаво отводит глаза с чуть игривой улыбкой и зардевшимися щеками. — Правда, не хотел обидеть. Объявлю завтра же в совете, что школой больше не занимаюсь. — Это нужно было сделать вчера… Чан пытается «держать оборону» напускной строгостью, но, когда рядом его «лекарство», это получается из рук вон плохо. Омега же серьёзнеет, ни в коей мере не хочет навредить ответственному статусу своего супруга в такое сложное время: — Ду́хи… Это нехорошо, ты прав. Получается, я сроки нарушил и вообще… Подумают, ты мне излишне потакаешь. Чан, я на самом деле не хотел. Я всё исправлю, только не знаю как. — Ну, что вот с тобой делать?.. — Чан сдаётся, вздыхая: ну, не может он долго сердиться на своего прекрасного, да ещё пузатого мужа. — Ладно, скажем, что ты попросил пару дней, чтобы всё объяснить ученикам и преемнику. — Смотрит пристально и многозначительно чуть исподлобья, на губах появляется улыбка, а на щеках — ямочки. — Ты ведь попросил? Было такое? — Было, Чани, конечно, было. — У Хёнджина загораются благодарные, но одновременно — озорные искорки в глазах, он кивает: — Вчера пришёл к лидеру домой и попросил. Очень долго упрашивал. Муж, я обещаю быть внимательнее, не хочу прикрываться тобой и никаким своим положением. Это плохо будет — для нас обоих. Спасибо, любимый. — Ну, не знаю… — Альфа гладит Хёнджина по плечам, переходя руками на бок и бедро, проводит носом по шее любимого, — лидер нынче несговорчивый. — А муж? — Хёнджин пробирается рукой под одежду супруга, нежно проводя подушечками пальцев вдоль позвоночника, метку покусывает. — А муж не в духе. Сегодня ночью будешь просить… ещё. — Чан смотрит на омегу двусмысленно и жарко дыша, проводит носом по щеке, целуя следом свой знак на шее любимого. Хёнджин отвечает на ласку охотно, обнимает со всей нежностью: — Буду, с удовольствием. *** Томное утро после неожиданно горячей ночи в момент нежного рассветного поцелуя прерывается барабанным стуком в дверь, и, не дожидаясь разрешения, в комнату вваливаются дети, галдя наперебой: — А вы снова прыгаете на кроватке, как раньше? — Мы тоже хотим! — А вы голенькие, да, под одеялкой? Сонхун, Хисын и Ни-Ки залезают на кровать и начинают прыгать, Чан же с Хёнджином переглядывается. Омега прикрывает ладонью рот, краснея, глядя на мужа и улыбаясь глазами, наконец, альфа находится, что сказать, уходя от темы: — Так, успокойтесь, Ни-Ки, осторожнее, не задень папин живот, там твой братик! Иди сюда, прыгай тут, если очень надо, — перетягивает ребёнка на свою сторону кровати. — Ну-ка, объясните мне, почему вы зашли без спроса, хулиганы?! — Отец, но вы с папой говорили, что в вашу большую комнату заходить нельзя, пока вы не ответите, и играть там нельзя, а про другое не говорили! Выходит, ты обманщик! Вот тебе!!! — Сонхун забирается на отца и начинает, играя, пытаться стянуть одеяло, шутливо драться и щекотать, Хисын же подбирается под бок омеги, гладя папин живот, удивляясь его объему и что-то нашёптывает братишке в утробе. — Дети, аааайщ, Сонхуни, какой ты сильный, мне тебя не одолеть… — Альфа смеётся, но слегка серьёзнеет. — Запомните, если дверь закрыта, неважно в чью комнату, следует постучать, спросить, можно ли зайти и дождаться ответа. Если вам разрешили зайти, то это можно. Понятно? — Всегда-всегда? — Хисын приподнимает голову в удивлении. — Всегда-всегда. — И к Ёсану? И к Сону с Минги??? — Ни-Ки тоже округляет глаза. — Они же слуги! Хёнджин на это отвечает спокойно, видя, что Чан напрягается от таких неожиданных слов малыша. — Ни-Ки, то, что у нас есть люди, которые нам служат, не означает, что их покой и уединение можно нарушать. Их надо уважать — благодаря нашим служащим вы вкусно и вовремя едите, у вас чистая аккуратная одежда и убранная комната, и много других вещей! Они делают очень много важной, но не всегда заметной работы для нас всех, это требует уважения и благодарности! — Папочка, но вы же платите им монетки за работу! Разве нет? — Хисын садится, хлопая глазами. — Да, конечно. Мы платим им за работу, но, кроме этого, есть то, что они делают для нас сердцем. Заботятся, берегут, охраняют покой. Мы с отцом хотим, чтоб им было хорошо в нашем доме, и отвечаем тем же. — Папа верно говорит. Относитесь к другим так, как бы вы хотели, чтобы относились к вам. — Хорошо, отец… Нам… нам надо уйти? Тут нельзя с вами играть? — Сонхун спрашивает, помрачнев, а Ни-Ки анализирует всё услышанное и кивает чему-то своему, принимая слова отца. Чан же, видя замешательство сыновей, отвечает, обнимая их: — Не уходите, ну, никаких расстройств! Тут играть можно, я разрешаю. Это мы с папой устали и заснули тут, а не ушли в нашу спальню. Я вас не ругаю, милый. Просто запомните это на будущее, хорошо?.. Ни-Ки и Хисын кивают со всей