Arrow given by the Moon

      День супругов проходит порознь в делах клана. Чан сходит с ума от постоянно горящей метки: неужели его омега чувствует это, когда он не может совладать с гневом, почему так невыносимо больно? Он пытается найти Дами, но шаманка ушла на зов больного в соседнее поселение; и Чан мечется, не зная кому верить, к кому идти, решается пойти к Бэкхёну. Заходя к знахарю, он хмуро здоровается и не глядя высыпает на стол перед старейшиной содержимое мешочка: — Мастер, вы можете сказать, для чего используют это? Для каких обрядов, или ритуалов, или… что там ещё бывает. Зелья всякие ваши… Бэкхёну достаточно беглого взгляда, чтобы он удивлённо поднял взгляд: — Хм… Интересно. У кого ты это взял? — Неважно. Скажите, для чего такое нужно? — Всё же мне, как главному знахарю, следует знать, кто так сильно тоскует по тебе. Во-первых, у тебя есть взаимно отмеченная пара, во-вторых, ты лидер. Ты проводил гон с тем, у кого это нашёл? — Ч-что? Т-тоскует? Это приворотная смесь? — Чан заметно обескуражен. — Приворотная? Глупость какая. Ты что, не видишь? Это компоненты твоего запаха. — Главный альфа теряется: он не ожидал услышать это. — Потому я и спрашиваю, Чан. Вроде как, наличие метки пары должно исключать такие вещи. Не значит, что ты или твой муж не можете кому-то нравиться, но феромоны работают таким образом, что интересующемуся сразу становится ясно, занят оборотень или нет. Ты, насколько мне известно, очень давно, благополучно, крепко и счастливо занят. Но если кто-то использует компоненты твоего аромата — этот омега сильно тоскует по тебе как по альфе, это возможно, только если ты гон проводил с ним. И если этот оборотень нашего клана, мне следует оказать ему помощь, потому как у него в организме явно серьёзный сбой. Так не должно быть. — Чан окончательно теряется, бегая глазами по знахарским полкам, а Бэкхён продолжает, по-своему интерпретируя реакцию лидера: — Не переживай, разумеется, я сохраню это в тайне. Чан? — Это… Это — Хёнджина. Бэкхён качает головой: — Хм… Вот как. Твоему мужу тебя очень не хватает. Такие вещи облегчают состояние помеченного омеги, если его альфа умер или они в разлуке по каким-то причинам, особенно, если омега носит щенка. — И… и всё? То есть это… не для… то есть, всё нормально? — младший альфа облегчённо выдыхает. — Ну, я бы не сказал, что у тебя нет повода для беспокойства, лидер Чан. Это совсем не нормально, если омега использует подобные вещи, живя с мужем. Похоже, ты совсем не уделяешь ему внимания, раз он прибегает к таким средствам. Ведь аромат и присутствие альфы нужно не только его омеге, но и щенку в утробе, чтобы тот развивался здоровым, и чтобы они оба чувствовали себя защищёнными. Чану становится невыносимо стыдно. — Я думал… — Ты заподозрил Хёнджина?.. В чём, ду́хи? Хотя, неважно. — Бэкхён смотрит на визитёра внимательно и глубоко вздыхает. — Ты стал излишне мнителен. Я надеюсь, ты не поднимал руку на мужа? — Нет! Вы что, конечно же, нет! — Чан закрывает глаза, кусает губы… Всё же Бэкхён не просто член совета, он знахарь, ему следует рассказать всё. Чан прикрывает лицо ладонями в умывающем жесте. Стыдно. Отвратительно стыдно. — Но… Мастер, я… нарычал на него… альфа-голосом. Не понимаю, что со мной происходит. Я словно не чую инстинктов, я не понимаю своих реакций… Всё будто смешалось… Я не знаю, что делать. Бэкхён смотрит на Чана неодобрительно, но спокойно произносит: — Альфа-голос природой создан для того, чтоб вести стаю. Он используется вожаком для остальных альф, чтобы было ясно, кто главный. На омегу им воздействовать — почти всё равно, что ударить. Это очень плохо, Чан, надеюсь, ты понимаешь это. Тебе следует обязательно загладить свою вину, это серьёзный проступок, особенно перед беременным. — Бэкхён укоризненно качает головой. — Хёнджин, верно, очень любит тебя, раз не явился с жалобой к старейшинам, альфе негоже себя так вести. Омеги, как правило, охотно признают альфу ведущим. Но ты и твой омега — очень необычные оборотни, необычная пара, Чан. Я не встречал и даже не слышал, чтобы кто-то из альф был с меткой даже очень любимого омеги. Видишь ли, когда альфа ставит знак, у омеги тело, инстинкты подстраиваются под его альфу. Ты с мужем пошёл дальше, и твои инстинкты теперь тоже будут зависеть от него. Полагаю, если эта взаимная связь нарушается… в вашем случае инстинкты и состояния обоих будут сильно не в порядке. Что, как я наблюдаю, и происходит. — Он не должен видеть меня таким. Я должен быть сильным. Я не хочу навредить ему. — Ты уже вредишь ему и малышу, отдаляясь. Сила и здоровье исходит от мира в сердце. Ты пытаешься искать мир в сражении извне, а лекарство, — Бэкхён проводит рукой, будто вдыхает аромат, — буквально у тебя под носом. Тебе просто надо вернуться домой. — Неужели вы тоже считаете, что мой план по западному клану не имеет оснований? — Кхм… Раз уж мы говорим откровенно… Да, лидер, я, как старейшина, не согласен с тобой по этому вопросу. И говорил тебе это. — Вы… говорили? Я не помню, простите, мастер… — Горе гневит: оглушает и ослепляет. Это естественно. — Но почему? Почему у меня нет оснований для нападения? На их территории убили отца! — Чан чувствует себя так, будто он только что обрёл способность слышать людей, но повторяет навязчивую идею с упрямством осла, на что получает рассудительный и неожиданно чуткий ответ Бэкхёна: — Не весь же клан его убивал. Расследование, по твоему же и твоих братьев настоянию, с обеих сторон не завершено, мы даже не знаем виновного. А если кошка восточного клана загрызёт южную мышь на севере? Да и выгода им какая, после всех договорённостей Намджуна? Политика — дело тонкое. Ты любишь рубить с плеча, а наш новый главный омега стремится избегать конфликтов. В управлении кланом вам ещё много предстоит узнать о том, что ни то, ни другое не является действенным решением. Правда всегда где-то посередине. Но я хочу сказать тебе кое-что не как старейшина и даже не как знахарь, а как дядя, что нянчил тебя. Послушай, малыш Чани, самую важную правду жизни: смерть приходит ко всем, она не выбирает и от неё нет лекарства. Однажды она придёт и за тобой, и за твоим мужем, за братьями, и… детьми. И этот час никому не ве́дом. Таков промысел богов. Твоего папу, Тэхёна, духи забрали родами солнечного Феликса. Уверен, ты помнишь, как горевал Намджун. Он так его любил, своего строптивого омегу. — Знахарь встаёт и начинает что-то смешивать в разных пиалах. — Как ты думаешь, в чём было его утешение? В вас. — Бэкхён ставит перед Чаном четыре маленьких пиалы, а позади них ещё две. — Я принимал все роды Тэхёна, каждого из вас. И никогда не видел Намджуна счастливее, чем в те моменты. Используй отведённое тебе время мудро. — Старейшина смотрит на Чана, держа в руках две миски с жидкостью. — Посмотри: в тебе есть часть Тэхёна, — приподнимает миску в левой руке, — и часть Намджуна, — поднимает правую миску, выливая по половине в одну из двух пиал. — То же самое — у твоего южного мужа, — берёт ещё две миски с какими-то