Песочница

Телефонный разговор с Вадимом оказался совсем не таким, каким его представлял Разумовский. Ты так переживаешь, будто у него там задница на раскаленной сковороде жарится. Нет, ну, может, и жарится, но не думаю, что он на это жалуется. Поварешкин всегда любил погорячее. Он же там не сохнет без твоей любви, так ведь? Поверь, если у него сейчас и есть какие-то нужды, то ты вряд ли первый в очереди на их удовлетворение. Сергей сбросил звонок и еще полчаса бесился, расхаживая по офису. Ускорялся, замедлялся, сжимал кулаки, поглаживал виски, будто это могло помочь унять пульсацию в голове. Наконец остановился, тяжело дыша, прислонился горячим лбом к холодному панорамному окну. Огни машин, силуэты домов, неспешно текущая жизнь. А где-то там, в другой части мира, в пыльной пустыне, задыхался Олег. Разумовский снова набрал Вадиму. Какого черта не предупредили, что он сейчас в Сирии?! В личном деле не было ни слова о его так называемой работе. Ситуация становилась еще более абсурдной. С одной стороны, Вадим был на месте событий, мог действовать быстро и наверняка. С другой стороны, договор с этой выскочкой означал нестабильность связи. Внутри росло напряжение в геометрической прогрессии. Сергей был готов рискнуть всем, чтобы вернуть Олега, но не хотел играть вслепую. А Вадим не распространялся о своих методах, о связях, об источниках информации. Говорил лишь, что может выйти на след Волкова, что у него есть свои пути, что Разумовский должен просто ждать. Ждать… Слово, которое сейчас было самым ненавистным. Оно царапало душу, напоминая о беспомощности, о бессилии перед лицом обстоятельств. Не любил он после пережитого дерьма цепляться за обещания, как утопающий за соломинку. Дни тянулись медленно, мучительно, каждый из них был похож на предыдущий, заезженная пластинка, застрявшая на одной и той же печальной мелодии. Работа, офис, бессонные ночи на диване — все казалось бессмысленным фарсом на фоне той невыносимой боли, которая грызла сердце. И каждый день, как нож в свежую рану, приходили сообщения. Фотографии были ужаснее и ужаснее. С каждым снимком лицо Олега становилось все более измученным, синяки и ссадины — все более глубокими, взгляд — более пустым. Разумовский смотрел, и нутро выворачивалось наизнанку. Каждый раз, когда на экране появлялся новый снимок, он сжимал челюсти так сильно, что мышцы сводило судорогой. Прикусывал губы до крови, чтобы не закричать во весь голос. Он хотел биться головой о стену, рвать на себе волосы. Хотел, чтобы все это закончилось, чтобы этот кошмар наконец-то развеялся. Бросить все, сжечь все чертовы бумаги, уйти из проклятого офиса и просто… просто перестать чувствовать. Напиться до беспамятства, до полного отключения сознания, до того момента, когда боль утихнет, а сердце перестанет кровоточить. Манили мысли о беспечном безрассудном бегстве. Лишь бы мозг перестал работать, думать, перемалывать ужасные образы. Лишь бы сердце перестало истончаться от боли. Разумовский продолжал сидеть в офисе, просматривая бумаги и стараясь отвечать на звонки. Он собирал волю в кулак, подавлял крик. Он жил на одной только вере, на одной только надежде, что скоро, совсем скоро этот кошмар закончится, и он снова сможет обнять Олега, снова сможет увидеть его улыбку, снова сможет прикоснуться к живому теплу. Вадим возникал в жизни, нарушая монотонный ритм дней. Звонил, и его голос, хриплый и веселый, — как он мог чему-то радоваться там? — прорезал гул офисных будней. Вадим старался держать Сергея в курсе событий, насколько это было возможно в условиях сирийского хаоса. — Пока нет. Никто не будет сидеть с табличкой с именем и адресом. Я работаю, как могу, но зацепиться не за что. Слишком много группировок, — послышался плевок. — Откуда я знаю, какая из них держит Волкова, они могли его чуть ли не в первый день передать, отправить в другой город, да что угодно они могли с ним сделать. — Я могу помочь? — голос зазвучал упрямо. — Может, еще нужны деньги? Документы? — Деньги сейчас ничего не решают. Здесь все продается и все покупается, но никогда не работает. Документы — пыль, запомни, сегодня они есть, завтра нет. Не рыпайся и не светись. Хотя с учетом произошедшего… Они не любят, чтобы в них видели обычных преступников, они священные воители, чтоб их. Поэтому, может, Поварешкину и достается так сильно. — Как я могу ничего не делать, зная, что он там страдает? — Ты делаешь, — спокойно ответил Вадим. — Ты ждешь. И Сергей ждал. Ждал, стиснув зубы, ждал, сжимая кулаки от гнева, ждал, надеясь на чудо. Вслушивался в каждое слово, в каждую интонацию Вадима, пытаясь разгадать по ним судьбу Олега. Напряжение в офисе достигло критической отметки. Оно ощущалось в воздухе, словно густой, липкий туман, окутывающий все и вся. Дни и ночи слились в один бесконечный, изматывающий марафон ожидания. Разумовский грыз ногти и расковыривал кожу до крови, не замечая этого. Руки, некогда уверенные и сильные, дрожали от нервного напряжения. Он сидел за столом, окруженный горами бумаг, но ничего не видел, не слышал, не чувствовал, кроме постоянной, изматывающей боли. Добровольно заточил себя в стенах своего офиса. Любой посетитель, любой звонок, кроме исходящих от Вадима, любой запрос начали вызывать приступ паники. Стоило снова пробить курс таблеток? Чувствовал себя загнанным зверем, которого преследуют стаи голодных хищников. И хищники действительно были. Все, кому не лень, стремились встретиться с Разумовским, заглянуть ему в глаза и задать несколько «безобидных» вопросов. Каждая попытка вторгнуться в личное пространство вызывала ярость, смешанную с отчаянием. Назойливость окружающих облепляла, не давая покоя ни на минуту. Все хотели одного: удовлетворить праздное любопытство, выудить личную информацию, которая потом с удовольствием будет смаковаться в кулуарах, пересказываться в сплетнях и, конечно, пойдет в видеоролик всеми любимой журналистки. Но больше всего, болезненные осколки, ранили вопросы, касающиеся Олега. Вопросы, от которых кровь стыла в жилах, а сердце начинало биться с бешеной скоростью. Вопросы, которые заставляли снова и снова переживать все это