серьёзностью, давая «слово альфы», Сонхун тоже хочет ответить, но громкий, настойчивый и тревожный стук в дверь нарушает радостное семейное утро. — Лидер Чан!.. Господин!.. — Слышен голос Сону почти в панике, — простите, лидер, это очень срочно! Чан позволяет войти, слуга же вваливается, запыхавшись и глядя на троицу младших: — Ах, вот вы где, озорники!.. Господин Чан… Там… — Что случилось? Дети, успокойтесь! — Господин Феликс. У… у… него дом горит! — Сону сгибается пополам, задыхаясь. — Боги! — Чан хочет подорваться, но его одёргивает муж, придерживая одеяло — они же раздетые совсем под ним… — Сону, забери немедленно детей, Ни-Ки, Сонхун, вылезайте, — Чан снимает детей с кровати, хватая какое-то покрывало со спинки кровати и оборачиваясь им, пытается не думать о самом худшем… — Сону, позови распорядителя, Хёни, будь дома, подготовьте с Ёсаном комнату для Ликси и на всякий случай — травы и лекарства от ожогов, ну, и учитывайте, что он несколько дней побудет здесь. — Хисыни, слезай, малыш, иди к Сону. Я пойду с тобой, Чани! — Хёнджин встаёт, оборачиваясь одеялом и выражая решительность намерения, на что получает категоричный ответ наспех одевающегося мужа: — Я даже обсуждать это не буду. Дома с детьми, никуда не выходить. Когда служащий уводит детей, Чан напяливает первую попавшуюся одежду, зовёт Ёсана и вылетает пулей из дома, обернувшись волком. Возвращается он днём и уже с братьями — все в саже, грязи, царапинах и ожогах, мокрые и пахнущие дымом. Феликс в абсолютном шоке. Хёнджин с Ёсаном встречают их, как велено Чаном. — Ликси, дорогой, что случилось? Ты знаешь, кто это сделал? — Хёнджин тревожится, видя мужа и деверей, вытирает слёзы, попутно прося слуг подготовить ванны и всё необходимое для пришедших. — Знаю… — Феликс тупит взор, Хёнджин прикрывает лицо, смотря на мужа в испуге: — Это… Чани, это… недруги? Боги… мы так испугались! — Да мы и без них справляемся… — Прижимает супруга, гладя по голове, — чшшшш, всё, всё, уже всё кончилось. Альфа вздыхает, явно сдерживая гнев, глядя на младшего брата, но Феликс отвечает: — Это… я… лампу керосиновую забыл потушить… Оставил на окне и окно не закрыл… — Ликс давится слезами, — Чан, прости, я шуму навёл… Лидер, пылая эмоциями и метая молнии взглядом, рвётся немедленно обсудить всё на семейном совете, но Хёнджин предлагает успокоиться, обработать раны, привести всех в порядок, поесть и только потом разговаривать, а то старшего поколения братьев-Банов можно к вечеру и не досчитаться. С планом главного омеги все согласны. Когда все необходимые процедуры завершены, Ёсан накрывает стол в большом зале, куда рвутся дети, но сегодня их уводят обедать на кухню подальше от взрослых разговоров. Очевидно, самая насущная тема — где жить Феликсу, его дом сгорел почти до остова — хорошо, если уцелела хотя бы треть вещей. — Пока поживёшь тут, а потом… Перераспределим дома. По старшинству тогда Хан переедет сюда, а ты — в дом Хана, а я… Мы с Хёни… — Чан, обращаясь к младшему брату, отчего-то несколько смущается, потому как придётся затронуть ту тему, что ещё «болит». Хан же, привыкший быть между ними буфером, заканчивает мысль главного альфы ясно, просто и без обиняков: — Вы с Хёнджином переедете в дом отца, это очевидно, Чан. Он твой по праву старшего сына и лидерства. Да и вам явно уже нужно… — косится улыбкой на мужа брата, подвигая тому миску с орехами и получая в ответ смущённую благодарность, — жилище побольше. — Я думал, вы будете против… Отец… это же… Будет ли это прилично? — Давно пора занять его. Это больно, что отца нет больше, Чан. Время чёрной скорби по нему прошло, а значит, время, когда было бы плохо распоряжаться его домом, тоже прошло. В конце концов, это не чужое, а наше наследство, он не был бы против. Так что я только посодействую. — Ликс кивает, соглашаясь с Ханом, а тот продолжает. — Только с другой частью, брат, я не согласен: сюда не хочу. Мне нравится дом деда, где я живу, и я его не оставлю. Я там обжился, да и вообще, это лучшее для меня жильё в клане. Чан понимающе кивает. — Что ж, хорошо. Феликс, тогда этот дом будет твоим, если ты не против, — Хан косится на младшего брата, а Чан по-своему интерпретирует. — Тебе не нравится тут? Мне тоже кажется, будет хорошо и правильно, если прежний дом папы станет твоим. Он был бы рад… — Мне тут нравится. — Феликс говорит тихо, получая сразу чуть подначивающий ответ Хана: — А как же женииих? — Он мне не жених, Хани!!! — омега вспыхивает, словно недавний пожар, да так яростно, что чуть не роняет тарелку. Чан же удивляется: он не замечал братьев с кем-то из альф в серьёзных, да и, честно говоря, ни в каких отношениях. Откуда же взяться жениху? — О ком речь? Ты обручился с кем-то, Ликс? — Нет! — младший