зельями с полочки и наливает в пиалу рядом с «бановой», потом берёт «Чана» и «Хёнджина» и, стукнув их друг о друга, наливает одним ловким движением одновременно поровну из каждой в четыре миски перед молодым лидером, — в твоих детях есть часть твоего омеги и часть тебя. Так зачем так долго и беспробудно горевать о том, кто живёт в тебе и смотрит на тебя глазами твоих детей? И это сделал возможным твой муж. Скажи, Чан, ты был бы рад, если б видел, как горюют твои дети, ты был бы горд за то, что они наказали кого-то, причинившего тебе ущерб, но видя, как печаль отбирает их здоровье, силы и счастье? — Нет!!! Только не это! — Молодой лидер смотрит на знахаря, открывшего ему ту сторону своей печали, о которой он не задумывался. Чан смотрит на Бэкхёна почти с суеверным ужасом. — Ты, Хан, Феликс — дети тех, кто ушёл к ду́хам. Они невидимы для нас, но мы видимы для них. Ни Тэхён, ни Намджун не желали бы видеть вас печальными, не хотели бы, чтобы вы испытывали боль. Ты теперь родитель и знаешь, что царапина ребёнка хуже собственной отрубленной руки. Узнай и то, что любая боль исцеляется только любовью. Подумай об этом, — с этими словами знахарь выливает снадобье из четырёх пиал в большую чашу, добавляет щепотку какого-то порошка и протягивает своему пациенту: — Это немного успокоит хаос внутри тебя. — Спасибо… дядя… — Чан выпивает снадобье, кланяется и уходит.       Внутренняя буря альфы чуть утихает, но смятение остаётся. Он надеется застать мужа дома: поговорить, попросить прощения. Простит ли его омега?.. Метка ещё болит. Чан не ужинает, общается с радостными от пребывания отца рядом детьми, думая, что омега у себя, хочет выдохнуть сам и чтоб муж немного отошёл от эмоций ссоры. Чувство вины гложет вместе с тревогой, и он всё же идёт к Хёнджину, но… не застаёт его. Вечер уже поздний, куда беременный омега мог уйти? Ёсан говорит, что Хёнджин, ушедший утром, даже ещё не приходил и ничего не передавал. Альфа чуть не паникует, начиная судорожно думать, куда мог отправиться муж. К Хану? К Феликсу? Это вряд ли, его южанин не любит выносить на обозрение их проблемы. Если бы Хёнджин пошёл к братьям, те бы уже давно нашли новоявленного лидера: Хан с кулаками, а Ликс со слезами. Оранжерея? В такое время?.. Думать не помогает, да и не получается. Альфа пытается прислушаться к метке, к звукам: в тот раз, когда произошла беда с нападением, он слышал зов, когда Хёнджин убежал, Чана несло к месту, где был муж. А сейчас он не понимает, куда несут его ноги. И прибегает… в дом отца. Он здесь почти полгода не был, тут… кто-то есть? В помещении не пыльно, даже горят несколько светильников. Нет ощущения нежилого, брошенного жилища. Из-за угла неожиданно возникает знакомая фигура. — Здравствуйте, молодой го… Простите, лидер Чан. — Докём? Что ты тут делаешь? Альфа удивлён. Докём — бывший распорядитель этого дома, после смерти отца его забрал Феликс, а остальные слуги либо были отпущены на другую работу по их желанию, либо перешли к братьям Банам в дома. — Господин, вы же сами сказали следить за домом. Сразу после известия о кончине господина Намджуна, да светит ему вечно Луна, пришёл ваш супруг, Хёнджин-щи, и ваш брат, господин Феликс, они передали нам ваше распоряжение. Не переживайте, мы всё делаем надлежащим образом. Вы можете занять дом, когда пожелаете. — Ах, да… Да, распоряжение… — Чан в недоумении озирается по сторонам, он мог не запомнить собрания, так как со дня смерти Намджуна проводил их в практически непроходящем гневе, но он совершенно точно не давал никаких распоряжений по отцовскому дому. Более того, он и с братьями эту тему не просто обходил, а пресекал на корню: разговаривать об этом было просто невыносимо. Значит, Феликс и Хёнджин сами взяли на себя это. — Спасибо, Докём. Занять дом? Что это значит? Ты спятил? — Но он ведь теперь ваш, господин Чан. Простите, если мои слова показались вам невежливыми. Вы старший сын господина Намджуна и теперь старший альфа семьи. Это — ваш дом по законному праву. А ещё вы теперь главный альфа клана, примите мои поздравления с назначением. — Докём кланяется. — Кому как не вам занимать дом лидера? Чан максимально растерян, опытный слуга спохватывается: — Прошу прощения, господин, я отвлёк вас. Вы, верно, пришли за господином Хёнджином? — Хёнджин? Хёни здесь?! Где он? — Господин главный омега в каминном зале. Вы пришли очень кстати, лидер Чан, ему сильно… нездоровилось. — Нездоровилось?!!! Докём, почему ты не сказал сразу?! Не послал за мной, хотя бы за кем-то из моего дома, за братьями, в конце концов?! Ты хотя бы помог ему? — Господин Хёнджин приказал вас и никого другого не беспокоить, лидер Чан. Он пожелал побыть в одиночестве. Разумеется, я позаботился о его состоянии, насколько это было в моих силах. Сейчас ваш супруг в порядке и отдыхает. Чан сверкает молниями во взгляде: — Что значит… — альфа снова начинает впадать в ярость, но вдруг понимает, что верный слуга всего лишь выполнял распоряжение господина и не посмел ослушаться. — Докём. Он мой муж, который носит моего сына! Если вдруг с кем-то из моей семьи что-то произойдёт, хоть, демоны дери, царапина на коленке, я должен это знать! Ты меня понял?! — Да, господин, прошу прощения, я понял вас. Чан несётся по родному дому в знакомую залу. Горит камин и всего пара свечей, омега сидит у огня, на столике рядом с ним пара мисочек: с питьём и чем-то вяленым. — Хёни… Ты здесь. Я беспокоился, я ждал тебя дома, уже так поздно… Ты не предупредил никого. — Неужели? А сколько раз ты предупреждал меня или кого-то за последние пять месяцев, приходя заполночь, Чан? Сколько раз за это время ты с нами ужинал? — Хёнджин на альфу не смотрит, изучая свои рукава, альфа оправдывается: — Я был в клане, ты же знаешь. По делам… — Я тоже в клане. По своим делам. — Омега поднимает тёмный холодный взгляд на мужа. — Как… как ты себя чувствуешь? — Чан пытается пробиться сквозь стену, выйти на контакт, но куда там… — А тебя это по какой-то причине стало интересовать? Чан прячет лицо в ладонях, хочет подойти, но словно цепенеет, будто его кто-то удерживает. Это будет непросто. Омега злится, обижен и под влиянием гормонов. — Хёни, прости, пожалуйста. Я что угодно сделаю. Прости, умоляю. — А что, у заговорщиков теперь прощения просят? Не знал. Исправлюсь, лидер, я плохо изучил закон. — Хёни… — Чан пытается хоть как-то оправдаться, что-то сказать, но омега встаёт, резко перебивая мужа: — Знаешь, я могу принять и, возможно, понять могу, что как муж я больше тебе не нужен, не интересен как омега. — Хёнджин поджимает губы, но продолжает в гневе. — Я даже… готов к этому? Но то, что ты меня в заговоре заподозрил… Чем я заслужил это? Разве я не поддерживал тебя во всём с самого первого дня нашего брака? — Хёни, прости, пожалуйста, я так виноват… Я не хотел обидеть, я не хотел рычать… — Альфа смотрит обессиленно, тяжело дыша, склоняет голову. Его голос дрожит, когда Чан произносит тихо, — не знаю, что со мной происходит, не знаю, что на меня нашло. Мне кажется, я