мучительное ожидание, всю эту невыносимую боль. Он же, правда, в плену? Спрашивали с нарочито сочувствующими интонациями, словно соболезнуя по поводу смерти. Как будто факт плена — это что-то само собой разумеющееся, всего лишь неприятность. Вы знали о случившемся? Задавали с прищуром, пытаясь уличить во лжи, словно подозревали, что сам Разумовский причастен к этому кошмару. Будто он играл в какую-то зловещую игру, а Олег был всего лишь пешкой на шахматной доске. Он специально подстроил свою смерть? Интересовались с недоверием, стараясь найти какой-то рациональный смысл в этом безумии. Смерть — всего лишь арлекинада, а не трагедия. Вы что, Волков сам решил отдаться в руки террористов, а не был захвачен в плен, сломлен и искалечен. Вы общались последние семь лет? Каждый такой вопрос — удар под дых. Приходилось собирать крупицы воли, чтобы не сорваться, не закричать, не послать всех этих любопытных. Изнутри разрывала черная, обжигающая боль, которая то разливалась по всему телу, то сжималась в тугой комок в груди. И как же больно, как невыносимо больно было слышать все эти вопросы, намеки, сплетни. Как больно было осознавать, что кто-то смеет вторгаться в личное пространство, в его жизнь, в его любовь. Как больно было понимать, что он одинок в этой борьбе, что никто не может его понять. И в такие моменты хотелось только одного — чтобы все это закончилось. Чтобы Олег вернулся домой, чтобы он мог обнять его и прижать к себе. Сергей прикрыл глаза. Прижать к себе… Вдохнуть теплый, знакомый запах, коснуться шеи, скользнуть к скулам, к уголкам губ. Снять футболку, обнажая грудь, коснуться кожи, прижать Волкова к постели, нависнуть над ним, желая защитить, окутать теплом. Словить вырвавшийся стон. Снова тепло, знакомое до дрожи. Разумовский провоцировал, заставляя сердце биться чаще. Горячее дыхание обжигало кожу, а из припухших от поцелуев губ Олега вырывалось нежное хрипловатое «Сереж», ласковая песня, предназначенная только для Разумовского. Волков не оставлял без внимания ни одну веснушку на плечах, собирая по капле всю нежность, целовал шею Сережи, обводил пальцами контуры уха, неразборчиво шептал слова. Приятное тепло, ласковая волна, разлилось внизу живота. Легкое возбуждение — слабый огонек — тлело внутри. Разумовский растекся по дивану. Не трогал себя, просто позволял этому теплу греть тело. В этом было что-то особенное, что-то интимное, запретное. Сидеть в слабом возбуждении и не давать ему выхода, заигрывать с самим собой, наслаждаясь. О, Волков играл с ним, доводил до пика и заставлял замереть в ожидании, не позволяя Сереже прикасаться к себе, надавливая на запястья, но так нежно и осторожно, что на коже не оставалось даже намека на синяки. Разумовскому оставалось лишь взмолиться и стонать имя Волкова. А зачастую хотелось большего. Хотелось, чтобы Олег сжал шею, перекрыл дыхание, заставил почувствовать власть. Я весь твой, твой. Что же тебе еще нужно? Зачем тебе эта Сирия? Просто… поцелуй меня, Олеж. И Волков всегда откликался на эти призывы, будто был связан с Сержей невидимой нитью. Целовал нежно, с таким трепетом, что становилось больно, больно от того, как Олег умел доставлять неистовое удовольствие и одновременно казаться недоступным. В такие моменты Сережа терялся, впитывал каждый жест, каждое касание, каждое мгновение. Сердце билось в унисон с просьбами, когда он, полный странного смешения страсти и отчаяния, шептал свои мольбы. Олеж, сожми посильнее, я не сломаюсь. Я прошу тебя, прошу. Стремление затянуть связь до предела, и в этом было что-то освобождающее. Ну же, Олеж. Каждое слово отзывалось эхом, и, казалось, от этого напряжения в воздухе разлетались искры. И Разумовский задыхался от этой нежности. Волков мог, конечно, разозлиться, выразить недовольство, но никогда, никогда не кричал. Он просто не знал, что такое грубость. А Сережа позволял себе мысли о том, что Олег может быть грубее, может показать свою любовь не только в ласках, но и в действиях. Как же до одури Разумовскому хотелось, чтобы Олег на мгновение отступил от своих принципов, показал эту другую сторону, где нежность уступает место страсти. Но этот постоянный поток заботы всегда останавливал на краю. Личный способ Олега Волкова любить. Сережа целовал его, кусал, истошно шептал на ухо слова, полные восхищения и желания. Какие же у тебя красивые пальцы, Олеж, какие сильные руки. Разумовский льнул к Волкову, вел языком по мочке уха, словно пытаясь выжечь на его коже имя, намеренно переступал черту, стараясь всеми силами вытащить из Олега хоть какую-то реакцию, хоть какой-то намек на ту дикую страсть, которая жила внутри. Но Волков лишь нежно отвечал на поцелуи, не говоря ни слова и не меняя выражения лица. В какой-то момент Олег перевернул Сережу и навис над ним, накрывая его своим телом. Я никогда не сделаю тебе больно, запомни. Разумовский как-то двусмысленно ухмыльнулся. Сережа поднял руки и сам накрыл ими шею, надавливая, приглашая к игре, дразня и одновременно заставляя бояться. В голубых глазах засиял дьявольский огонек. Волков медленно встал с кровати, будто отстраняясь от чего-то недопустимого. Уже не смотрел на Разумовского. — Не сегодня, — тихо и отстраненно. Сережа, ошарашенный, уставился на него. Олег молча одевался, собираясь покинуть комнату. Собираясь оставить Разумовского одного. — Олег! — крикнул Сережа, голос задрожал от обиды и непонимания. Волков остановился, не поворачиваясь к нему, а затем вышел, прикрыв дверь. Тишина, в которую обернулась их ссора, давила. Где-то на кухне зашумела вода. Разумовский потянулся через кровать, чувствуя, как внутри все кипит. Не понимая, что делать, он наконец встал и поплелся в ванную, в глазах — мрак и возбуждение, в голове — мысли о том, чем они с Олегом могли бы сейчас заниматься. Отражение в зеркале ванной выглядело потерянным. Сергей не узнал самого себя. Закрыл глаза с позолоченной поволокой, чтобы избавиться от мыслей и переключить внимание на то, что сейчас волновало больше всего. С трудом дыша, положил руку на член, медленно провел, а затем сильно сжал. Сознание тянуло к удовольствию. Разумовский резко вдохнул и