омега возмущается, испепеляя взглядом среднего брата, Хан же одновременно с ним начинает объяснять Чану: — Его Чанбин, до того, как ты пришёл, пригласил жить к себе. Насовсем. Сказал, возьмёт все обязательства и на брак готовый. Так-то. — Хан подтрунивает над младшим, а затем говорит альфе: — Ты, что, не видел, как Бин за нашим солнышком гоняется? Маринует и маринует… скоро коптить начнёт, ахахахахах. Чан безумно удивлён полученной информацией, смотрит на Ликса, на мужа, а Хёнджин тихонько посмеивается, кивая и шепча: — Я приметил сразу, как мы поженились, Чани. Как ты мог не замечать?! Старший Бан качает головой — как-то не до чужих шашней ему всё это время было, а сейчас тем паче. Странно, конечно, что друг молча ухаживал за братом, и Феликс ни словом не обмолвился… — Чанбин — хороший, добрый альфа и верный друг, он будет тебе, Ликси, достойной партией. Только об этом будем думать после вашего возвращения с Запада. — В смысле?! — Феликс смотрит на старшего брата с ужасом и непониманием, даже с досадой — как же так, он ведь хотел всё совсем иначе. — Чан, но пожар… Я никуда не поеду, я же просил отсрочку даже на совете! — Да, и я в ней отказал. — Альфа отвечает спокойно, но твёрдо, сомнений в его решении нет. Наблюдая за странными реакциями Феликса, думает, что тот страшится чего-то: что альфа не дождётся или дом не восстановят, что Чан слово не сдержит? Всё же хочет успокоить: — Я улажу все проблемы, не бойся, мы сбережём всё уцелевшее и перевезём сюда. Скажешь своей прислуге, как что распределить, они сделают, а пока мы с Хёни переедем отсюда. А там и про Чанбина решим, я с ним поговорю, будет хорошо, даже если он с вами поедет. От этих слов Феликс впадает чуть не в истерику — встаёт так резко, что посуда всё же падает, а хозяева дома недоумевают, переглядываясь: никогда они их вечно радостного родственника таким не видели. — Нет!!! Не о чем говорить, понятно? Не вздумай обсуждать с ним ничего, тем более брак, ясно? Не пойду за Со! — с этими словами Феликс пулей вылетает из зала, направляясь в отведённую ему комнату на втором этаже. Главный альфа догоняет брата уже в его покоях: — Ликси, в чём дело, что это за поведение? Я ничего не понимаю, объясни толком. Я так понял, Бин ухаживает за тобой очень давно? Почему ты злишься и не хочешь договориться о свадьбе? Ты уже взрослый омега, и нет ничего предосудительного, если тебе этого альфу хочется… — Чан в полном недоумении ото всего происходящего. — Да мне не этого альфу хочется! Не Чанбина!!! Прилип ко мне, как чертополох… что вы прицепились-то с ним?! — Феликс выпаливает досадливо, но тут же поджимает губы — вот же, ночные демоны всех возьми, никто не должен знать… Он хотел держать своё сердце в секрете. Альфа пытается терпеливо узнать, что на самом деле происходит с братом, нет у него опыта в таких разговорах, поэтому осторожно спрашивает: — Не Чанбина, значит, кого-то… другого? Кого? — Смотрит на младшего с добротой и нежностью: — Ну, же, родной. Ты влюбился в кого-то? Или может, течку провёл с кем-то особенным и стесняешься? Чего ты так всполошился? Это кто-то замужний, запретная любовь? Ты можешь доверять мне, ну? Мой маленький солнечный братишка стал совсем взрослый… — Чан ласково поправляет ещё влажные светлые пряди длинных волос, замечая океан грусти в голубых глазах — таких же, как у их папы. — Я не буду тебя осуждать. Ликс глядит исподлобья, отвечает робко: — Мастер Чонхо. Я его давно люблю. Для Чана это - огромная неожиданность. Чонхо — главный мастер кузнечного ремесла в клане, член совета, один из достойнейших и уважаемых альф, но… — Но он же… Ликс, он… — Чан пытается подобрать слова поделикатнее, — мастер Чонхо — замечательный альфа, но гораздо старше тебя и вдовец… Пары у него нет давно, говорят, потому что он до сих пор своего омегу не забыл… Или я чего-то не знаю? Вы с ним сошлись? — Мне всё равно. Не сошлись, но я завоюю его сердце. Я что угодно сделаю. Пожени нас. И тогда я буду жить с ним. — А что между вами? Мастер Чонхо согласен? Это он предложил? Чан силится понять. На севере, конечно, омеги своенравные, и запрета на инициативы сердечные и брачные с любой из сторон нет, но подобные вещи предлагает обычно всё же альфа. Молодой глава клана не имеет ничего против союза Феликса и Чонхо, но что-то он от мастера в принципе не видел никаких даже намёков не то, что на желание породниться, а даже не уверен, что они с Феликсом официально знакомы: если Феликса с Бином Чан точно видел, просто не знал истинных намерений друга, то мастер и младший брат вроде бы даже не пересекались в клане, кроме как в совете. Чхве Чонхо — не того статуса альфа, чтоб молчать о желании взять в мужья полюбившегося омегу и не того характера, чтоб