с ума схожу. Мои инстинкты… я совсем потерял контроль над собой, я так боюсь навредить вам. Я… — Альфа-голос, Чан! — Хёнджин начинает плакать, с укором глядя на супруга и держась за живот, — и это слышал наш сын! Как ты мог? Что с тобой? Я ничего не понимаю! Ты даже не выслушал меня! — Я был у мастера Бэкхёна сегодня. Я… теперь… знаю, что это было и для чего. Хёни, мне так стыдно… Я чувствую, как ты сердишься, как тебе плохо. Прости, умоляю. Я говорил вчера с Дами и… — альфа запускает пальцы в волосы, хватаясь за голову, — всё так перемешалось… Я даже не понимаю, что чувствую сам, но ты должен знать, — Чан показывает руками на мужа, — я никогда не смогу отказаться от тебя и нашей семьи, слышишь? Прошу, поверь. Чан стоит, опустив голову и руки, поникший, поднимая глаза на Хёнджина, смотрит умоляюще. Омега же пытается соединить кусочки неясной для него информации, своих чувств, эмоций, ощущений от метки Чана и цепляется за слова в непонимании: — Не сможешь от-отказаться? Ч-что это значит? Ты… хотел бросить меня? Нас?.. — Омега прикрывает рот в немой догадке и озвучивает её, дрожа от эмоций, метка на шее Чана будто живёт своей жизнью. К внутреннему раздраю лидера прибавляются ощущения мужа: альфа чувствует, как Хёнджин почти дичает от сердечной боли, омега практически начинает сходить с ума. Он стоит на месте, но словами будто мечется раненым зверем: — Чан, у тебя кто-то есть? Поэтому ты себя так ведёшь? Кто он?! Нет!!! Нет, не говори! Не смей этого говорить, я не хочу знать, иначе я его на куски порву. — Омегу трясёт крупной дрожью в истерике, как вдруг он резко затихает и гневно кидает мужу: — Я никому не позволю воспитывать моих детей. Никакому другому омеге. Только через мой труп. — Нет, нет!!! Какой другой омега, конечно же, у меня никого нет, Хёни! Я — твой! Это не то, это совсем другое, как ты мог подумать? — Как я мог подумать??? А ты как мог? Что мне думать? — Я… Это не то! Я не знаю, как сказать… — Чан теряется от стыда и боли, а Хёнджин выкрикивает: — ПРАВДУ!!! Скажи правду, Чан! Как мне понимать тебя? В наш первый день ты, как муж, потребовал, чтобы я говорил тебе правду о своих чувствах и состояниях. Я тоже просил тебя о честности. Мы договорились! — Хёнджин смотрит с обидой, пла́ча, — почему ты не держишь слово? — слова бьют по альфе, словно оплеуха. — Хёни, прос… — Альфа снова хочет извиняться, не понимая, как же ему это сделать, как муж снова не выдерживает и кричит. — Мне не нужны твои бесконечные «прости», я ведь даже не понимаю, за что! Мне больно!!! Мне страшно! Поговори со мной! — Хёнджин смотрит отчаянно, размазывая слёзы по щекам тыльной стороной ладони, Чан же, глядя на это, наконец-то срывается, выпаливая то, что он не мог произнести всё это время: — Я боюсь! — Чего? — Я боюсь потерять тебя! Боюсь быть слабым, боюсь навредить. Я ведь… Хёнджини, я не контролирую свои эмоции, я даже не понимаю, что чувствую. Ничего. У меня внутри пустота… с того дня. Я так слаб… Мне так темно… Я ничего не могу сделать, я разрываюсь на части… Я никого не слышу и ничего не вижу. — Молодой лидер стоит, и слёзы льются градом, когда он, захлёбываясь болью, пытается сбивчиво объяснить что-то про запад и желание мести, про встречу с Дами и слова, что не дают покоя. И накопившаяся боль наконец-то выплёскивается лавиной. — Я даже выехать из клана туда сейчас не могу, чтобы потребовать прах отца. Я даже не могу с ним проститься и отдать дань уважения, не могу дать клану оказать ему почести, а его убийца — жив! Он ходит, дышит, ест, пьёт и… может быть рядом. Почему он живёт, когда я и братья даже… ПОЧЕМУ?!!! Я даже отомстить не могу, потому что неизвестно, кто это! Это — несправедливо!!! Кем… кем ты меня будешь видеть, кем будет считать меня клан, что я за лидер, если не могу даже таких вещей. Я не могу защитить вас от одной единственной твари. Это ведь моя работа, моя обязанность как лидера и как альфы! Я вообще не понимаю, как они согласились на моё полноправное лидерство. Мне трудно даже дышать. Я пытаюсь работать, но и там не выходит ничего путного. Я боюсь подходить к тебе и детям, чтобы не сорваться. Мне кажется, я отравляю воздух в нашем доме, просто приходя туда. Я остался с тобой, и вот что вышло. Я не хотел рычать, тем более так, я вообще не понимаю этого… Я запутался, Хёни… Меня это пугает. Если я не могу совладать с собой, как могу управлять кланом, что я за альфа. Отец был прав, я не гожусь для такого дела… Хёнджин чувствует горечь и вкус крови на языке, трогает покрасневшую и пульсирующую метку, прикрывает рот ладонью. Голова начинает кружиться, а сердце болит, омега смотрит с сочувствием и болью на мужа, недоумевая: — Чан… Ты… ты держал всё это внутри? Столько времени?.. — Как мне говорить такое тебе? Я должен защищать тебя и наших сыновей, наш клан. Я должен быть сильным, чтобы ты верил мне. — Но, Чан, муж… Милый, боль от утраты — не слабость. — Хёнджин делает шаг вперёд, навстречу. — Я никогда не считал слабостью то, что ты показываешь мне истинные чувства. Я полюбил тебя за эту искренность. Тебя выбрали лидером именно поэтому. Ты честен. Поэтому тебе верят. Благодаря тому, что ты чувствуешь, ты видишь то, чего не видят другие, ты замечаешь то, что другим не ясно. Твой отец не считал тебя негодным, напротив, он не видел никого другого на этом месте. Он ругал тебя не для того, чтобы ты соглашался, а чтобы спорил с ним, защищая и показывая ему и клану то, что ценно для тебя. — Хёнджин подходит к супругу, не замечая, как случайно задевает и разбивает какую-то вазочку на каминной полке. Обнимает осторожно, нежно-нежно, гладит рукой по волосам, альфа же будто оседает на плечо любимого, шепча: — Прости, прости, прости меня за всё это… — Чани… Мой родной… я… я не знаю, что ты чувствуешь, я могу лишь догадываться, насколько тебе больно… Я никого не терял, не переживал смерть, но я рядом. Я ведь тоже поклялся защищать тебя. Альфа поднимает голову. Стыдно. Не смотрит в глаза, но говорит: — Ты потерял семью. Ты пережил собственную смерть для них. Как ты справился с этим, что ты чувствовал? — Я не думал об этом так… Но… — Омега нежно обхватывает лицо мужа руками, стирая большими пальцами влагу со щёк супруга, целует поочерёдно, еле касаясь губами. — Ты… — Что — я? Чан берёт руки мужа в свои, чуть сжимая, омега смотрит ему в глаза, и отвечает, чуть наклонив голову: — Мне помог ты. Я чувствовал гнев, боль, потом пустоту, одиночество. Я знал, что как прежде уже не будет, но я не знал, что это не значит, что будет плохо. Я думал, моя жизнь кончена, когда приехал сюда, мне было всё равно, что со мной будет. Но моим мужем стал ты. Ты поверил и доверился мне, стал другом, твоя семья приняла меня, ты и твой отец позволили мне делать, что по душе, и я понял, что жизнь продолжается. Возможно, это было не так, как в моих мечтах, но жизнь не остановилась и не кончилась. Когда напал Сехун, я думал, мне не уйти, я надеялся, что меня убьют, потому что не хотел даваться им живым, но я всё равно пытался драться, потому