начал усиленно двигать вверх и вниз, с каждым движением ощущая, как от возбуждения хочется кричать. В тот момент, когда дикое удовольствие всколыхнулось внутри, он намеренно громко застонал. Подавись, Волче! Стены в однокомнатной квартире были тонкими, и он был полностью уверен, что каждый звук доносился до Олега. Рука двигалась все быстрее и быстрее, а проклятые мысли о том, как Волков мог ослушаться своих желаний, тем не менее продолжали заводить. Сергей закусил нижнюю губу, когда оргазм стал приближаться, и почувствовал, как почти теряет контроль. Сладкое неконтролируемое освобождение. Знал ведь, что самоудовлетворение не заменит Олега, но все равно продолжал, пытаясь задушить в груди острую боль. Стоны становились громче, и с каждой секундой он упивался той влажной горячей близостью, не помня о пространстве. Тело охватила волна наслаждения, и все чувства смешались в одну огромную вспышку. Разумовский снова застонал. Волков собрал свои вещи чуть ли не за день до отъезда, лицо спокойное и отстраненное, словно он уже ушел, оставив свое тело лишь для формальности. А Сережа… Сережа, шедший рядом с ним по перрону, провожающий его в ад, держал руки на груди, пытаясь защититься от боли, и не произносил ни слова. Сердце разрывалось на части. Плевал он на гордость. Ну и проваливай в свою сраную Сирию. Может, хоть там из тебя выбьют эту чертову нежность. Никому не нужна там будет твоя любовь. Первый год без Волкова был для Разумовского сущим кошмаром. Вам придется пройти курс лечения, если вы не хотите сигануть с башни. Только забыли спросить о желании пациента. После того, как антидепрессанты не принесли желаемого облегчения, — и не должны, Сергей, нужно подождать хотя бы полгода — Разумовский погрузился в пучину бессмысленных связей. То, что когда-то казалось попыткой забыться, превратилось в хаотичное бегство от самого себя. Многочисленные партнеры, сменявшие друг друга, больше не имели имен и лиц, незнакомцы, наполнявшие кровать на одну ночь. Это уже нельзя было назвать отношениями, — слово оседало пылью — просто секс без обязательств, без эмоций, без чувств. Попытка найти забвение, заглушить боль и тоску обернулась в бессмысленность своего существования. Он отдавался чужим прикосновениям, чужим поцелуям, а смысл? Душа — выжженная пустыня. Та грубость в постели, которую он так долго желал от Олега, теперь была в руках Разумовского, но не приносила ни капли удовольствия. Каждый раз, когда над ним нависало чужое тело, когда чужие руки касались его, перед глазами возникал образ Олега, нежный взгляд, теплые объятия. И — господи, я так больше не могу. Уж лучше забыться, чем искать его. Черту преодолели в один угол перемещения луны. Сергей почти не помнил той ночи, лишь обрывки воспоминаний всплывали в сознании: громкая музыка, пьяный смех, чьи-то навязчивые руки, ощупывающие талию, липкий страх, постепенно парализующий волю. Проснувшись утром в незнакомой квартире, с раскалывающейся от боли головой и странным, противным ощущением в теле, он первым делом осмотрел комнату. Повсюду разбросаны вещи, запах сигарет и дешевого алкоголя въелся в мебель. Разумовский лежал на смятой постели, накрытый пахнущим потом одеялом. Одежда валялась на полу. Собравшись с силами, Сергей поднялся и, стараясь не прикасаться ни к чему лишнему, начал одеваться. Нащупал в кармане джинсов телефон. Обратиться в полицию? Рассказать про наркотики? Мысль мелькнула, слабая искра, тут же задушенная волной отвращения. Он сам согласился. Сам. И он прекрасно помнил тот кивок, несмотря на смазавшееся порошком продолжение. Отказаться от всего, что могло бы заставить пережить ту боль, оказалось сложно. Она стихала нехотя, отступающая волна, оставляющая после себя слабый отголосок. Может быть, антидепрессанты спустя год начали действовать, может, утихли эмоции, а может, просто время лечит. Но так или иначе Разумовский начал возвращаться к жизни, хотя и в другом ее измерении. Погрузиться в работу, с головой уйти в разработку «Vmeste». Спасение, его способ отвлечься от мыслей, способ заполнить пустоту. Как только отгремели фанфары выпуска приложения, как только отзвучали последние восторженные возгласы, обрушилась новая волна проблем. Начались ужасные дни борьбы за существование его детища. Мир бесконечных переговоров, споров, конфликтов. Конкуренты пытались вытеснить с рынка, инвесторы требовали быстрой отдачи, пресса настойчиво задавала неудобные вопросы. Попытка не позволить «Vmeste» превратиться в площадку для распространения запрещенки. Сергей перестал спать, перестал есть, перестал думать о чем-либо, кроме своего приложения. Стал заложником успеха, который одновременно возвышал его и порабощал. И в разгар этой борьбы пришла похоронка. И в одно мгновение все потеряло смысл: и приложение, и борьба, и жизнь. Разумовский не помнил, как справился. Неустанная битва с прессой и отчаянием. Хотелось бросить все к чертям, закрыться в офисе, напиться до беспамятства и просто умереть. Он просто спал, — спал ведь? — механически выполнял все необходимые действия, управляемый невидимой рукой. Он с трудом помнил, как работал, как разговаривал с людьми, как решал проблемы по мере поступления. Единственное, что он помнил отчетливо, — хотелось крушить все вокруг и метать бутылки виски в своих сотрудников. И вот, Разумовский уже как пять лет был единоличным владельцем самой популярной сети. Успех, о котором многие только мечтали. Выстроенная стена хладнокровия разрушалась теперь под напором реальности. Единственное, что удерживало на плаву, — жизнь Олега. Волков был жив. Все воспоминания о его нежности, об их расставании, о его гибели и возвращении — все пронеслось перед глазами, кадры старого фильма. И этот поток был настолько сильным, настолько всепоглощающим, что Сергей на мгновение потерял связь с реальностью, растворился в вихре эмоций, перестал ощущать себя. Все мысли, все чувства, все воспоминания смешались в один большой, тягучий, вязкий поток, который пронесся по телу. Раздался звонок. Резкий и настойчивый, он прорезал тишину, вырывая из внутреннего мира. — Марго, от кого звонок? — От Вадима. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. — Прими. Пара секунд, и Разумовский услышал уже знакомый голос. — Привет. Есть информация, — сразу же начал Вадим. — Эль-Хадер в Алеппо. Сергей замер, окаменев, сердце стучало так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. — Я постараюсь проникнуть в их ряды, — продолжил Вадим. — Но не обещаю. Как всегда, никаких гарантий. К глазам подступили слезы. — Но ты вытащишь его? — спросил Разумовский. — Ты же вытащишь его, да? — Я сделаю все, что в моих силах. В любом случае, готовь деньги. Сергей кивнул сам себе, не в силах вымолвить ни слова. Деньги… Он был готов отдать все свое состояние. — Хорошо, — прошептал Сергей, голос дрожал. — И… спасибо тебе, Вадим. — Это моя работа, — ухмыльнулся, и на другом конце провода раздались короткие гудки. По щекам катились слезы. Спустя день Вадим снова вышел на связь, сообщил, что нашел Олега и готов получить деньги — придется тебе ехать в Дамаск, а там я уж сам. Разумовский выкупил все места на выбранный рейс, чтобы избежать нежелательных попутчиков и сохранить иллюзию конфиденциальности. Меры предосторожности были временным решением, все равно рано или поздно все узнают, но он хотел выиграть хотя бы немного времени, хотел получить хотя бы несколько дней относительного спокойствия. Забронировал номер в отеле в Дамаске — ну и отзывы — и начал собирать вещи. Спустя несколько часов уже был на борту самолета. Пейзаж за окном менялся с каждой секундой. Знакомые городские улицы, проспекты, здания, которые постепенно становились все меньше и меньше, пока не превратились в едва различимые точки. Затем бескрайние поля, сменяющиеся лесами и реками. С каждым набранным метром, по мере того как самолет поднимался все выше и выше, облака становились все более плотными, солнце светило все ярче и ярче. Когда самолет выровнялся, пейзаж за окном стал более однообразным. Бескрайнее синее небо, плывущие белые барашки и далеко внизу простирающаяся серая полоска земли. Сергей всматривался, пытаясь увидеть что-то большее, чем просто безжизненную землю. Всматривался в каждую деталь, в каждый изгиб. Но пейзаж оставался равнодушным, он не говорил ему ничего, молчал. Далеко от него небо, далеко до него облака, и все дальше внизу проплывает Ближний Восток. Приземлились благополучно — выбирайте нашу компанию, приятного отдыха. Спустившись по трапу, Разумовский почувствовал на лице жаркий, пропитанный пылью воздух. Бейрут, от ливано-сирийской границы до Дамаска езды минут сорок. Ливанские пограничники вопросов не задавали. У вас есть сирийская виза или нет? Зачем вы туда едете? Не было ничего такого. Не сириец? Не ливанец? А может просто въездной штамп в Ливию был вчерашним днем? «Просто и быстро», видимо, было их слоганом. Получил еще один штампик — до свидания. Полукилометровая нейтральная полоса, и впереди уже замаячил сирийский пункт пропуска. Вот тут начались вопросы: кто, кем работаешь, куда и так далее… Здесь и людей уже было больше. Четыре печати, наконец вернули паспорт. Welcome to Sirya. Заселение в отеле — да здравствует Louvre Hotels Group, мы рады вас видеть, хотите запланировать экскурсии? Скинутая ближе к ночи точка локации — это где вообще, тут же одна пустыня. Растянутая улыбка, больше походившая на хищную ухмылку. Татуировка на шее. Будут проблемы. Вывоз осуществляется только через Хмеймим, других самолетов нет. Места в Химках на этих бортах стоят довольно дорого. Дорого — это сколько? Тысячи долларов хватит? Несколько тысяч. Зависит от рейса из Сирии в Россию, от его наполняемости. Почему вообще такого рода проблемы? Волков наемник. Не нравится — Москва там, восемь тысяч километров, тащи своего волчонка. Светили желтоватым оттенком две настольные лампы с абажурами на небольших тумбочках с лакированной поверхностью. Разумовский сидел на краю двуспальной кровати с деревянным каркасом, поджав колени к груди. Нервно грыз ногти и бесконечно листал ленту во «Vmeste». Бессмысленные картинки, яркие видео, чужие жизни, мелькающие перед глазами. Отвлекало, но не приносило облегчения. Наоборот, усиливало ощущение оторванности от реальности, в которой он застрял. Переключился на новости. В Сирии правительственные войска продолжают теснить протурецкие формирования в провинции Идлиб. За атакой ВКС России последовали удары по позициям боевиков со стороны Сирийской арабской армии. Разумовский мотнул головой, отложил телефон. Вполне вероятно, что Волкова без его же спроса сделали мертвым в глазах официальных структур. В списках Минобороны могли удалить с пометкой «погиб при исполнении», «пропал без вести» или любым другим стандартным обозначением, не вызывающим подозрений. Дальше — больше. Его отсутствие, по логике вещей, не вызывало вопросов — погиб на службе, значит, не вернется. Олег выпадал из всех официальных баз данных и списков, становясь своего рода цифровым призраком, исчезнувшим с радаров государственной системы. Очень удобно для наемников, да, Волче? Мог бы и сказать, я бы не обиделся — только знал ли об этом сам Олег? Вадим пообещал, что уже завтра утром Сергей увидит Волкова. Билеты… Да, хорошо, но на практике… Рейсы разные, да и прилетали не понять как. Проблем навалом. И действительно, проблем было много. Слишком много переменных, которые могли пойти не так. Вадим будто отчитал список. Ты ж понимаешь, что это не туристическая поездка? Нужно, как минимум, убедиться, что он вообще на ногах держится. А там уже будем думать про документы. Разумовский сглотнул. Изможденное, исхудавшее лицо, болезненный взгляд, тусклые глаза, не выражающие ничего, кроме усталости. И если уж там, на фотографиях, Волков выглядел так, то как он выглядит в реальности? Представил, как Олега, совсем измученного и больного, выносят из самолета, и его встречает пустой гроб. Прекрасно, Сереж. Вот мы и снова встретились. Миллиардер всея Санкт-Петербурга и никому ненужный исхудавший Волк. Прекрасный тандем, лучше не придумаешь! Разумовский сжал в руках простыни, комкая их, пытаясь выжать из ткани хоть каплю облегчения. Не будет его тебе никогда — не заслужил. Только нарастающее чувство вины, давящее тяжелым