ТёмТёмыч и его семья

      Последний месяц беременности Артёма Серёжа находился в состоянии постоянной паники. Его тревожность усилилась в троекратном размере, он практически не спал ночами, каждый раз вслушиваясь в тихое сопение Артёма. Выжидание родов стало ужасающе выматывающим процессом, и его не останавливали ни уверения друзей и родителей, что надо отоспаться сейчас, ни возмущения самого Гауса.              Сам Артём, к слову говоря, к ожиданию родов относился по большей мере спокойно. Точнее, как… Он искренне пытался, но уже давно выучивший его повадки Серёжа всё чаще замечал мелькавшую тревогу и переживания, которые тот прятал за усмешками и широкой улыбкой. В такие моменты Шевелев пытался всяческим образом отвлекать его: фильмами, сериалами, работой или глупыми каламбурами.              Правда, периодами на Гауса слишком очевидно накатывали апатия и страх, он замыкался в себе и словно вовсе отключался от реальности, не реагировал порой даже на Серёжу. Но в большинстве своём он просто занимался рабочими делами и сновал туда-сюда в постоянной беготне. Серёжа же считал, что таким образом Гаус просто-напросто забивал предродовую тревогу, осознавая, что явить их ребёнка на свет ему предстояло уже в ближайшее время. А предпосылок к скорым родам было немало.       Несколько недель назад в Артёме неожиданно включился сверхактивный человек, что стало полнейшим шоком для всех окружающих. Нет, в работе он и без того был настоящим работягой, но теперь казался каким-то скоростным электровеником. Причём по большей части это казалось почему-то обустройства уюта их офиса и дома.              — Что ты захотел сделать? — присвистнул Стас, когда увидел кучу стоящих банок у двери. — Зачем красить стены в жёлтый?              — Наш кабинет слишком фиолетовый, — безапелляционно заявил Гаус и оглядел офис. — Мне это не нравится.       — Мало ли что тебе не нравится, — фыркнул Шеминов с явным недовольством в голосе. — Ремонт не согласован.              Если бы взглядом Гауса можно было метать молнии, то от Стаса не осталось бы даже кучки пепла.              — Фиолетовый кабинет недостаточно уютный. А я не хочу работать там, где мне некомфортно, тем более, мелкий больно пинается, если что-то для меня идёт не так. К тому же, я плохо буду выполнять свою работу, если я не чувствую себя спокойно. Станислав Владимирович, Вы уверены, что хотите хренового выполнения мною работы?              Последнее предложение было сказано таким строгим тоном, что Шеминов собирался возмутиться на нарушение субординации, но, на удивление, замолк. Видимо, настолько его поразили умоляющие взгляды остальных «Минских» и сложенные в молитвенном жесте руки Лёхи Баштового. Они-то уже давно прознали, что не стоило перечить задумавшему что-то беременному Гаусу. Да и сам же потом постепенно угомонится.              — Чёрт с тобой, но красьте в свободное от работы время, — выпалил Стас и быстро ретировался из кабинета по своим особо важным делам.              Но Серёжа хотел думать, что их начальник просто удрал от обязанности ремонтика: беременный Артём кого угодно доведёт и заставит сделать то, что нужно ему. Шевелев на себе это прекрасно ощутил за эти долгие месяцы.              — В свободное от работы время? А такое существует? — фыркнул Горох. — Если увидите — скажите, я хоть посплю.              — Найдём! — твёрдо заявил Артём. — Знаете, я тут ещё подумал, что нам не хватает сюда каких-нибудь картин смешных. Или плакатов. Или всё вместе.              Серёжа уткнулся в дакимакуру с лицом Гауса и сделал вид, что заплакал.              Он выдержит, он наверняка выдержит…              Надо сказать, что Артём и сам не понимал, что с ним происходило в такие очень уж активные моменты. Особенно когда он неделю спустя смотрел на повешенные преданным Максом плакаты и недоумевал, за каким лешим он вообще хотел так всё украсить. Наученный опытом беременности Сапёра Горох предположил, что у Гауса таким кривым образом включился синдром «гнездования», когда у беременных из-за гормонов неожиданно включалось желание обустроить и улучшить своё жилище.              