что ты научил меня не сдаваться. Чан, я был уверен в тот день, что останусь в лесу навечно. Но пришёл ты. И жизнь продолжилась. На суде я дал осмотреть себя мастеру Бэкхёну, и я был готов к тому, что нас разведут, а меня выгонят прямо оттуда, потому что у меня не было запаха. Но вышло совсем иначе, и жизнь продолжилась. И оказалось, что это лучше, чем в моих прежних мечтах. Когда я думал, что стал бесплодным, я снова оказался в этой пропасти, я думал, что это худшее, что это конец. Но, убегая, я встретил твоего отца, и главное, тебя. И ты, твоя семья, твоя сила показали мне снова, что жизнь продолжается. И она вновь оказалась прекраснее, чем можно было представить. Я не хотел бы, чтобы моя жизнь продолжалась без тебя, Чан. — Хёни… — Чан запрокидывает голову, прикрывая глаза сгибом локтя, тяжело дышит. Альфе всё ещё трудно, и он сдавленно просит мужа: — Не смотри, ты не должен видеть меня таким. Хёнджин отнимает руку альфы от его лица, кладя её себе на плечо. — Мы подарили друг другу метки, Чан. Мы клялись перед Луной и богами — быть вместе. В радости и в горе. Мы выбрали друг друга, чтобы нам было с кем разделить все моменты жизни. Почему ты не даёшь мне быть рядом с тобой в этот момент, в этой беде? Почему забираешь всё себе? Это нечестно. Это… это не по закону, лидер! Я твой муж. Я требую половину. — Мой муж. — Чан не может сопротивляться, голова будто сама падает на плечо омеги, а слёзы стекают бесконтрольно. Чан молчит, а Хёнджин просто даёт этому происходить, показывая супругу, что тот будет принят этим омегой, что бы ни случилось. Наконец, Чан отстраняется, трогая живот мужа и желая усадить того на диван или в кресло. Омега оборачивается, чтобы ничего не задеть, но замечает разбитый кувшинчик. Он расстроенно желает убрать, но альфа кидается на помощь первым. — Чани, извини… Это дом твоего отца… Его вещь, прости, пожалуйста, я такой неуклюжий, стал совсем неповоротливый… Альфа замирает, подбирая осколки, и садится на пол, перекладывает их на столик. Среди кусочков глины оказывается маленький квадратик сложенного пергамента. — Это… Не отца. Это моё. Чан разворачивает найденное, читает и закусывает губы, словно от боли. Хёнджин пытается сесть рядом, но это даётся ему с трудом. Альфа замечает и помогает супругу переместиться на диван, сам же садится снова на пол, облокачиваясь на сиденье. Протягивает мужу пергамент. — Чан, ты точно хочешь, чтобы я это увидел? Это, наверное, очень личное и ценное. Прости, пожалуйста, я не специально разбил… — Я знаю, милый. — Чан кивает на кусочек кожи в знак согласия, пытаясь сдержать слёзы. Хёнджин раскрывает бережно, словно самую большую драгоценность. Это записка, сделанная явно рукой ребёнка. «Папочка, здравствуй! Я надеюсь тебе хорошо на Луне. Ты мне сегодня снился и сказал что ты на самом деле не умер и чтобы я не верил никому кто говорит такую чепуху. Но ты так и не сказал где ты. Папочка, я скучаю. Отец говорит мне следить за Хани. Он вчера поймал белку и отобрал у неё четыре жёлудя, а потом укусил меня. Он очень скучает по тебе и всё время дерётся. Но я расчесал ему шерсть, пока он был щенком, потому что он не хотел умываться, а ты всегда говоришь, что шерсть должна быть чистая. Папочка, ты знаешь, что родил омегу? Он красивый и у него много пятнышек на щеках. Отец назвал его Феликс. Он много плачет. Папочка, где ты? Тебе там хорошо? Я ходил ругать дядю Бэкхёна. Я просил у него волшебства или хотя бы порошков, чтобы ты пришёл обратно но он сказал что такого нет и ты не придёшь, потому что с Луны никто не приходит. Отец тоже много сердится или молчит, он часто оборачивается и воет на Луну, наверное, зовёт тебя. Но к нему ты тоже не приходишь. Он думает, что мы не видим, но я всё слышу. Папочка, почему ты нас бросил? Мы чем-то обидели тебя? Я обещаю что больше не буду плакать и убегать в лес, хоть там интересно и я хочу охотиться как ты, и буду расчёсывать Хани и кормить Феликса. Я стану самым-самым сильным альфой. Скажи, что нужно сделать, чтобы ты вернулся, если ты не умер. Я положу это письмо в тайное место, которое знаешь только ты. Если ты на Луне, у тебя там есть на чём написать ответ? Наверное нет, откуда на Луне пергамент. Я оставлю место на обратной стороне и грифель для тебя и буду ждать. Я не буду тебя торопить, потому что ты говоришь, что спешат только глупцы. Я подожду, сколько надо только ответь. Твой сын Чан Бан (Я уверен, ты знаешь как меня зовут, но отец говорит что всегда надо писать всё своё имя и подпись, чтобы доказать, что это письмо настоящее. Я не придумал закорючку для подписи, а печати у меня нет, поэтому вот.) [Отпечаток лапки]» Омега плачет. Кладёт руку на плечо мужа. — Чани… Что случилось с твоим папой? — Он, когда Феликса рожал, обернулся волком. А обратно не смог, сил не хватило. Роды были тяжёлые, Ликси, вроде как… мог не выжить. А папа в горячке волком в лес убежал. Отец его нашёл уже… Когда было поздно. — Вот почему ты так сердился и переживал, когда я рожал… Мой милый… Я не знал. Я… Если честно, я тогда вообще не соображал, будто в тумане. Я даже не знал, куда меня несло. А прибежал на наше место. Наверное… Наверное наши первенцы получились там… Я кому-то постараюсь сказать или попрошу Ёсана быть рядом, если так случится в этот раз. Чтобы ты не переживал. — Что значит, в этот раз? — Чани, но… я же не знаю, как это будет… Это так чувствуется, что невозможно контролировать. Сильнее, чем течка. — Я сам буду рядом. Я совсем… Мы совсем перестали быть вместе. Это моя вина. Я думал, что так смогу оградить тебя и детей от своих срывов, но… сделал только хуже и тебе, и им, и себе. Хёни… я так боюсь не успеть к тебе… Знаешь, мастер Бэкхён тоже сегодня говорил про папу. Сказал, что наши родители живут в нас. Теперь я понимаю, что говорил папа в том сне. — Муж… Быть может, мы сходим на то место, где он похоронен? Почтим память, принесём цветов. Он любил цветы? Что он любил? У вас так делают? — Он не похоронен. Он любил горы, и отец развеял его прах в горах, на окраине леса. И на этом месте спрятал его лук и колчан со стрелами. Папа был главным охотником. Он любил играть, веселиться с отцом, всегда подшучивал над ним, любил смотреть на закаты и цветение вишни. Любил украшения. — Хочешь? Сходим туда? Я… Был бы рядом. Если ты позволишь, я бы познакомился с ним хотя бы так. А ты… Может быть, отнесёшь ему своё письмо? Он… Быть может… Ответит. — Он уже ответил. Он здесь, в наших детях. Но мы сходим, мне было бы… легче сделать это с тобой. Я не знаю, как быть с отцом, Хёни. — Ты винишь меня, что не можешь отомстить, да? — Ты действительно хочешь узнать честный ответ? — Конечно. — Не знаю. Нет… Нет. Но мне больно от того, что, возможно, я не смогу найти убийцу. Не смогу защитить вас и наказать его. Я будто связан. Я тоскую по отцу. Меня злит, что он даже не здесь. Западники отказывают в требовании выдать его… его. Даже сейчас. — Чани… Твоя защита не в том, чтобы найти и наказать его, а в том, что ты рядом и заботишься о нас. На западе гордые