грузом. Сергей перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. В глазах начало щипать. Вот чего тебе не хватало? Просрал ты все, Сереж, потерял свое счастье. Виноват. Виноват, что Олег оказался в этом аду. Виноват в том, что теперь, вероятно, встретишь его совершенно сломленным человеком. Разумовский прекрасно помнил все, как было. Все эти нелепые претензии, обиды. А Олег был его счастьем. Тем самым, которое он так долго искал, а когда, наконец, нашел, не смог оценить. Разумовский перевернулся на спину, глядя в светло-серый потолок и пытаясь унять дрожь в теле. Нужно было отвлечься, переключить внимание на что-то другое, хоть на какое-то время. Нужно лечь спать. Спит ли сейчас Волков? Или его снова избивают? Он же так плохо выглядит на фотографиях, а сейчас, наверное, совсем изможден. А если он не может уснуть, мучаясь от боли? Он ест вообще? Чем его там кормят? Или его вовсе не кормят? Что если он не выдержит? Его же пытают. Он ведь упрямый, наверняка не поддается. А вдруг он сейчас кричит от боли? Сергей провалился в беспокойный сон. Солнечные очки скрывали внутреннее напряжение. Солнце палило сквозь стекло, нагревая салон автомобиля, но Разумовскому было скорее холодно, чем жарко. Вадим сказал «свои». Как можно было доверять кому-то, кого видишь в первый раз, да еще и в такой ситуации? Один из мужчин был лысым, с грубыми чертами лица. Второй — с каштановыми волосами — был немного моложе, но взгляд был не менее цепким и настороженным. Они переглядывались между собой, тихо переговариваясь на арабском. Сергей не понимал ни слова, и раздражение накатывало волнами. Он пытался не обращать внимания, но это было просто невозможно, особенно когда то и дело чувствуешь на себе взгляды. Разумовский украдкой посмотрел на их руки, пытаясь угадать, есть ли у них оружие. Одежда ничего не выдавала, но он не мог отделаться от чувства, что они вооружены и опасны. В голове крутились разные варианты. А если Вадим его обманывает? Если они, в конце концов, увезут его в пустыню и убьют там? В таком случае он не увидит Олега. Сергей поправил солнечные очки еще раз, стараясь скрыть волнение за безразличным выражением лица. Руки невольно сжали дужки, будто это могло защитить. — Да не волнуйся ты так, — произнес лысый на русском, голос низкий и хриплый, будто простудился. Разумовский, опешивший от неожиданности, уставился на него. — Ты… ты знаешь русский? — пролепетал он. Салон заполнился смехом. Тот, что был помоложе, повернулся к Сергею, на лице промелькнула легкая улыбка. — А че, на русских уже не тянем? — без малейшего акцента. Парень откинулся на спинку сиденья. — Да не парься ты так, сейчас приедут. Только я тебя прошу, не высовывайся. Сиди тихо. — Вы знакомы с Олегом? Тот, который был за рулем, улыбнулся, но на этот раз среди жестких черт промелькнуло что-то странное, какое-то непонятное сочувствие. — Буквально перед пленом судьба свела. Разумовский сидел, сжавшись в комок, чувствуя, как любопытство и тревога разрывают изнутри. Он многое хотел узнать. Например, как именно они познакомились с Олегом, при каких обстоятельствах, что они пережили вместе. Хотел узнать все мельчайшие подробности, чтобы хоть немного понять, что происходило с Волковым до плена. Разумовский прикусил язык. Тишина в машине стала невыносимой. Сергей начал нервно перебирать пальцами волосы. Все тот же за рулем, заметив это, усмехнулся и сказал не вертеться. Разумовский опустил руки на колени. — Долго еще ждать? — А ты нетерпеливый, я смотрю. Нет, не долго. Они уже должны быть на подходе. Сергей снова замолчал. Посмотрел в окно, выискивая хоть что-то, что могло бы пролить свет на происходящее, но все, что он видел — пыльная дорога и бескрайнее море песка. Через мучительных десять минут послышался звук приближающегося мотора. Из-за поворота показался старый потрепанный внедорожник. И в следующий момент из машины, словно мешок с картошкой, вытолкнули человека. Разумовский не сразу понял, что произошло. Мужчина выглядел изможденным. Он стоял, шатаясь, не в силах удержать равновесие. Затем вылез Вадим. Вскинув автомат, обвел взглядом всех присутствующих, словно проверяя, нет ли лишних глаз. Задержался на их машине. Сергей дернулся. Схватился за ручку дверцы, дернул раз, другой, третий. — Выпустите меня! Парень, что помладше, перекинулся на заднее сиденье. — Блять, не шуми! — Я хочу увидеть его! — крикнул Разумовский, не обращая внимания на направленный на него пистолет. — Заткнись, я сказал! Сергей замер, чувствуя, как к виску прижимается холодный металл. — Вот так, молодец. Взгляд заметался по сторонам, но Олега уже не было. В горле застрял комок, Разумовский не смог произнести ни слова. Увидел Вадима, который, сжимая в руке автомат, направлялся к их машине. — Сейчас мы уходим, — сказал парень, опустив пистолет. — Вадим отвозит тебя до границы. Там сам. Не делай глупостей, если Олег тебе так дорог. — Но… — начал Сергей, но лысый перебил его резким движением руки. — Хватит. Вадим тебе все объяснит. Вадим подошел к машине и открыл переднюю дверцу. — На выход. У нас мало времени, — кивнул своим, и те, не говоря ни слова, выпрыгнули. Вадим устроился за рулем. — Зачем я здесь? — срывающимся на шепот голосом спросил Разумовский. — Зачем вы меня привезли сюда? Вадим немного помолчал, обдумывая ответ. — Слушай, вот ты бы поверил мне, если б не увидел его? Ускользающий смысл. Сергей снова замолчал, понимая, что Вадим прав. — Как он? — Хреново, — ответил Вадим, не смягчая тона. — Ему бы по прилете в больнице отлежаться. Вадим не стал ждать, пока Разумовский ответит, повернул ключ зажигания, и мотор машины зарычал. Они тронулись с места, оставляя за собой пыльную дорогу. Горячий воздух, дрожащий над горизонтом. Бескрайние просторы выжженной земли. Песчаные барханы, переливающиеся золотом в лучах палящего солнца. Редкие оазисы, прохладные тени. Каменистые холмы, устремленные ввысь. Небо, безоблачное, пронзительно синее, сливалось с горизонтом. Жаркий ветер поднимал пыль столбом. Одинокие кустарники, упорно борющиеся за жизнь. Непоколебимая красота, скрывающая в себе тайны и боль. Петляющая дорога вела все