просто потешиться. Ответ брата Чана огорошивает: — Нет. Какая разница, ты же лидер, можешь просто приказать ему! — Феликс, я не могу приказать свободному оборотню подобные вещи! — Чан возмущён и в абсолютном шоке, что это его брат, но то, что говорит Ликси следом, альфу оглушает, словно обухом по голове: — Ну, тебе же отец приказал, какая разница? Вы с Хёнджином хорошо живёте, никто не жалуется. Это пустяк для тебя, а твой брат станет счастливым. Мне нужно только его. Заставь его замуж меня взять до отъезда, иначе я на совете расскажу, что ты с мужем в первую ночь сделал. Бан Чан сжимает кулаки, трясясь от гнева и боли разочарования: как это может быть? Если бы Ликс не был омегой, Чан бы уже ударил. Это — его солнечный братишка Феликс? Один из самых чутких и нежных омег клана? Вот он стоит и бьёт в самое больное место, открыто шантажирует собственного брата, зная, что пережили Чан и Хёнджин… Луна, пусть об это никогда не узнает его супруг… Но… — Тебе не совестно говорить такое брату, Феликс? — Главный омега клана стоит в дверях на пороге, хмурится и темнеет взглядом, — ты, кажется, знаешь цену его согласия на наш брак? Чани, можем мы поговорить с Феликсом наедине, милый? Лидер пытается хоть как-то сдерживаться, что даётся невероятными усилиями, он, сжимая зубы цедит: — Нет, не можете! — И всё же взрывается, сверкая яростью в глазах, кричит, глядя на брата: — Вы не можете сейчас говорить наедине о том, что напрямую касается меня!!! Вы не можете говорить наедине, когда член совета шантажирует лидера, не считая того, что он мой брат! Ты переходишь черту, Ликс!!! — в порыве гнева его осеняет безумная догадка: ведь дом Чонхо недалеко от дома Ликса, они почти соседи… Чан подозрительно щурится: — Если ты думаешь, что пожар и шантаж — это хороший способ добиться своего, у меня для тебя плохая новость!.. И упаси тебя духи, если я узнаю, что ты этот пожар подстроил!!! Если это так, то просто знай, это, во-первых, ни на секунду не отсрочит ваш отъезд. И, во-вторых, я никого, боги, демоны и Луна мне свидетели, никогда не заставлю вступить в брак против воли именно потому, что так поступили со мной и Хёни!!! Уж ты-то должен это знать. Будь ты сто тысяч раз мой любимый младший брат, но я никому не позволю пользоваться моим статусом для личной выгоды семьи, тем паче в таких вопросах. Феликс прячет глаза, виновато косясь на Хёнджина, но с вызовом отвечая брату, решает идти ва-банк, бросает зло: — Я расскажу всем! И ты перестанешь быть в своём статусе. Хёнджин - в недоумении, он будто бы увидел Феликса впервые, смотрит на деверя с горечью, обидой и гневом: как же так? Чувствует полыхающую метку, отвечает твёрдо и холодно. — Феликс… Ты забыл, что есть я. Нужно моё свидетельство, а я его не дам. Возможно, наш брак был договорным, но ты не можешь говорить о нашей первой ночи. Тебя там не было. И что бы ни произошло, это — между мной и Чаном, и больше никого не касается. Я пришёл в супружескую спальню по своей воле, я позволил метку по своей воле. Чан признал свою ошибку передо мной и сам предложил разорвать брак. Я отказался по своей воле. Старейшины приходили и спрашивали меня, и я не предъявил ни одной жалобы на мужа, что может подтвердить мастер Бэкхён. Сейчас твои слова будут просто неуместны. — Зато слухи пойдут. — Феликс отвечает нарочито ядовито, со злобой косясь на брата. — Слухи — не факты. Нам не привыкать к слухам. — Хёнджин парирует холодом в словах и прямым строгим взглядом глаза в глаза. Чан же, не в силах выносить этот абсурд, бросает презрительно: — Видеть тебя не могу, Ликс. Хёнджин, пошли. — Погоди, Чани. Можно?.. — касается руки мужа, отчего чуть не током бьёт, Чан не отвечает, прикрывает глаза, вздыхая и отворачиваясь. Хёнджин всё же спрашивает: — Феликс, что тебя заставило пойти на… такое? Мастер Чонхо отказал тебе? Что-то не так сделал? Обидел тебя? — Да ничего он не сделал, Хёни! — Феликс кричит в досаде на всё произошедшее, добавляя тихо и с горечью: — Ничего. Он меня вообще не замечает, будто я тень какая… Чан не выдерживает, срываясь на язвительный крик: — А, и ты не нашёл ничего умнее, чем поджечь собственный дом по соседству с объектом воздыхания, чтобы пламя твоей любви было видно всем, так, что ли?! А следом нашего солнечного посетила ещё одна светлая идея — как добиться брака шантажом! ТЫ ПРОСТО… СПЯТИЛ! Ты сошёл с ума, не иначе!!! И ЭТО МОЙ БРАТ! Ты хоть понимаешь, что натворил? — Я не поджигал дом! Это вышло случайно, Чан! — В попытке оправдаться сначала Феликс повышает голос, затем же говорит еле слышно. — Правда, случайно… Но… потом я подумал, что… может, он… что мастер Чонхо п-придёт… — Ты… КОНЧЕНЫЙ БОЛВАН!!! Это… это… У меня просто в голове не укладывается, как