жители. Они отказывают в требовании наместника, но, быть может, они прислушаются к просьбе сыновей? Без условий и угроз. Если сейчас ты сам не можешь оставить клан, пошли туда Хани и Феликса. И кого-то из шаманов, а не следопытов. Твоим братьям будет легче, если они будут участвовать в этом, а шаман, быть может, увидит то, что скрыто от следователей, ведь уже много времени прошло. Попроси обмен данными следствий. — Ты… ты это сейчас придумал? Или… говорил на советах? — Я пытался. Но, наверное, тебе было слишком больно. — Чан в ответ на это прячет голову в ладонях, а Хёнджин трогает альфу за плечо. — Иди сюда, муж. — Хёни, почему ты отказался тогда, в нашу первую весну, чтоб я нашёл того… ту сволочь? — Потому что я не хочу тратить своё время и силы на него, он слишком мелок для этого. Я лучше подарю всё это тебе и нашим детям. — Хёнджин приподнимает подбородок и произносит горделиво и чуть обиженно: — И вообще, я твой муж, твой омега. Я хочу, чтоб ты уделял время мне, а не какой-то дряни. — Так ты ревнивый, оказывается? — Конечно. У меня же твоя метка, а у тебя моя. Ты что, не ревнуешь? — Я уважаю твою свободу. — Чан прикрывает глаза, чуть наклоняя голову и всем видом изображая мудрое принятие. — А. Хорошо, значит, пойду прогуляюсь вечером с каким-то свободным альфой. Муж ведь всё равно занят, — омега произносит, чуть лукаво отводя взгляд. — Угу, только имя спутника скажи. — Чан кивает с «понимающим» видом и продолжает, поджимая губы, — я помогу ему прогуляться к ду́хам. — Тогда я шантажом подговорю совет, и они саботируют собрание. Ты никого не найдёшь, и придётся идти домой. — Угрожаешь? — альфа слегка улыбается. — Нет, ты угрожаешь, а я манипулирую. — Хёнджин отвечает, вторя небольшой игривости мужа, но резко вспоминает, что говорил Чан в начале разговора. — Ты был у мастера Бэкхёна, да? Что он сказал? — Что ты — моё лекарство. — Ты ужасный пациент. Совсем не лечишься. — Омега вздыхает. — Или… лекарство не помогает. Чан, если… Ты меня не желаешь, то хотя бы не закрывайся от меня. Давай… хотя бы общаться. Мы же… мы ведь не перестали быть союзниками и друзьями? — Я… желаю. Мне стыдно. Было стыдно. — Что-то поменялось? — Да. Мастер Бэкхён напомнил, что наши родители в нас и что я тоже родитель. Я не хотел бы, чтоб нашим детям было так больно. А ещё он сказал, что… Ты с щенком скучаешь и нехорошо себя чувствуешь. — И… Ты… — Хёнджин закусывает губы, опуская голову и неожиданно злится, — то есть, мастера Бэкхёна ты послушал, а то что я говорил тебе позавчера — нет?! — Мне кажется, я ничего и никого не слышал. То, что утром произошло и то, что ты сказал, меня испугало. Я будто со стороны посмотрел. — Чан становится ещё более серьёзным, глядя в глаза супруга, берёт того за руку. — Хёнджин, я хочу тебя попросить. Я не знаю, сколько мне отведено, не знаю, сколько продлится эта моя власть. Но если ты поймёшь, что я перехожу черту, иду не той дорогой, что я несправедлив, жесток и слеп, прошу, скажи мне, дай знать любым способом. — К-к-каким способом? — Омега от округляет глаза. — Каким посчитаешь нужным. Я верю тебе. Я знаю одно. Только ты способен привести меня в чувство. — Чан нежно поглаживает щёку любимого. — Хорошо, муж. — Хёнджин сжимает ладонь альфы, кивая. — Простишь меня? — Конечно, прощу. — Омега вздыхает, поглаживая руку мужа. — Мне очень обидно, Чан. Будто не доверяешь мне. Знаешь, когда я сбежал, думая, что у нас никогда не будет детей… твой отец сказал мне, что я не верен своему выбору и не верю тебе. Что любовь — это верить, что тот, кто рядом — справится, способен выдерживать твою боль и тьму. Это не только беречь, Чан. Это быть уязвимым. Неужели ты думаешь, что я предам тебя, что не выдержу какого-то тебя? — А если я не справлюсь? Если не получится нового устройства? Я… Мне важно! Я хочу доказать, что способен расширить земли, что я силён, так же как он. И я обещал тебе! — Чан, твоя сила не в нападении, это была сила твоего отца. И он использовал это эффективно. Ты не он. Расширение может быть разным. Твоя сила в защите и терпении. Ты защищаешь и слушаешь тех, кого другие не станут. Веришь в те идеи, которые кажутся многим странными и даёшь им жизнь. И это возвращается сторицей. Совет это видит, ты это доказал многими годами службы. Поэтому они согласились на твое лидерство. Для меня это и есть выполнение твоего обещания. Ты… другой альфа. Хёнджин говорит сонно, склоняя голову на плечо мужа и неожиданно… засыпает. Устал. Чан подзывает проходящего мимо служащего, зна́ком просит быть тихим и принести бумагу и грифель, пишет записку домой о том, что супруги вернутся утром, чтоб никто не беспокоился, и просьбу Ёсану передать сюда мочёных яблок. Отдаёт Докёму и пишет уже ему: «выполнишь и можешь идти отдыхать, спасибо». Чан сидит ещё недолго, дожидаясь распорядителя отцовского… нет, теперь уже его дома, Докём возвращается довольно быстро с большим свёртком в руках. Альфа прикладывает палец к губам, жестом прося не шуметь, служащий кивает, улыбаясь. Аккуратно ставит свёрток на стол, показывая, что там что-то важное. Чан открывает. Кроме того, что он попросил, там собран ужин и завтрак на двоих и какая-то баночка с запиской. «Господин Чан, это мазь для господина Хёнджина, нужно обязательно нанести на ночь и утром, чтобы завтра у него не болели ноги». Альфа кивает с благодарностью, прося отнести еду на кухню и отпуская Докёма, забирает баночку с мазью, затем аккуратно поднимает мужа, несёт его в свою старую комнату. Бережно укладывает на кровать, укрывая пледом, сам же идёт в ванную — этот день был слишком тяжёлым, чтоб и дальше носить его на себе. Вечер с мужем дал ему понять, что альфа не будет покинут, если выразит то, что считает слабостью. Оказывается, для его мужа это совсем не так. Он зажигает керосиновый светильник, набирает ванну — надо же, в этот дом не прекратили подавать воду — и по привычке ищет травы, масла и соли, которые обычно у них дома добавляет Хёнджин,. Оказывается, Чан так привык к его нежности и таким, казалось бы, простым, бытовым мелочам, что перестал замечать их. «Не дело это…», — думает альфа. Не найдя искомого и вообще ничего подобного, альфа только погружается в воду, как чувствует нежное и сильное касание пальцев, разминающих плечи. Губка с какими-то ароматами чуть пенится в руках мужа и тот ласково ведёт по плечам, по рукам, жестом наклоняет так, чтоб был доступ к спине альфы, затем переходит к груди, Чан откидывает голову, закрывая глаза и чувствует поцелуй в макушку. — Любимый… Я хотел твоих приятных добавок для ванн, но тут вроде бы ничего нет… — Чан трогает омегу за руку. Хёнджин улыбается. Подходит к шкафчикам. — Можно? — Конечно. Находит какую-то, явно окаменелую от времени, соль и венчик травы, нюхает, трогает, одобрительно кивает — сгодится; достаёт из кармана кимоно горсточку цветков, из другого маленький мешочек из тонкой ткани, альфа смотрит на всё это удивлённо, Хёнджин предвосхищает вопрос: — Я сегодня рассказывал детям в школе про соцветия, они приносили. А