дальше от Хмеймима. Вадим молчал, сосредоточенно ведя машину, и только иногда бросал короткие взгляды на Сергея, сидящего на заднем сиденье. За окном мелькали однообразные пейзажи. Но чем дальше ехали, тем чаще стали попадаться на глаза признаки былой цивилизации, напоминавшие о том, что здесь когда-то кипела жизнь. Разумовский, напряженно вглядываясь вдаль, видел лишь очертания бывших зданий. Вадим нарушил молчание. — Хомс проезжаем, — коротко сказал он. Они действительно приближались к печально известному городу. Столица революции. Дорога, по которой ехали, была относительно целой, но по обе стороны от нее виднелись разрушенные дома, искореженные металлические конструкции, следы от пожаров. — Красивый был город. Разумовский потер запястье и посмотрел на Вадима. Пейзаж за окном оставался таким же унылым, как и прежде. — Вы здесь с Олегом были? — Были. — Как вы познакомились? Вадим вздохнул. — Так получилось. Сергей не стал наставить. Спустя час, когда за окном однообразный пейзаж сменился на бесконечные огни небольших поселений, Вадим начал давать указания. Забудь все, что ты знал о нем раньше. Аэропорт, документы — не ищи в списках Олега Волкова, его там не будет. Привыкай, у него теперь новая жизнь. И лучше не встречай его, ты же не хочешь, чтобы из-за твоего появления в аэропорту вас на всех каналах показывали? Сам понимаешь, что так будет безопаснее, и ему, и тебе. Пойми правильно, вход — рубль, выход — два. Палочку нарисовать нашим правоохранительным органам — всегда большая радость. — Можно я только одно спрошу? — тихо проговорил Разумовский. — Ну. Сергей сделал глубокий вдох, — Он вообще помнит меня? Вадим ухмыльнулся. В душе зашевелился смутный страх. — Конечно, помнит. Просто… — продолжил Вадим, — сделай так, чтоб он не сдох в России, лады? — оттенок то ли усталости, то ли отчаяния. У пограничного поста стояли несколько автомобилей. Солдаты с автоматами наперевес, вяло переговариваясь, патрулировали территорию, изредка бросая взгляды на проезжающих. Солнце освещало серые бетонные плиты и колючую проволоку. Надеемся, вам понравилось в Ливане, приезжайте еще. Разумовский вышел из самолета, надел неизменные солнечные очки. Лучшая маскировка, пробормотал себе под нос, с легкой усмешкой трогая оправу. Перелет из Бейрута в Москву. Перелет из Москвы в Санкт-Петербург. Добрый день, Сергей Викторович. Нынешний Марк Беглов действовал с предельной осторожностью и явно стремился не оставлять за собой ни малейшего электронного отпечатка, тщательно заметая следы своего пребывания. Однако кто, если не Сергей Разумовский? В нескольких местах обнаружились зацепки, песчинки, застрявшие в складках ковра с замысловатыми узорами в восточном стиле. Цифровой след был не единственным хвостом, который тянулся за Бегловым. Более весомая нить вела к Ливану — был у вас, понравилось. Собираюсь ли еще? Нет, спасибо, хватило. Так хватило, что закрываю глаза и под веками — обрушенные здания. А видели мечеть Мухаммада Аль-Амина? Да, я как раз остановился в городе колодцев. Выяснилось наличие ливанских документов, идентифицирующих человека, внешне очень похожего на одного мертвеца. На фотографии в паспорте, пусть и не высокого качества, явно прослеживались черты знакомого лица. Только вот ливанское посольство в Москве категорически отрицало факт выдачи визы и разрешения на въезд в Россию этому гражданину. Интересно, почему же? Личный водитель Разумовского, мужчина средних лет с аккуратной стрижкой и сосредоточенным выражением лица, терпеливо придерживал черную дверцу. Сергей, наконец выбравшись из комфортного салона, распрямился и глубоко вдохнул прохладный воздух. Окинул взглядом пятиэтажное здание, тусклые окна, узкие балконы с развевающимся на ветру бельем. Сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз видел подобные строения? Он задумчиво покачал головой, вспоминая, что в Москве тоже имелась похожая квартирка. У Олега вот такая однушка была в Питере. Взгляд скользнул по потрескавшемуся асфальту, по неухоженному палисаднику перед подъездом, заросшему пожухлой травой и опавшими листьями. Кухня была маленькой. Все было на своих местах. Потрескавшийся линолеум, висящая над плитой криво — ну как так можно было прибить, Сереж, меня ж десять минут не было — полка со специями, пожелтевшая от времени клеенка на деревянном столе. Разумовский с легкой дрожью в руках наполнил водой из-под исправно работающего крана потрепанный чайник, поставил на плиту. Забытым движением повернул ручку газовой плиты, в тишине кухни раздался щелчок, за которым последовало шипение голубого пламени. Сергей уставился на пляшущие язычки огня, наблюдая за тем, как они постепенно согревают металлическое дно чайника. Тихий, едва уловимый скрип. Звук был настолько тихим, что, казалось, он мог и послышаться. Разумовский резко застыл на месте, превратился в каменную статую, пальцы вцепились в деревянный край стола. Какие красивые мелкие узоры. Скрупулезно начал считать пересечения линий, — нет, нет тихих шагов — выстраивая в уме их геометрическую структуру. Внимание привлекло пятно, застывший след чая, темный и размытый. И как оно еще не иссохло? Взгляд переместился дальше, к краю стола, где притаились мелкие крошки. Сергей наклонился, — он уже тут, да? — присматриваясь и не отпуская рук. Нет, не крошки хлеба, не сахар, какие-то мелкие частицы, напоминающие пыль. — Серый? Разумовский не повернулся, продолжая вглядываться в потрескавшуюся клеенку, пальцы вцепились в стол с удвоенной силой, костяшки побелели под напряжением. Мысленно застонал. Да он же сейчас перевернет этот стол и упадет на пол вместе с ним! Почему у Олега сиплый голос? Почему он говорит шепотом? В горле пересохло, попытался вдохнуть, но воздух застрял где-то на полпути. Что ему сказать? Что сделать? Как реагировать? Снова раздался голос, на этот раз более мягкий и ласковый. — Сереж. Вот он сейчас повернется, зажмурится, и все как семь лет назад — Олег поймает его в свои теплые объятия, прижмет к себе, накроет спину ладонями и будет шептать, шептать, шептать до одурения ласковое «Сереж». Вот он сейчас откроет глаза, и все будет как