ты дошёл до этого. — Чан разводит руками, запускает их в волосы, пытаясь понять — не может, нарезает круги по комнате, бьёт себя в грудь: — Моя вина. Это я виноват. Я отвратительно тебя воспитал. Я надеюсь, мои дети… Я сегодня же им объясню, демоны тебя дери, что НЕЛЬЗЯ ЖЕЧЬ ДОМА!!! Чан не может подобрать слов, не может понять и объяснить такой неожиданной глупости и жестокой манипуляции родного брата… Ликс же снова вспыхивает и снова бьёт словами наотмашь: — Но ты сам пару недель назад хотел жечь чужие дома чужого клана! Хёнджин прикрывает рот рукой, другой держась за живот, глядит на деверя в ужасе. Чан же, тыча пальцем в грудь брата, кричит в голос: — НЕ СМЕЙ! Не смей перекладывать это на МЕНЯ!!! Я отказался от этого! Это было глупо с моей стороны, потому что вы все были правы: в этом деле нужен мягкий подход, а не насилие! Именно поэтому вы едете с Ханом туда! ДОГОВАРИВАТЬСЯ!!! Феликс, неужели ты не понимаешь: ты подверг опасности своих людей, своих соседей, ресурсы клана на восстановление… Вода… лето жаркое, как нам восполнять воду??? Сколько людей покинули свою работу ради… чего? Чтобы ты обратил на себя внимание и поиграл в спасение любимым? — Я не играл! Я не поджигал дом! Я правда люблю его, Чан, ты ничего не понимаешь!!! Хёнджин смотрит на гневного мужа и на деверя, бьющегося в отчаянии и слезах, понимает, что сейчас перепалка ни к чему не приведёт: они просто не в состоянии услышать друг друга и тем более — понять. — Чани… Феликс… Давайте мы поговорим спокойно завтра лучше, на свежую голову, хорошо? У Чан настолько внутри всё скручивает и полыхает от гнева, что он еле сдерживается от альфа-голоса: останавливает только присутствие мужа, возражает лидер категорично, словно подводя черту разговора: — Не о чем говорить. Феликс, через три дня вы отправляетесь с Ханом на Запад, это не обсуждается. А по возвращении ты примешь наказание за дерьмо, которое ты сегодня устроил. И не тешь себя пустой надеждой, что я про это забуду. И не вздумай заикнуться о нашем браке с Хёни, и хоть раз поднять эту тему в том ключе, что ты имел наглость мне предъявить. Тебе пора научиться нести ответственность за свои поступки и слова, младший брат. Твоя принадлежность к семье лидера не даёт тебе права на вседозволенность, кажется, ты этого до сих пор не понял. Я всё сказал. — Чан смотрит на испуганного и расстроенного мужа. — Я иду в клан — разбирать бардак, — указывает пальцем на брата в гневном жесте, косясь в его сторону, — который ты устроил. Хёнджин, будь дома, по милости твоего любвеобильного деверя рядом со зданием совета слишком пахнет гарью, это вредно для щенка. Решите с Ёсаном и служащими… Феликса Бана вопросы по переезду. Когда я приду, не смей попадаться мне на глаза, Ликс. — Я пойду к Хану! — Младший зол, желая сказать, что не останется в доме старшего брата, но Чан жёстко пресекает попытки возразить: — Нет, ты не пойдёшь к Хану! А то у нас и он без дома останется, вдруг тебе в голову придёт ещё один маяк страсти зажечь. Ты останешься здесь, потому что так лидер приказал, а главный альфа семьи оказал тебе гостеприимство. И ты любезно примешь это и будешь помогать Хёнджину в ближайшие три дня, пока прислуга будет разбирать завалы твоего пепелища! Чан хлопает дверью, уходя. Хёнджин, глядя вслед мужу и держась за живот, зовёт деверя в свою комнату. Зайдя, садится на диванчик у камина, звонит в колокольчик, просит прибежавшего Ёсана принести чая. — Хёни… как ты себя чувствуешь? — Феликс глядит виновато, наблюдая, как распорядитель расставляет для них чашки, разливая травяной чай, и раскладывает небольшое угощение из цукатов. Ёсан спрашивает, нужно ли что-то ещё, и уходит, получив отрицательный ответ и кланяясь. — Нормально. Присядь. — Главный омега качает головой, вздыхая, — не ко времени это всё… Мы только с ним наладили, помирились. Нехорошо, Ликси… — Вы… вы ругались? Я думал, вы любите друг друга. — Феликс выглядит разочарованно. — Любим. Это не означает, что мы не можем поругаться. Мы не всегда можем понять друг друга. Зря ты про ту ночь вспомнил, мы не говорим с Чани об этом, договорились так. Слишком больно. — Хёнджин глядит с укором и грустью. — Неужели всё так ужасно было? Ты никогда не рассказывал об этом. — Не о чем там рассказывать. Кровь, слёзы, невыносимая боль, тошнота, страх, неизвестность и принуждение. Вот и всё, что нужно знать. — Хёнджин отводит глаза, давая понять, что рассказывать ничего подробно не будет. — И я не только про себя. Обоим так было. — Хёнджин поднимает взгляд, полный горечи в недоумении, — я не понимаю, зачем тебе просить о таком. Я так и не понял: мастер Чонхо не хочет быть с тобой? Но тогда зачем же тебе брак с ним? — Хёнджин, прости… — Феликс кусает