это для семян, я всегда такие ношу с собой. Сыпет соль, кладёт цветы и венчик в мешочек и кидает в воду. — Иди ко мне. — Мне… Нельзя в горячую воду и долго лежать нельзя. Мне только помыться можно. — Добавлю, чтоб тёплая была. М? Тёплую же можно? Я помогу. Омега кивает. Чан делает сказанное, а Хёнджин, чуть зардевшись, раздеваясь, просит еле слышно: — Я не заберусь туда сам — живот… Я как будто проглотил планету… — Очень красивый живот, — альфа целует в указанную часть тела мужа, помогая ему залезть в ванну, следит, чтобы муж не споткнулся, не поскользнулся. Облокачивает на себя, а Хёнджин снова смущается: — Я ведь тяжёлый… — Ты мой, — Чан утыкается носом в затылок омеги, вдыхая смесь ароматов, берёт мочалку: гладит и массирует ей любимое тело. Хёнджин млеет, хочет ответить такой же заботой, но альфа перенимает инициативу — скользко, да и физически просто неудобно. Когда с водными процедурами супругов покончено, Чан обнаруживает только один комплект банного текстиля, укутывает мужа в огромное и пушистое полотенце, и, вытирая волосы омеги, заворожённо трогает красные прядки — они до сих пор кажутся ему чем-то волшебным. Сам альфа наспех оборачивает себя тонким полотенцем поменьше вокруг бёдер, поднимает Хёнджина и несёт того на кровать под протесты омеги: — Чани, ты что?! Я ведь огромный! Я тяжёлый! Я могу сам, пост… — Ага. — Альфа не даёт договорить, целуя мужа. Столько всего произошло, но кадый раз, когда Чан берёт его на руки — Хёнджин «может сам», альфа уже и не возражает, просто носит, и всё. Усаживает аккуратно на кровать, поправляя полотенце. — Сейчас. Тут… вот. — Чан берёт оставленную на прикроватной тумбочке склянку с лекарством и начинает, массируя, наносить на ступни омеги, — напомни, так нужно? — А… да… Так… — Хёнджин краснеет и неожиданно смущается, кутаясь в полотенце плотнее. Он вдруг ощущает себя, как в их самые первые дни. — Н-н-надо до колен, Чани… Если не… Омега теряется и не успевает задержаться на мелькнувшей мысли — откуда тут вообще взялась его мазь, потому что, расслабленный ванной и заботливыми прикосновениями, мужа начинает не на шутку возбуждаться, и от этого чувствует себя совсем неловко, это ведь здесь неуместно… Чан же продолжает процедуру втирания, стараясь сосредоточится на заботе, а не думать о том, что рядом его сладко пахнущий нежный омега с соблазнительными формами, это ведь, наверное, сейчас неуместно… Хёнджин же, кусая губы, старается сдержать участившееся дыхание и сердцебиение, не выпускать полный аромат, но, чувствуя, как альфа не просто наносит крем, а ласкает его ноги, невольно закидывает голову, выдыхая от удовольствия и зарываясь в волосы мужа пятернёй. Он сам, как и заметивший реакцию Чан, не понимает сперва, что дрожит всем телом от внезапного оргазма. Омега испуганно прикрывает одной рукой рот, а второй комкает судорожно полотенце в районе паха, весь сжимается от неловкости, чуть не плачет: — Ой… Чани, прости… прости… — Хёнджин порывается встать, отводя взгляд, — я сейчас, мне надо в ван… — Это же дом родителей мужа, как стыдно… Да и Чан — он же в ванной ни намёка не давал, что желает омегу, он, наверное, нескоро захочет, учитывая, как переживает… Надо было послушать Ёсана и помогать себе самостоятельно, а теперь вот что вышло… какая ужасная ситуация… Чан не позволяет даже движения сделать, придвигаясь ближе, горячо и вопросительно, совсем недвусмысленно проводя руками по бёдрам к талии омеги, целует живот через полотенце, целует бёдра, руки. Как же трудно сдерживать аромат, боги, как же сильно его накрывает… Альфа старается держаться — он чувствует себя, как в их первые месяцы, словно ничего не исправить. Но они же столько уже смогли. И Хёнджин — он вот, здесь, принимающий, тёплый, ласковый, прекрасный, как Луна. Чан всё равно боится нарушить хрупкость нежного сердца чувствительного мужа. Даже несмотря на то, что момент вроде бы подходящий, хочет дать возможность омеге сейчас решать: — Хёни, — альфа смотрит с поволокой, — я тебя хочу. Очень… Омега не в состоянии совершенно отвечать словами, взирает на мужа пьяно, абсолютно не хочется вспоминать, где они, только желающий взгляд и близость его альфы имеет значение. Ароматы обоих вырываются сами собой, когда Хёнджин притягивает мужа и нерешительно блуждает губами по его лицу, одной рукой зарываясь в волосы, другой цепляясь за сильные плечи, а затем тягуче целует. Поцелуй быстро набирает оборот жаркого и нетерпеливого, Чан освобождает мужа от полотенца, укладывает его на бок — помнит по предыдущей беременности, что на спине нежелательно; сам же садится на колени и начинает ласкать омегу — поцелуями, касаниями — везде-везде. Хёнджин уже стонет от наслаждения и нетерпения: — Чани… — отвечает альфе на ласку как только может со своим «объёмом», затягивает в горячие поцелуи, покусывает свою метку на шее мужа, целует плечи, грудь, даже исхитряется поцеловать пресс… Чан бережно не даёт омеге резко двигаться, но тот улучает момент, когда муж склоняется над ним, Хёнджин стягивает полотенце и проходится языком по члену мужа, от чего альфа, кажется, забывает как дышать, выпуская судорожный полустон-полурык. Омега пытается повторить действие, и даже успевает захватить губами большой и твёрдый орган мужа, как тот отстраняется. Хёнджин смотрит на супруга в недоумении, — передумал, остановиться? — Только не это, милый. Хочу тебя всего… — поцелуй Чана выходит неистово жарким: с губ он, не отрываясь, переходит на шею, целует и ласкает языком метку, отчего омега млеет и уже не сдерживаясь стонет в голос. Альфа же перемещается за спину супруга, нежит его губами, руками, даже ногами ласкает ноги любимого. — Мой Хёнджини… Мой Хёни… — Чан пробирается пальцами меж ягодиц омеги, — такой влажный, такой сладкий… — дразнит истекающее отверстие и проникает двумя пальцами, продолжая подготавливать со всей заботой, хотя муж уже чуть не молит. — Чани… Пожалуйста… — омега чувствует, как его нутро медленно заполняет плоть альфы, — я так скучал, так… ааааахх…. — Я тоже скучал, любимый. Очень… мммм… очень скучал, — Чан стимулирует орган Хёнджина, ласкает чувствительные соски и живот, бёдра; омега отвечает, куда может дотянуться рукой, — Луна, я забыл, как в тебе хорошо… твой аромат… — Чан… я… я хочу долго… — притягивает бёдра альфы плотнее, а затем откидывает голову на плечо супруга, требуя поцелуй, который, разумеется незамедлительно получает со всей нежностью и страстью. — Остановлюсь, когда скажешь, обещаю. — Толкается бёдрами, вызывая очередной стон и — ему не послышалось? — урчание омеги. Снова и снова, размеренно наращивая темп. По настоянию разошедшегося омеги они даже меняют несколько поз, несмотря на тревогу мужа: «я не немощный и не больной, Чани, нянчиться с детьми будешь». Альфа и рад бы включить разум, но думать сейчас откровенно не способен. Он знать не знал, что ему настолько не хватало его Хёни. И когда омега встаёт, опираясь на спинку кровати и дразня Чана соблазнительными округлыми бёдрами, блестящими от смазки и пота — «ещё…», желая мужа сзади, — разве Чан может отказать? И когда Хёнджин садится на край кровати, подпирая спину подушками, без капли стеснения раскрываясь перед альфой — «ещё, пожалуйста» … Чан приникает губами и языком к истекающему отверстию, насаживается ртом на член омеги, ублажая Хёнджина всеми ему известными и доступными способами, слышит несдержанные восторженные стоны и вскрики, самое вкусное на свете требование «ещё» от его Хёни… Альфа сам теряется в сладком дурмане. Это не похоже ни на что — в гон всё иначе, и раньше всё было иначе. С рождением детей, несмотря на то, что супружеская спальня и детская были на достаточном отдалении, они приучили себя не шуметь во время близозти: у Хисына был очень тревожный сон, а у Ни-ки невероятно чуткий нюх. Сейчас же Чан чувствует кристально ясно каждое мгновение, но от каждого касания у него всё плывёт перед глазами: он так скучал по ним вдвоём, по ничем не сдерживаемым громким стонам мужа; и каждый сладкий звук из уст его омеги заставляет хотеть ещё больше — вообще всего на свете, ему хочется быть живым, впервые за долгое время, может быть, впервые в жизни он хочет быть действительно живым настолько, чтобы вокруг него расцветала сама жизнь, также как вокруг его невероятного Хёнджини. Чан берёт, как велено его Луной и самому неистово желанно, — долго, нежно и жадно, но непременно заботясь о состоянии беременного мужа, упаси ду́хи переусердствовать и навредить. Когда альфа ласкал Хёнджина ртом, тот почти дошёл до пика, но пожелал Чана непременно «ещё внутри» — они кончили одновременно, не успел Чан сделать и пары толчков. Разгорячённые и тяжело дышащие после бурного завершения долгожданного соития, они лежат на боку друг напротив друга, смотря в глаза и расслабляясь по после многих месяцев напряжения. — Мой муж… мой альфа… — Нежно проводит пальцами по лицу Чана. — Глупый у тебя альфа. — Чан прислоняется лбом ко лбу мужа, поправляя влажные от испарины волосы. — Ну, выбрал дурака, знать, судьба такая. Зато он надёжный и мой. Хёнджин смотрит, ласково улыбаясь, а Чан посмеивается, ещё раз целуя метку и обнимая. — Конечно, твой. Как ты себя чувствуешь? Нигде не болит? Как там пузожитель, мы его разбудили, наверное? — Всё хорошо, очень хорошо… Ну, если разбудили, ничего страшного, он нас скоро больше будить станет, если вообще поспать даст. — Хёнджин посмеивается, после чего смущённо отводит глаза, мнётся, видимо, не решается что-то сказать. — Что такое? — Я хочу… — омега краснеет. — Что хочешь? Ещё?. — Чан, улыбаясь, игриво проводит пальцами вдоль бока омеги — от груди до колен, вызывая волну мурашек по телу. — «Ещё» лучше утром. Ты… ты не обидишься? Я есть очень хочу и спать… Но домой так далеко идти, я не знаю, как быть… И Докём, наверное, слышал всё… так неловко… — Побудь тут. — Чан целует, вставая с постели Сперва альфа уходит в ванную и, возвращаясь с мокрым полотенцем, бережно вытирает мужа, затем себя, оборачивается упавшим пледом: — Сейчас приду, лежи. Пока Чан куда-то уходит, Хёнджин аккуратно встаёт: простыни влажные, да и ночь сегодня жаркая… Во всех смыслах. Открывает окно, впуская тёплый свежий воздух, луна нынче яркая, но всё же в комнате темно, и омега приносит светильник, оставленный в ванной, там же накидывает оставленное кимоно. Ищет в комнате что-то из постельного белья, но, увы, здесь ничего нет, потому он меняет простыню, что на матрасе на ту, что летом заменяет одеяло (она оказалась просто смята и отброшена ими в угол кровати) ну, а укроются они покрывалом, невелика беда, оно довольно приятное наощупь. Осматривая комнату в полумраке, находит, что она чем-то напоминает комнату Чана в их доме, но здесь обстановка ещё более аскетичная. Кровать с маленькой тумбочкой рядом, стол, стул, небольшой пустой стеллаж да комод, даже камина нет — вот, собственно, и всё. Мебель темного дерева, серое, кажется, с рисунком-зигзагом покрывало, выгоревшее от времени, цвет стен понять нельзя из-за плохого сейчас света. Несмотря на то, что он бывал в этом доме, по комнатам Хёнджин не ходил ни разу: при жизни Намджуна они были тут в гостях на ужинах, а после смерти тестя омеге было неловко исследовать чужой дом без разрешения супруга и его братьев. Хотя Феликс благодарно откликнулся на предложение Хёнджина продолжать следить за особняком лидера и не возражал против визитов родственника сюда, сам приходил он один и компании не просил, поэтому экскурсиий никто мужу Чана не проводил. — Ты почему не лежишь, неугомонный? Тебе отдыхать нужно. — Я постель поменять хотел. И немного проветрить. Ой… — Омега видит, как Чан водружает на стол поднос, на котором огромное блюдо с копчёной зайчатиной, горшочек ещё тёплых тушёных овощей, миска мочёных яблок с орехами и бутыль компота. — Ты что, домой бегал? Так быстро?! Здесь точно не было еды… Ты знал, что мы?.. — Не я, — альфа улыбается, — ничего я не знал. Я даже не надеялся тебя здесь найти, ноги привели. Ты уснул, я не хотел будить, попросил Докёма известить домашних, что мы не придём, и принести тебе яблок мочёных. И не волнуйся, он ничего не слышал, я отпустил его. Остальное — ёсанова работа. Там ещё и завтрак для нас, представь. — Хитрый колдун, вот значит, откуда мазь взялась… — Хёни… Спасибо. — Альфа усаживает на стул омегу, обнимая сзади и целуя в макушку. Хёнджин недоумевающе поднимает голову. — Это ведь ты распорядился следить за домом. Я такого точно не приказывал и уверен, что это не Феликса идея. Нам с братьями было слишком трудно говорить и думать о подобном. — Хёнджин молча ласково и понимающе сжимает ладонь альфы, касаясь губами. — Это меньшее, что я мог. Я хотел как-то вам помочь и почтить его память. Теперь мне неловко от того, что мы делали тут сейчас… — Ну, знаешь… Мне вроде бы неловко, но… В конце концов, я, Хани и Ликси как-то появились на свет. — Чан садится, придвигая к столу тумбочку вместо стула, — ешь давай. Альфа отщипывает огромный кусок от туши зайца, делит на две части, протягивая половину мужу. — Мммм, вкусно как. Кажется, я тоже проголодался. — Это твои братья передали зайца. Так аккуратно только Хани добычу свежует, а бузинный сок для маринада только Ликси использует. Надо им что-то подарить или испечь. — Ты и так много делаешь. — Чан в порыве нежности начинает сам кормить мужа, тот смеётся, но с удовольствием принимает вернувшуюся опеку альфы, — на, овощи, ты их любишь. — Фу! Баклажан попался, гадость!!! — Хёнджин морщится, будто бы съел не ложку любимого блюда, а отравы для насекомых. — Понял, баклажан теперь вне закона. Тут кабачки есть и морковка. Хёнджин соглашается на морковку, мочёное яблочко (конечно же) и зайчатины побольше. Он с наслаждением уминает очень поздний ужин, с особым удовольствием от близости своего альфы и их вновь обретённого контакта, и вместе с этими мыслями на него накатывает новая волна смущения: — Ой, Чани, а это… А чья это комната? А вдруг… — Вообще не переживай, это моя комната, сюда не ступала нога родителей и братьев. Ну, почти. — Это, значит, сюда ты приводил юных