Сказки забытого города

      Синий-синий. Он такой глубокий, пробирающий до самых поджилок, заползающий под кожу мягким туманом. Льдистый и острый, как грани битого графина из горного хрусталя. Под ребрами плачут чайки, в гортани плещется скат, бьет электричеством прямо в желудок. Синий, он такой синий. По пальцам бежит песок — тяжёлый и мокрый. Хочется протянуть руку и возвести башенку-сталагмит, как когда-то в детстве учила мама. В волосах поют цикады, нескончаемым треском ввинчиваются в уши, тонкими коготками раскраивают череп по лямбдовидному шву и почему-то ругаются по-арабски. Странно. Откуда цикадам знать арабский?       — Почему ты плачешь? — ей интересно, правда интересно. Она шла с этой мыслью всю дорогу, но по-настоящему спросить получилось только сейчас. Сама себе не ответишь, правда? Он действительно плачет. Наверное. Ей почему-то не видно, мешает пальмовый лист, упавший на глаза. Хочется одновременно убрать его и не трогать. Пусть его.       — Люди всегда плачут, когда им грустно, — его голос слегка хрипит, но по тону становится понятно, он улыбается. Она удивлённо качает головой.       — А почему им бывает грустно? Это же неприятно. Лучше, когда весело, правда?       В секундной тишине слышен далёкий рокот прибоя. На мгновение ей кажется, он не ответит.       — Правда, — смеётся он, и сердце весело щебечет заблудившимся воробьём. Она хохочет вместе с ним, запрокинув лицо назад, ловит лбом горячий солёный ветер.       — Тебе грустно? Пойдёшь со мной, хочешь? Будет весело! — выспрашивает она, беззаботно кружась среди тёплых брызг. Душа поёт, хочется обнять весь мир, крепко-крепко, и ни за что не отпускать. — Смотри, как хорошо! Тут свобода. Тебе не придётся плакать! Хочешь?       — Хочу, — сипло отвечает он, и голос его тонет в торжествующем свисте летнего бриза, — Но не пойду.       — Почему? Ты же хочешь, — она останавливается в недоумении, растерянно теребит пальмовый лист на лице, повторяет удивлённо и немного обиженно: — Почему?       — Мне пока рано, — слова падают тяжёлыми железными блоками, жгут раскалёнными угольками, выскочившими из камина, — Подожди меня ещё немного, родная. Совсем чуть-чуть.       — Хорошо, — она беззаботно улыбается, и с её губ вспархивает молодая капустница, — Только поторопись. Мне столько всего хочется тебе рассказать! Кстати, а почему ты такой синий? Ты ведь синий, да? И всё вокруг тоже синее? Это так смешно.       Она опять кружится, и надоедливый пальмовый лист наконец-то уносится прочь. Ей в глаза светит солнце, неспешно плывущее где-то там, в бескрайней небесной лазури. Губ касаются волны, ласково лижущие щёки и шею. Замолкают под рёбрами чайки, цикады в волосах уходят пить настоящий английский чай, а старый скат в горле свернулся клубком, попросив предварительно не будить до ужина. Она смотрит на него вдруг неожиданно серьёзно, улыбается ему, совершенно горько-красному, каким-то особенным образом мудро и нежно. Он действительно плачет, каждый раз, как она ни придёт. Он упрямый, сильный, острый. Ничего. Она подождёт. И придёт снова. Может быть, в следующий раз он всё-таки согласится?