губы, мнёт рукава не своей одежды. — Не знаю я, хочет он или нет. Мы же не общаемся. Только в совете и виделись. — Как это? — Главный омега изумлён не на шутку: — То есть… Погоди, он, что, даже не знает, что нравится тебе? Феликс отрицательно мотает головой. — Как же ты собрался замуж, коли не знаешь даже его. Да ещё так… А вдруг тебе с ним плохо будет? Или… да мало ли, может, вам запахи не понравятся… — Ну, вы же с Чаном как-то… Вы же полюбили. — Да. Но поначалу у нас не особенно и выбор был, наш брак изначально был политическим. Нам с Чаном пришлось договориться, этого могло не произойти. Но первое время было очень тяжело. И мы сначала просто были союзниками, потом друзьями и только потом полюбили - этого тоже могло не произойти. Мы хотели оставить друг друга, потому что правда было тяжело. Это так больно — жить с тем, кто тебя не желает и не любит, а тебе этого хочется. Да и… мало кому захочется любить того, кто силой заставил. Чан не хочет такого для тебя, потому так злится. — Откуда тебе знать? Чан же тоже… — Потому что мы оба это испытали. Чани ни к чему меня не принуждал. Мы ничего друг о друге не знали. Нам обоим было больно, неловко и трудно. Он чувствовал себя виноватым, а я боялся навязаться. Вина и стыд — плохие спутники любви. Ты не представляешь, как тебе бы завидовали омеги с юга. Там нельзя выбрать себе мужа, там почти нет взаимности. Как сказали, за того и пойдёшь, когда муж пожелал, тогда и ублажаешь, надоел — отдаст. — Я всё выдержу, лишь бы быть с ним! — Не говори так. Ты ведь даже его не знаешь. Может, тебе с ним даже говорить неинтересно будет, не то, что жить. Или нравами не сойдётесь, а уже замужем, с меткой. Да может, вы не захотите вообще любить друг друга! — Как это можно захотеть или нет, Хёни? Любовь не выбирают. Хёнджин смотрит ласково: очевидно, Феликс начитался древних эпосов про сказочную любовь, быть может, и их с Чаном пример показался чересчур романтическим, поскольку не знает, как они с мужем по камушку возводили свои чувства и понимание друг друга. — В том и дело, что именно выбирают. Мы с Чаном увидели самые тёмные стороны друг друга в самом начале. И всё равно выбрали идти навстречу, понимать, узнавать. Оба. И до сих пор продолжаем. Это не всегда легко. У тебя есть возможность сделать это до брака и понять — хочешь ли ты выбирать этого альфу и дальше? Поверь, такое мало где есть. Но, если у тебя будет метка, как тут принято, а ты не пожелаешь его… или твой альфа не будет отвечать взаимностью — это будет невыносимо больно. Феликс задумывается на несколько минут, словно примеряя сказанное и неуверенно задаёт неожиданно осенивший его вопрос: — Хёнджин, а… ты не думал… не думал, что ты полюбил Чана из-за метки? — Думал, конечно. Я честно скажу, даже сбежать хотел пару раз. Но сейчас это неважно — метка это, истинность, как говорит Дами, или что-то ещё. Мне всё равно. Я выбрал своего альфу, а он меня. И я не знаю, как это было бы, если бы у нас случилось другое начало. Возможно, было бы… легче? Или не случилось бы вовсе… Я не знаю, что начертано Луной. Но я точно знаю, что не пожелаю такого начала никому. — Да я не знаю даже как подступиться к нему! — Феликс досадует, а Хёни кивает словно сам себе: Намджун и Чан научили Хана и Ликси быть альфами — брать с наскока, охотиться, отстаивать своё до победы и добиваться желаемого любым способом, а вот текучей нежности и ласковой хрупкости их, в отсутствии папы, научить было некому. — Уж точно не навязанным браком. Мастер Чонхо — деятельный альфа, он любит своё дело и клан. Ты ведь скоро уезжаешь в важную поездку. Поезжай туда — он увидит, что ты серьёзен, признаёшь лидера, заботишься о семье, готов отвечать перед кланом и защищать его, здесь ведь ценят дела. Приди в кузнечный цех, похвали его работу — такое всем приятно, попроси у него совета и помощи по снаряжению, пусть сделает что-то специально тебе, купи новое, хотя… тебе и так подарят, ахахха, тебе все лавочники вполцены всё отдают. Принеси после угощение, тобой приготовленное - в знак уважения и благодарности: альфы это любят. А как вернёшься — предложи цикл провести вместе, это ведь нормально на севере. Пары у него вроде как объявленной нет, а там и поймёшь. Может, он скрывает кого, а нет — так узнаешь, каков он в… цикл, если согласится. Вдруг тебе с ним вообще не понравится. Всякое бывает. Не руби с плеча, у вас это семейное, похоже. Подумай и присмотрись. — Спасибо, Хёни. Он… Чан сильно злится, да? Надолго? — Надолго… Уж очень метко ты в больное место ударил, да ещё пожар этот… Его сейчас не переубедить, надо чтоб остыл. Чани сейчас и так нелегко, Ликс. Ему поддержка нужна. — Нам с Хани тоже! Чан после смерти отца совсем невменяемый. — Я знаю, понимаю, что