прежде, и все у них будет хорошо, хорошо, хорошо. — Все хорошо? Разумовский резко открыл глаза, но так и не повернулся. Господи, как же он истосковался по этому «хорошо», что хотелось выть. — Нет. Он испугался собственного хриплого и дрожащего голоса. Волков стоял в дверном проеме, силуэт вырисовывался в тусклом свете коридора. Смуглое лицо осунулось, скулы заострились, на левом виске теперь отчетливо виднелся ожог. Не было той черной бороды, — паспорт бы иначе проверяли через каждый пять метров — волосы стали короче. Глаза потускнели. Карие, они смотрели на Разумовского, словно прося о помощи, о спасении, и в то же время в них был какой-то отголосок былой нежности. Сережа сжал губы, но предательская влага сделала взгляд туманным. Он опустил голову, рыжие пряди упали на лицо. — Я… — Почему шепотом? Олег не отвечал, и это молчание, тягостное и вязкое, словно липкая паутина, окутало всю кухню. Разумовский поднял голову. — Олег, почему ты говоришь шепотом? Волков все еще стоял в дверном проеме, молча смотрел в голубые глаза. Провел рукой по горлу. После долгой, мучительной паузы, произнес бы все так же, тихо и надломленно. Сережа моргнул два раза. — Поехали отсюда. Их «хорошо» осталось где-то там, в прошлом, за семью годами боли и страдания.

***

Две недели, с тех пор как Волкова вытащили из сирийского плена, тянулись бесконечной вереницей монотонных дней, где единственным постоянством была витаминная капельница, методично и бесстрастно капающая раствор в вену. Возможно, не единственным. Разумовский несколько дней уговаривал Олега обратиться к врачам, но тот упрямо отнекивался, твердя, что все пройдет само, ему просто нужно отдохнуть. Состояние не улучшалось. Волков кашлял так, что чуть легкие не выплевывал, и уже через неделю сдался, не выдержав постоянные взгляды в свою сторону. Разумовский еле спас его, вытащив из этой гребаной Сирии. А теперь этот придурок хочет, чтобы он ушел куда подальше? Чтобы он бросил его здесь, в этой больнице, и вернулся к своей обычной жизни? Нет уж, Волче. Никуда я не уйду. Я буду здесь, рядом с тобой, пока ты не выздоровеешь, пока не улыбнешься мне, как раньше. На все робкие попытки врачей, медсестер и самого Волкова отправиться домой Сергей отвечал отказом. Зачем? Зачем уходить куда-то, если его жизнь здесь? Зачем уходить, если его вновь появившийся смысл лежит прямо тут, на больничной койке. Существование остановилось и сосредоточилось в белых четырех стенах, в смуглом лице Волкова и в тихом дыхании. Иногда Разумовский незаметно брал за руку спящего Олега, осторожно и нежно сжимая мозолистые пальцы, надеясь, что прикосновение поможет Волкову набраться сил и быстрее выздороветь. Под подушечками ощущалось слабое биение пульса, и на душе становилось немного легче. Разумовскому пришлось приложить немало усилий, и, что греха таить, немало денег, чтобы сохранить личность Олега — или, как его сейчас знал этот мир, Марка Беглова — в тайне. Малейшая утечка информации могла привести к катастрофическим последствиям, превратив их с Волковом жизнь в бесконечную гонку от журналистов, охотников за сенсациями и, возможно, даже от тех, кто когда-то держал Олега в плену. Финансовые возможности, заработанные годами напряженной работы, сейчас служили надежным щитом, способным сберечь от любопытных глаз и нежелательного внимания. Сергей без колебаний оплачивал «дополнительные услуги» врачей и персонала больницы, обеспечивая их молчание и конфиденциальность. В конечном итоге, он платил за безопасность Волкова, за их будущее и возможность вновь обрести покой. Что будет, если Олег не захочет этот покой, Разумовский предпочитал не думать. Стоит только одному нерадивому медицинскому работнику выложить в сеть фотографию живого Волкова, как уже через несколько минут интернет взорвется от сенсационных новостей. Старая тайна, вырвавшаяся из пыльного сундука. Тогда уж точно не избежать грязных заголовков, спекуляций и назойливых расспросов. Новая экзотическая зверушка в наманикюренных пальчиках. Началось все с интереса, повисшего в воздухе. Сережа не раз прокручивал в голове сцену прибытия Олега и не мог отделаться от мысли, что тогда в аэропорту все взгляды — он уверен — были прикованы к этому странному человеку в военной форме, грязной и изношенной. Волков же тогда еще с бородой был, как у какого-то террориста. Разумовский прикрыл рот ладонью, сдерживая смешок, и посмотрел на гладкое, ухоженное лицо Олега, лежащего сейчас на больничной койке. Теперь он выглядел совершенно иначе. Не было той спутанной грязной бороды, которая делала его похожим на какого-то фанатика, и теперь был отчетливо виден ожог на левом виске, неровное пятно на загоревшей коже. Сережа нагнулся и внимательно всмотрелся в лицо спящего Волкова. Тихо вздохнул и проследил за линией, которая тянулась от виска к уху. Взгляд упал на шрам, уродовавший ту же левую сторону лица. Рубец тянулся вдоль щеки, извиваясь по подбородку. Разумовский нахмурился, пытаясь понять, как Олег получил этот шрам. Сережа потянулся пальцами и почти коснулся загрубевшей кожи, но в последний момент лишь сжал губы в тонкую линию и отвернулся, отдернув руку от смуглого лица. Психогенная афония, как объяснили врачи. Расклад, по сути, был хорошим — болезнь поддавалась лечению. Но что-то было не так. Проблема заключалась в том, что Разумовский знал, что именно скрывалось за этим что-то. Каждый раз, когда в палате звучал с телевизора репортаж о Сирии, в груди что-то сжималось. Сергей, наверное, не имел права знать подробностей. Каково это — каждую ночь просыпаться от звуков бомбежек и криков? Как умирали люди, которых Волков знал, и как ему приходилось смотреть на все это без сил помочь? Как можно жить с этим? От размышлений отвлек тихий вздох и последующий приглушенный кашель. Скрипнула койка, Олег приподнялся на локтях. Разумовский хотел было помочь Волкову, но остановился, наткнулся на невидимую стену с направленным на него тяжелым взглядом. — Опять ночевал тут? Не было смысла спрашивать, Олег прекрасно слышал, как ворочался Сережа ночью на рядом стоящей кровати. Разумовский отвел взгляд. Врать Волкову не мог, но и правду говорить не хотел. Она перекатывалась на кончике языка обвинением, упреком. — Сереж, — тихо, — оставь это. Разумовский знал, о чем говорил Олег. О видео, которое наверняка сейчас кто-то пересылал. О невозможном, но очевидном факте, что Волков жив. Об одержимости Сережи вытащить Олега из сирийской дыры, а теперь помочь. — Что это? Послышался напряженный вздох. Волков поправил подушку, стараясь принять более удобное положение. Боль в боку заставила замереть на незаметные секунды. Разумовский опустился на край койки. — Я не прошу тебя, но… — прошептал он, глядя Олегу в глаза. Волков молчал. В карих глазах плескалась боль, усталость и… страх. Страх за себя? За Сережу? Разумовский придвинулся к Волкову и несмотря на предостерегающий взгляд положил руку на чужое плечо. Дрогнули мышцы. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая тихим кашлем Олега. Волков не ответил. Он всегда был таким — упрямым, готовым взять всю боль на себя. Нужно просто подобрать правильные действия, слова. Или ждать. Разумовский ждать умел. Сергей поднялся. Движение отозвалось легким покачиванием штор у распахнутого окна. Разумовский поежился — в больнице всегда было зябко, особенно по вечерам. Каково было Олегу чувствовать промозглый родной город после палящего солнца? Сергей оглядел Волкова. Тот оставался неподвижным, будто врос в больничный матрас. Лицо было обращено к окну, к бушующей за стеклом жизни. — Тебя скоро выпишут. Сквозняк яростнее затрепетал гардинами. За окном начинал завывать ветер, вторя внутреннему смятению. Волков, не поворачиваясь, издал слабый, хриплый звук, больше похожий на очередной сдавленный кашель. — Я понимаю, тебе сейчас тяжело, — начал Сережа осторожно. — Но… — Ты не понимаешь, — выдавил Олег, выделив каждое слово отчетливым молчанием. Разумовский сделал глубокий вдох, стараясь унять нарастающую тревогу. — Я не собираюсь узнавать у тебя всех подробностей, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Пойми, ни тебе, ни мне от этого лучше не станет. Но если ты захочешь рассказать, не знаю, выговориться, я всегда рядом. Не забывай об этом, хорошо? По окну застучали первые капли дождя. Мелкие, назойливые, барабанили по стеклу. — А где было это «рядом», когда ты сказал мне проваливать, а? — резко бросил Волков. — Я не хотел, не хотел я, господи, Олег, как ты не поймешь, — пробормотал Сережа, чувствуя, как к горлу подступает комок. — А как я должен был понять, если… — Волков взмахнул замотанной бинтом на сгибе локтя рукой — капельницы больше не было. — Даже когда я находил ебаную точку, где ловила связь, и звонил тебе, что я слышал в ответ? Напомнить? Разумовский воткнул ногти во внутреннюю сторону ладони. Звонки. Нечеткие, прерывающиеся, они казались ему галлюцинациями. Сначала не верил, думал, что разум породил ошибку. Потом, когда реальность стала очевидной, его охватил страх. Страх за Олега, за себя, страх за то, что рухнула жизнь двоих молодых людей. — Ты говорил, «опять ты». Сереж, блять, ты говорил со мной так, будто терпеть меня не мог. Какие слова могли бы оправить предательство? Какие слова могли бы вернуть утраченное доверие? Волков провел рукой по лицу. Разумовский поначалу плевался грубостью. Оправданием ему служило расставание — простились они не на самой позитивной ноте. И только спустя несколько месяцев после отъезда Олега их разговоры действительно наладились. Дождь усиливался. Капли хлестали по окну, пытаясь пробить брешь в стеклянной стене, разделяющей их. — Я боялся потерять тебя, — наконец прошептал Сережа. — Боялся, что ты забудешь меня. Я знаю, что не заслуживаю твоего прощения, — тихо сказал он. — Но я надеюсь, что однажды ты сможешь понять, что я… — Не надо. Волков знал продолжение, целенаправленно перебил Сережу, не хотел слышать признаний и раскаяний. Наслушался. Можешь и дальше врать себе, но перестань лгать хотя бы ему. Разве не твоим последним желанием было увидеть холодный оазис под согревающими лучами солнца? Дождь разошелся не на шутку, превратившись в яростный ливень, хлещущий по стеклам больничной палаты. Разумовский ждал приговора. Знал, что от ответа Олега зависит будущее. Будущее с Олегом. Или без него. Их будущее, черт возьми. — Я подумаю. Ложь — утверждение, не соответствующее истине, высказанное в таком виде сознательно — и этим отличающееся от заблуждения. Не стоило Сереже лгать, не стоило вводить единственного дорогого человека в заблуждение. — Но я все равно вернусь в однушку… — Волков внезапно заглянул в голубые глаза, и в этом взгляде Разумовский увидел искру, что-то, напоминающее его Олега. — Заберу пару вещей, хоть пыль сдую. А потом можешь дальше терпеть меня в своем лакшери небоскребе, — и улыбнулся. Улыбнулся. Слабо, неуверенно, но эта улыбка, словно солнце, прорвавшееся сквозь тучи, осветила все вокруг. Сережа не сразу понял смысл сказанного. Замер, смотрел, как олень в свете фар, на приподнявшиеся кончики потрескавшихся губ. А когда наконец до него дошло, что произнес Волков, что это было согласие, приглашение, шутливое, робкое, но все же согласие, он схватил подушку со своей койки — иногда все-таки позволял себе урвать пару часов сна, устроившись на неудобной постели возле Олега, прежде чем снова проснуться — и кинул в сторону Волкова. — Эй! — рассмеялся Олег, увернувшись от подушки. — Лежачего не бьют. И этот смех, пусть пока еще слабый, хриплый, но настоящий, заставил сердце Сережи вновь забиться. Не было в Олеге грубости, не было той злобы, которую ожидал Разумовский. Это был все тот же Олег, его Олег, да, немного помятый жизнью, потрепанный войной, но даже сейчас Сережа улавливал сочившуюся в словах нежность. Ту нежность, которой ему так не хватало. Он подошел к койке Волкова. Взял его руку, осторожно, боясь, что тот отдернет ее. На этот раз теплые пальцы слегка сжали ладонь Разумовского. — Я поеду с тобой, — тихо сказал Сережа. — Помогу собрать вещи. Вместе сдуем пыль. Олег ничего не ответил, лишь слегка кивнул. — Знаешь, — так же тихо произнес Разумовский, помолчав немного. — Я скучал. Ливень постепенно стихал, переходя в тихий, умиротворяющий шепот. — Я тоже. Я тоже, Сереж.