омежек, когда у тебя гон начался? — Нет, конечно, ты что?! Это нельзя. В дом родителей, да ещё где братья — ни в коем случае! Ты единственный омега, кто… В общем, в этой комнате впервые кто-то любовью занимался. Неужели где-то так делают? — Чан искренне недоумевает. Ему даже чуть совестно и совсем непривычно — последний раз в этой комнате его одолели мысли и ощущения подобного толка в первый гон. — А как ещё? Это же дом, не всё же в лес бегать волками… — Хёнджин глядит растерянно. — В первый гон или течку — как правило, в лес, или, если есть кто на примете к этому времени, спрашивать согласия у него. Но это редко. После первого гона или течки выделяют дом или пристройку, и живи отдельно. Места в наших поселениях много. — Как так? Отдельно? — Считается, что, если по природе уже готов искать пару, значит, и с остальными бытовыми вопросами справишься. Доел? Пойдём спать. Словно в доказательство своих слов альфа (хоть уже очень давно не подросток) помогает Хёнджину встать, перебраться на кровать и раздеться, быстро уносит остатки еды и посуду. По возвращении муж встречает его новым вопросом: — Но… Чан, а если оборотень созревает очень рано? Чан, я теперь волнуюсь, а если кто-то из наших детей созреет очень рано? Так бывает ведь. Что тогда? А если в десять лет цикл начнётся? Мы что, выгоним их из дома??? — Конечно, нет! Я думаю, мы решим, как с этим быть, да? Здесь мало у кого рано цикл начинается, но обычно он редкий в этих случаях. — Альфа забирается под простыню, берёт за руку Хёнджина, но тот не сдаёт позиций. Видимо, тема так сильно впечатлила омегу, что теперь он настроен говорить, а не идти в царство Морфея, как заявил получасом раньше. — Я ведь не здешний! А на юге почти все ранние!.. А когда у тебя был первый гон? — В тринадцать. — Чан зевает, следом улыбаясь. — Боги, как рано… И тебя выгнали? — Омега, переполошившись, садится, скрестив ноги, глядит на мужа с сочувствием и тревогой. — Мне предоставили прежний дом папы. Меня не выгоняли. Хану достался дом дедушки по отцу, например, а Ликсу вообще новый построили. — Чан проводит по спине мужа ладонью, поднимаясь следом, обнимает со спины, поглаживая живот и целуя в плечо. — Никто никого не выгоняет. Милый, не переживай. Мы решим этот вопрос. До этого ещё далеко. Ты спать расхотел? — Если быть откровенным, после насыщенного эмоциями дня и бурного во всех смыслах вечера, расслабленного от вышедшего всеми возможными способами напряжения, альфу невероятно клонит в сон. Но видит, что вопрос оказался уж очень животрепещущим для мужа. — Как я могу спать, когда узнал такое!!! Чан, а как же… А что, если щенок появится от такой связи? Это же часто просто инстинкт… Как же тогда? — Хёнджин поворачивает голову, сталкиваясь носами с мужем, чей подбородок устроился на плече омеги. — До завтра не подождёт? — Чан понимающе улыбается, видя, как Хёни мотает головой. Альфа знает: если уж супругу нужно что-то узнать — из-под земли достанет и лопатку и не возьмёт, голыми руками выдернет. — Вообще, так бывает, но, как ни странно, не то, чтоб очень часто. Если случилось — омега обязательно должен сказать альфе. Ну, по разным причинам. В том числе, чтоб кровосмешения не было, поселения же не очень густонаселённые, все друг друга знают, многие в родстве. Мало ли. Ну и альфа должен знать, что стал отцом. А как воспитывать — это уже между собой решают. Из того, что я знаю и видел — ребёнок с омегой остаётся, а альфа участвует. Иногда кто-то один забирает. Чаще договариваются, это ведь радость. Таких детей называют Дар Луны. Отец Ёсана — такой ребёнок, его отдали альфе. В таких случаях всё оговаривают, решают долю ответственности, а дальше — без претензий, цикл же без обязательств был. Иногда, я слышал, что омега просто весточку присылал, что щенок есть, и всё, дескать, видеться больше не намерен. – Как же так??? Один, с малышом? — Хёнджин взволнован не на шутку, хватается инстинктивно за живот, а Чан прижимается к нему всем торсом со спины, обнимая ногами своё чувствительное чудо и накрывая их вдвоём пледом. — Чшшш… Да почему сразу один? Может, он к тому моменту как узнал, суженого встретил, а может, вообще не желает семью заводить. Или этот альфа ему кроме как в цикл и неинтересен, а может, смущается видеть того, с кем цикл случайный проводил и показываться, разное же бывает. Некоторых так накрывает, что не помнят даже… Чего ты-то так встревожился? — А сам альфа отказаться может от щенка, не признать? — Эээ… Не помню, надо свитки перечитать на эту тему. Если именно без обязательств цикл, то вроде как да. Только зачем? — Воспитывать не захочет. Незаконный ребенок. Сомнения в отцовстве. — Ну не хочет, пусть не воспитывает, это же не брак, Хёни. Он может омеге так и сказать. От ребёнка отказываться зачем? Как дитя может быть незаконным, ты что? Это одна из причин, почему омега должен известить отца, этот ребёнок имеет право на наследство! Если сомнения… Если честно, я даже не слышал от таком, чтоб альфа не верил, но… коль так, то шаманы нам на что? Не знаю, как на юге, полагаю оттуда вопросы, но здесь альфа рад быть отцом, это вообще считается очень хорошим знаком, если у мужа есть «дар Луны» до свадьбы, значит, может иметь детей. Видел, как омеги за Саном бегают? У него два таких ребёнка. Редкость большая, вообще, в нашем клане он единственный, кому так повезло, а в нашем поселении — единственный, у кого вообще есть дар Луны. За последние двадцать лет такого не припомню. Ты отчего всё это спрашиваешь вообще? К тебе кто-то приходил с такими вопросами? — Нет. Я сам хочу узнать. Для себя. А у тебя есть дети, кроме наших? Как вы их называете… дар Луны? — Что с тобой, милый? Нет, у меня таких детей нет. Только наши, и от них я не откажусь ни при каких обстоятельствах. Я надеюсь, тебя не посещают такие идеи? — Чан перебирается, садясь к омеге лицом, берёт его руки в свои. — Хёни, я понимаю, что много всего сделал неправильно, но ты должен знать: я никогда, слышишь? — никогда! — не причиню вреда нашим детям и тебе намеренно. Мы с тобой так много прошли, ты мой омега, моя семья, моя Луна. Этого ничто никогда не изменит. Что бы ни происходило… я без тебя не справлюсь. — Чан, — Хёнджин опускает голову, закусывая губы, — если у тебя появится другой омега, я… Я тебя покусаю! — Хорошо. Покусай. Только это будет плохое наказание. — Чан легонько улыбается, — я люблю, когда ты кусаешься. — А я больно покусаю. Я тебе хвост откушу и… — омега косится на пах мужа, — ещё кое-что. Понял? Вот! — Но вообще-то у меня кое-кто есть. Очень красивый. Самый нежный. Самый мудрый. Приехал с юга и забрал моё сердце. Хёнджином зовут. Только его надо. Но, знаешь, я его обидел. Я плохой альфа для него… Чан гладит мужа по волосам, целует нежно, укладывает их обоих (всё-таки нестерпимо уже хочется спать), омега вздыхает. — А ты его спрашивал? Молодой лидер пожимает плечами: — Смущаюсь. Боязно и совестно. — Чани, из всех оборотней в мире я выбрал тебя своим альфой. Это значит, что именно ты для меня самый лучший.