вам одиноко и непросто. Каждый переживает эту боль, как умеет. Лучше бы вам вместе держаться… Да только оказывается, когда такое горе, каждый наедине со своими демонами… — Он… накажет, да? — Феликс спрашивает с опаской, Хёнджин кивает в ответ. — И что мне делать? — Выполнить возложенную миссию на Западе, принять наказание с достоинством, не споря. Может, когда вернётесь, поостынет. — Я поговорю с ним вечером… — Не надо. Сегодня точно нет. Дай ему время. Давай лучше ужин приготовим и подумаем, как быть с переездом. Хёнджин встаёт, держится за руку деверя. — Такой большой животик… — Ой, Ликси, я уже так устаю… жутко. Там какого-то богатыря нам Луна послала, честное слово. Я уже даже малышом назвать его не могу — всё растёт и растёт, наш хороший… Кажется, я просто лопну. — Хёнджин поглаживает живот и сквозь улыбку вытирает неожиданно проступившие слёзы, — не говори больше про тот день, пожалуйста, хорошо? Не надо тебе такое, не проси такой брак, как бы боги не услышали… — Хёнджини, прости… — Не у меня проси прощения. Чан же… он же из-за вас согласился… ты же знал… — держит Феликса за руку, а затем, к удивлению того — тепло обнимает, гладя по голове, — как же ты так… как же вам трудно сейчас, милые… И Хани совсем закрылся тоже… Ладно, помиритесь. Всё хорошо будет. Пойдём. По пути хозяину дома сообщают, что второй деверь ушёл в клан с братом. Придя на кухню, Хёнджин решает готовить большой ужин, давая распоряжение обязательно позвать Хана, но главному омеге почти ничего не дают делать, усаживая за стол — есть мочёные яблоки, давать указания остальным и иногда что-то перемешивать для подлив и соусов. Всё идёт своим чередом, и муж лидера, благодаря рутине готовки и время от времени прибегающему Ни-Ки («я альфа и должен заботиться о тебе, папа»), понемногу успокаивается, пока уже под вечер не прибегает снова всполошённый Сону: — Господин Хёнджин! Вы очень нужны… — Что ещё стряслось? — хватается за живот и сердце. — Хисыни плачет, никак не успокаивается. Он цел, не болен, но сидит в комнате один, никого не подпускает и ревёт. Хёнджин подрывается тут же, вручая миску с поварёшкой Минги и бросая полотенце. — Сегодня тёмные духи с демонами пляшут, не иначе. Ужасный день. Подходя к комнате, видит у двери остальных двух сыновей, перепуганных не на шутку. — Папочка, прости, мы не знаем, что делать, Хисыни не хочет говорить… Мы не обижали его! — Сонхун и Ни-Ки говорят одновременно, испуганно смотря на родителя. — Мои мальчики, вы не виноваты ни в чём, поиграйте с Сону, хорошо? Идите на кухню, там дядя Феликс делает огромного вкусного зайца. Ему нужна ваша помощь — скажите сколько подливы налить и какими травка и посыпать, хорошо? — Что здесь такое, кто в комнате, что за звуки? — тревожный голос Чана возникает негаданно. — Сону, идите. Чани, милый… Хисыни почему-то плачет, хорошо, что ты пришёл. Давай вместе к нему зайдём? — Хёнджин смотрит обеспокоенно и с надеждой. — Конечно, моя Луна. Родители стучат, осторожно приоткрывая дверь: — Хисыни, к тебе можно, милый? Малыш сидит в углу комнаты, накрывшись одеялом и ревёт, не переставая. Чан и Хёнджин переглядываются, подходят. Омега спрашивает ласково: — Сыночек, что случилось, что тебя так огорчило? Маленький альфа чуть высовывается из-под одеяла, видит родителей и совершенно неожиданно бросается на отца, лупя того маленькими кулачками. Кричит, обливаясь слезами: — Это всё из-за тебя!!! Ты плохой, плохой альфа, злой волк, злой оборотень!!! Паааааапочка-а-а-а-а!!! Не умирай!!! Чету Банов такое поведение сына обескураживает, и Чан, обнимая отпрыска, пытается понять причины столь глубокого расстройства: — Сынок, я тебя обидел? Ты огорчился из-за дома дяди Феликса? — И дядя Феликс из-за тебя умрёт!!! Ты плохой! — ребёнок не перестает ругать и колошматить, насколько хватает сил, отца по ногам. — Милый, иди сюда, вот так, мой родной. Не наказывай пока моего мужа, хорошо? — Хёнджин обнимает, гладит по голове, целует в макушку, присаживается рядом на пол. Чан садится следом. — Расскажи, почему я и дядя умрём? Почему отец плохой? Чан досадливо устало шепчет: — Вот и сыну я злой сегодня… — чувствует на своей руке утешающую ладонь супруга: мол, сейчас всё выясним. — Хисыни? Малыш жмётся к папе, глядит исподлобья: — Ты ругаться будешь! — Ты сделал что-то нехорошее? — Я хотел тебя позвать, но услышал, как ты говорил с дядей Ликси в комнате… — Значит, подслушал, да? — Хёнджин спрашивает ласково, но ребёнок снова заливается слезами. Омега не понимает, на помощь приходит муж: — Что ты услышал, сынок? Ты поэтому расстроился? Мы не будем ругать тебя, даю слово. — Да-а-аа-аа-а… Я услышал, что дядя Ликси поедет на Запад! — Но мы об этом говорили, это не тайна, в этом нет ничего ужасного. — Чан удивлён: они обсуждали это при детях, думает, что вероятно, сын прикипел ко времени с мятежным сегодня братом, и объясняет: — Он уедет не навсегда. Он вернётся, и вы будете снова играть. — Неправда. Они умрут. Ты сам говорил, что с Луны не возвращаются! А деда убежал на Луну, он ведь ездил на… на Запааааад! Значит, дядя тоже умрё-ооо-т!!! — Родной… Всё немного не так. Дедушка правда уехал на Запад, а потом на Луну. И дядя Феликс с дядей Ханом тоже поедут на запад по делу. Поговорить с шаманами, чтобы передать привет дедушке и привезти его ответ нам. Малыш, Луна не на западе, она высоко-высоко на небесах и… туда попадают отовсюду, как боги и духи решат. Если кто-то уезжает на Запад, это не значит, что он умрёт, мой хороший. — Правда? — малыш-альфа смотрит недоверчиво. — Правда! — Ты говорил, что все умрут. — К сожалению, это тоже правда. Но я сказал — «в свой час», это значит, что мы не знаем, когда и от чего это произойдет. Но умирают не оттого, что кто-то уедет на запад или ещё куда-то. — Дядя не умрёт там? — Нет, он не умрёт от того, что поедет на запад. — А папа? — Хисын смотрит всё ещё с обидой и сомнением, понемногу успокаивась. Омега же до сих пор не понимает вывод ребёнка: — Сыночек, но я ведь не еду ни на запад, и тем более на Луну, почему ты думаешь, что я умру? Тебе сон плохой приснился? — Хёнджин смотрит на маленького альфу в удивлении. — Ты сказал дяде Феликсу, что лопнешь, потому что у тебя животик большой, и заплакал! Это ты виноват, — тычет в отца, снова впадая в истерику, — когда у папочки стал расти животик, ты сказал, что ты туда семечку посадил, поэтому он растёт. А теперь папа лопнет! И умрё-о-о-о-от!!!!! Хёнджин смотрит на мужа: — Я тебе расскажу потом, как было. Я просто расчувствовался из-за того, что мы вспомнили… — поворачивается к сыну, снова обнимая. — Солнышко, я так сказал, потому что твой братик в пузике и правда очень большой… Это была шутка! Гляди, мой живот и правда огромный, как спелая тыква. Когда братик захочет и выйдет наружу, то животик сдуется, и всё. Я не лопну и не умру. Так было и с вами, мой животик был ещё больше, ведь вы жили там втроём, и тоже появились из него. Смотри, я ведь тут, живой, всё хорошо. — Значит, это правда из-за тебя, отец? — Хисын строго смотрит на родителя. — Папин живот такой большой, и мы появились из твой семечки в папином животике? Хёнджин краснеет, Чан прячет улыбку, поглядывая украдкой на любимого омегу, и отвечает сыну со всей требуемой серьёзностью: — Да. Это определённо из-за меня. — Тогда пообещай, что папа не умрёт и дядя Феликс тоже, ты ведь самый главный альфа на свете! — малыш смотрит требовательно. — Хисыни, отец не может дать такого обещания, ведь это боги и Луна решают! Чан же отвечает сразу: — Обещаю, сын, — крепко прижимает к себе, целует в макушку. — Тогда ты больше не плохой. — Очень рад это слышать, иди сюда. — Чан обнимает младшего альфу, держит на сильных руках, — я вас обязательно защищу! Но мне нужно одно твоё слово как альфы, хорошо? Ты же знаешь, что альфа должен держать слово? — Да. Я помогу тебе защищать всех в мире, отец! — вытирает рукавом нос и глаза, поднимая вверх указательный палец, — я попросил Минги сделать большой меч, как у тебя! — Это прекрасно, но я хочу попросить тебя не об этом. Пообещай, пожалуйста, что не будешь подслушивать чужие разговоры, так делать нельзя. Хорошо? Видишь, чем обернулось? Ты так сильно расстроился… Все напугались. Давай поступать так — если тебе что-то интересно, или ты услышал что-то случайно, если тебя тревожит какая-то весть, ты подойдёшь ко мне или папе и спросишь это. Договор? — Угу. Ты сказал, что не будешь ругать… — Я не ругаю, я хочу договориться. Так что? — Слово альфы! — Хисын серьёзно кивает. — Тогда давай поможем папе подняться, и вы пойдёте к Сону с братьями на ужин, хорошо? — Чани, а ты? Я Хана позвал… — Хёнджин взирает на мужа расстроенно: а ну, как ещё что стряслось? — Моя Луна… я так устал сегодня… мне нужно немного побыть одному. — Чан отвечает измотанным взглядом и получает в ответ ласковый кивок — «Тебе накроют там, любимый». — Я обещаю, что поем у себя и что приду к тебе позже. Хорошо? Тяжёлый день для всех. И ты не мучай себя хлопотами, бросай всё и отдохни. Приходя в супружескую спальню заполночь, Чан видит подготовленную мужем для него одежду на утро, мешочек с травами и солью, если альфа пожелает принять ванну, самое главное — видит своего прекрасного спящего Хёни. Поправляет покрывало, подушку под животом любимого. Невольно после сегодняшнего дня вспоминает первые дни своего нежного супруга в этом доме, в этой комнате, обнимая, шепчет: — Спасибо за всё, моя Луна. «Луна» неуклюже жмётся под бок мужа, улыбаясь во сне.