Что ж, учитывая факт, что они порой двадцать четыре часа в сутки находились в офисе — более чем логично, что гормоны Артёма восприняли офис как свой дом.              Следующей странностью беременного Гауса стала его излишняя ворчливость. Впрочем, выражалась она исключительно в том, что в нём неожиданно включилась ревнивая до всего бестия, сжирающая нервы окружающих. Мало того, что он постоянно заставлял Серёжу садиться исключительно рядом с собой, а на Люду поглядывал слишком уж косо (настолько, что в какой-то момент она кинула в Гауса подушкой и потребовала «забрать эти поезда страдания себе, меня только в покое оставьте»), так ещё и парадоксальным образом распределил всех работников соседних офисов на разряд «свой-чужой» и очень нервно относился, если в их кабинете слишком долго сидел кто-то не из Минских и не Сапёр. Порой у него даже случалось что-то вроде перегруза, потому что он в какой-то момент просто ложился на диван, обнимал дакимакуру и не реагировал вообще ни на кого. Минские придумали свои способы успокоения Гауса в такие моменты: Шевелев присаживался рядом и гладил по спине, Заяц пытался добиться от Артёма информацию, кто его обидел и кого наказать, Горох же просто накрывал того пледом и заказывал кефир. И, конечно, всей дружной братией выпроваживали всех остальных. Но однажды Артём просто уже не выдержал «чужого» присутствия и на возмущения слишком долго сидевшего у них Стаса психанул, кинул в него гитарой и требовал возрождения «Отыдо». В состоянии перманентного ахуя после такого перфоманса пребывали все: и неожиданно притихший ушедший к себе Стас, и все Минские, и даже сам Артём, который быстро пришёл в себя и так некстати провалился в чувство вины.              — Блять, что со мной происходит… — чуть ли не взвыл Гаус и схватился за голову. — Стас меня убьёт.              — Сначала пусть вернёт «Отыдо», — усмехнулся Горох. — Это нормально, Тём, в тебе просто просыпается желание защитить территорию. Я же говорил, это синдром гнездования. У Сапёра было такое, но не в столь сильной форме. Он просто хотел обои дома переклеить.              — Так вы и переклеили, — с какой-то грустью в голосе вспомнил Артём. — Я помню, ты ещё с клеем там накосячил и случайно не в той пропорции развёл… Кстати, Серёж, — он вдруг повернулся к Шевелеву. — Я хочу понюхать обойный клей.              Измученный Шевелев тяжело вздохнул. Ладно, не каирская краска из пикапа — и слава Богу.              Обойный клей был найден в том же строительном магазине, что и краска пару месяцев назад, разведён в нужных пропорциях и всучен грустному Артёму для занюхивания и успокоения. Глядевший на эту картину из коридора Стас лишь тяжело вздохнул и перекрестил Шевелева, буркнув что-то себе под нос. Как потом передала проходившая мимо Даша Мартыненко, он ляпнул что-то вроде «я ещё неплохо отделался, а Шевелеву с ним жить».              Серёжа мысленно пожелал Шеминову залететь от кого-нибудь и на себе испробовать все нюансы беременности. А то почему всё Дарина да Дарина.              «Отыдо», кстати, действительно возродили незадолго до родов Артёма: каким-то непостижимым образом Шеминов договорился на ряд новых выпусков, однако проект требовалось несколько упростить и видоизменить. Это, конечно, немного расстроило, но сама возможность работать над любимым проектом воодушевила — и их, и поклонников.       Но стабильно идущая беременность неожиданно удивила Артёма и довела Серёжу чуть ли не до инфаркта, когда он возвращался в офис со съёмок интеграции с Вашем. Поначалу его на самом входе подловил Андрей Андреев с какими-то правками, спустя время его начала доставать вопросами Катя Вяликова, взявшаяся буквально из ниоткуда. Подозревать нехорошее Шевелев стал, когда Стас утащил его к себе в кабинет и начал расспрашивать о будущих проектах и возрождении «Отыдо», а на желание позвать остальных «Минских» отшучивался. Но когда на попытку набрать Артёму Стас вскинулся и крикнул: «Только не надо ему звонить!», Шевелев мигом сложил два и два и кинулся в их офис.              Там и увидел лежащего на диване неестественно-бледного мужа с мокрым полотенцем на голове и суетящихся возле него Сапёра, Дашу Мартыненко и Макса. Сердце мигом рухнуло оземь.               — Артём? Что с тобой? «Скорую» вызвали?              Неопределённый взмах рукой от Гауса дал понять: ситуация нехорошая. Совсем нехорошая.              — Не трогай его, с ним всё в порядке, просто он отыгрывает роль царя капибар, а мы — его подданные, — выдал Заяц в попытке убеждения нормальности происходящего. Гений мысли, не иначе.              Вот тут-то Шевелев очень сильно пожалел, что не прибил Макса ещё в тот раз, когда он устроил тотализатор на имя их сына. Но смех Артёма в ответ на эти слова друга немного успокоил тревожного Серёжу: ладно, раз есть силы хохотать, значит, всё не так плохо.              — Артём?              — Да всё… вроде нормально, — немного тревожным произнёс Артём. — Просто у меня что-то низ живота прихватило.              — И ты чуть сознание не потерял, — добавила Даша, сложив руки на груди. — Ты давай, договаривай.              Блядство.              Мало того, что они столько времени скрывали от него самочувствие Артёма, ещё и он не договаривал! Ну ничего, как родит — Шевелев на нём за всё отыграется.              — Скорее, просто немного испугался и потерял координацию, — выдохнул Гаус и умоляюще посмотрел на Серёжу. — Слушай, наклонись, а.              Взволнованный Шевелев послушно выполнил просьбу.              — Пожалуйста, прогони их всех, они меня замучили своей заботой. Прошу. Сам останься, а их прогоняй.              — Ты же понимаешь, что ты просишь остаться наедине с психопатом нахуй? — заявил Шевелев с усмешкой, маскируя за ней подступающую панику.              Мягкая улыбка от Артёма растопила сердце.              — Ну какой из тебя психопат? Ты очаровашка, хоть и вредная до пизды. И твоя забота мне нравится, а вот их я уже не выдерживаю… Блять, да спаси ты меня! — вдруг неожиданно Гаус схватил его за руку и так умоляюще посмотрел, что у Шевелева не осталось иного выхода, кроме как выгнать всех заботливых страждущих. Даже Макса, который пытался успокоить уже самого Серёжу.              — Да ты сам тоже не психуй. Мы просто подумали, что он рожать начал, заволновались. А потом Артём понял, что сейчас ему отправляться на роды некогда, неудобно, завтра съёмки, и он как морская свинка решил силой мысли отложить роды, — пошутил Макс и получил пылающий взгляд от Шевелева.              — Я тебя прибью сейчас, — процедил Серёжа и отвлёкся от кары только лишь потому, что Гаус начал вставать. — Так, Тём, а ну-ка лежи!..              — Да Серёж, я в норме! Ну, почти!..              Проблем с беременностью в дальнейшем на приёме обнаружено не было, врач успокоила будущих родителей тем, что на последних сроках неожиданная боль одинарного характера входила в норму. Но после приёма стало ещё более ясно, что их ребёнок родится уже скоро, и Серёжу сковало страхом. Постоянное ожидание без чёткого срока выматывало… Но ему приходилось держать себя в руках — хотя бы ради хмурого Артёма, который после этого посещения врача закрылся и целый вечер отказывался даже от еды, чем тревожил ещё больше. Зато утром, как ни в чём не бывало, поскакал на съёмки «Тейбл Тайма» в снятый дом в каком-то, блин, фактически лесу.              — Артём, да и без тебя мы всё проконтролируем, давай ты лучше в офисе посидишь? — просил Серёжа. — Вдруг снова что схватит?              — Господи, я просто беременный, я не умираю! — возмутился Гаус и открыл дверь автомобиля. — Успокойся. Такое ощущение, что это тебе рожать, а не мне.              — Да ты ведь тоже волнуешься, — вздохнул Шевелев и подошёл к нему вплотную. — Мне-то не ври.              Артём закатил глаза.              — Конечно, блять, волнуюсь. И пытаюсь об этом не думать. Если я один останусь в офисе, я с ума сойду от скуки. Оно тебе надо? Мне — нет. Тем более, это проект, над которым я работал, и я хочу всё проконтролировать и кайфануть от съёмок. Серый, прекрати меня вечно оберегать! Я в порядке!              — Да я могу…              «Вообще нахуй к тебе не подходить», — чуть было не ляпнул Шевелев, но сдержался каким-то немыслимым чудом. В конце концов, он знал, с кем связывал свою жизнь, и предполагал, что этого грёбаного трудоголика даже на роды придётся буквально выпинывать с работы. А сейчас Артём просто пытался делами забить тревогу из-за грядущих родов, и если ему это делало легче — Серёже нужно было с этим смириться. Хоть и совсем не хотел.              — Можешь что? — острым взглядом Гауса можно было резать.              Шевелев тяжело выдохнул и потёр лицо ладонями.              — Всё могу. Ладно, поехали. Но прошу тебя: если тебе хоть в чём-то станет плохо — ты скажешь. Сразу. Пожалуйста. Я так часто тебя о чём-то прошу?              Видимо, эти слова всё-таки сработали, потому что Артём поджал губы и кивнул, пусть и с недовольством. Да, Серый за него сильно переживал, ну и что? Гаус — его любимый человек, а за любимых волноваться более чем нормально, особенно когда совсем скоро в вашей семье появится ещё один её маленький представитель.              Брошенное уже в автомобиле робкое «прости, я скажу, не волнуйся» немного утихомирило беснующееся беспокойство в душе Серёжи.              В этот раз масштаб игр в «Тейбл Тайм» решили расширить и пригласили дополнительно ещё четырёх звёздных игроков, в число которых вошли и Макс с Олесей. Изначально хотели позвать всех «Минских», но Артёма не удалось уговорить на участие из-за «слишком большого живота, я буду загоняться, отъебитесь, лучше потом сделаем сезон ШПАМ против Минских», а Серёжу убедить в чём-либо принять участие мог только сам Артём. Горох же отправился в это время в отпуск вместе с Сапёром и маленькой Павлой изучать Россию методом электричек. Так что, пока гримировали Динару Курбанову и Диму Орлова, все остальные были заняты подготовкой к съёмкам. Серёжа, выполнивший свою часть работы, стоял рядом с Олесей и Максом и смотрел на Гауса на раздаче буклетов с новыми играми.              — Вот смотришь на Артёма — и даже не скажешь, что ему скоро рожать, так носится везде, — умилилась Олеся. — Ещё и животик свой прячет, а зря. Тёма с ним такой очаровашка!              Да, весь офис благодаря Зайцу прозвал Артёма за его слишком милый вид беременной капибарой, на что капибара пару дней возмущалась проформы ради.              — Я уже сам замучился из-за этих грядущих родов, — прошептал Серёжа, с тревогой глядя на мужа. — Когда Артём всё-таки родит?              — Надеюсь, когда все планеты будут в гармонии, чтобы ребёнок был милый, — усмехнулся Заяц. — Потому что если он будет похож на вас, это будет невыносимо. У меня одна надежда на планеты, что они станут в положение, при котором родится кто-то адекватный.              — Тогда Артёму рожать надо вот прямо сейчас, — вдруг заметила Олеся с внимательным взглядом в сторону Гауса. — Сейчас как раз Венера в Тельце и Марс хороший.              — Да рано ему ещё рожать по срокам, — выдохнул Шевелев. — Ещё через недели две надо будет на консультацию, и тогда, скорее всего, уже положат ждать.              — Так а чего ты сейчас психуешь? — удивился Макс. — Он на Эверест забирался и по Марокко в одиночку шлялся. С родами, думаю, справится. И не тебе рожать.              — Он просто за Артёма очень сильно переживает, вот и всё, — нахмурилась Олеся и выдала: — А может, ты за меня, когда я буду беременна, тоже переживать не будешь? Просто куда подальше пошлёшь, мол, рожай там, Олесенька, а я дома курицу поем?              Естественно, Заяц кинулся оправдываться и утверждать, что он будет с ней и перед родами, и на родах, и вообще сам их примет, если понадобится. Вслушиваясь в их разговоры и усмехаясь, Шевелев чуть не упустил громкое «Артём, ты чего?» от перепуганного Шастуна.              Серёжа пулей ринулся к мужу, который резко схватился за низ живота одной рукой, а другой — держался за стол. Рядом его придерживал опешивший Позов.              — Да чего вы… фух, это просто схватка, ничего страшного, — слишком торопливо и с неестественной усмешкой проговорил Гаус. — Всё нормально, Дим, пусти меня.               — Ничего нормального! — заявил Серёжа и подскочил к Артёму. — А я же тебе говорил! Так, всё, поехали.              — Куда, блять, поехали? Это всего лишь схватка! Ну, вроде как… — выдохнул он. — Всё, мне уже легче. Так, продолжаем работу!              — Ничего под… — попытался было снова заявить Шевелев, но Позов замотал головой и оттащил его в сторону от недовольного Гауса.              — Ты не парься. Предупреди кого-то из ребят, чтобы были наготове. С одной схваткой его никто в больницу даже не примет, ты сам это прекрасно понимаешь. Ты просто запаниковал. Вдохни, выдохни и успокойся. К тому же, это могут быть чисто тренировочные схватки. Твоя задача на сегодня: считать его схватки и смотреть, через одинаковый период времени или нет. Усёк?              Доводы Димы были логичными, Серёжа это прекрасно понимал. Бешеная тревога же горланила иное. Пришлось быстро привести себя и свои мысли в относительный порядок, убедить себя, что первые роды — процесс совсем небыстрый, и даже если они поедут часа через три, Артёму ещё предстоит в больнице страдать в схватках не один час. А также напомнить, что они вообще-то реально на работе и сейчас от Шевелева требовалась собранность. И ради съёмок, и ради его Гауса, в конце концов.              Серёжа кивнул Позову, тот его наконец отпустил, давая возможность подскочить к «бешеному своему», как прозвали на последних сроках беременности неугомонного Артёма.              — Да рано ещё, всё в порядке, Серёж, — Гаус уже улыбался и вёл себя как ни в чём не бывало. — Наверное, реально тренировочная. Но я буду следить. И тебе скажу. Я помню, о чём ты просил. Это же и в моих интересах тоже, да ты чего?              — Знаю я тебя: воды отойдут, а ты и не скажешь, — фыркнул Шевелев, но немного подуспокоился после слов Артёма.              Съёмки «Тейбл Тайм» стали для Серёжи настоящим адом. Рабочий процесс шёл отлаженно, даже Шеминов не так сильно гонял их обоих по площадке (если б мог, отправлял бы Гауса, но у Стаса, видимо, всё же остались ростки адекватности и понимания). Но вот из-за наигранного хладнокровия мужа Шевелев хотел одновременно пришибить и его, и себя, и всех окружающих разом. Потому что каждый раз, когда Артём дёргался и наклонялся из-за схватки, сердце Серёжи словно замирало. А в перерывах между съёмочным процессом, пока девушки поправляли всем грим, Гаус ещё умудрялся всех успокаивать.              — Артём, блять, мы в ебучем доме в глуши! Поехали уже! — Серёжа начинал всерьёз злиться.              — Не кричи и хватит нервничать. Всё же хорошо, — Гаус отмахнулся и, придерживая живот, пошёл в сторону ребят.              — Артём! Тут игру и без тебя доиграют! Уезжайте уже, заебали! — из ниоткуда вошедший Стас с таким нетипичным для него требованием удивлял не на шутку. Да когда это было, чтобы Шеминов кого-то раньше срока отпускал?              Хотя, наверное, просто не хотел быть акушером на полставки.              — Не поеду я никуда! Схватки редкие и не в равный промежуток времени! Это тренировочные, смысл куда-то ехать? И вообще, тут игра, которую мы с Серым придумывали, я хочу посмотреть, как её пройдут!              — Если её придумывал ты — мы её не пройдём, хренов ты зануда, — выпалил Арсений, но тут же отвлёкся, когда Люда принесла ему маленького хнычущего Ванечку, заулыбался и потянулся к нему. — Маленький мой, а чего мы заплакали? Мы пап потеряли, да? А мы здесь, в игрушки играем…              От улыбки Артёма, брошенной на Ваню, что-то внутри предательски тепло дрогнуло. С разрешения Арсения Гаус погладил мальчишку по голове и что-то ласково ему рассказывал. Ваня отвернулся от своего папы и с широкой почти беззубой улыбкой внимательно слушал болтовню Артёма и кивал, словно что-то понимал.              А ведь не успеют они оглянуться — и уже их сын будет так сидеть на коленках у кого-то из родителей и слушать чьи-то разговоры… Интересно, на кого он будет похожим? Чьи у него будут глаза? От кого возьмёт улыбку? Чьим задорным смехом он будет смеяться?..              Артём громко засмеялся в момент, когда Ваня попытался что-то ему изобразить, и Серёжа и сам не смог сдержать улыбки. Вот ласковый, искренний и счастливый смех пусть их сыну достанется именно от Гауса. Смех у него очень-очень красивый.              …В конечном итоге со съёмок «Тейбл Тайма» Артёма в срочном порядке эвакуировать не пришлось: схватки прекратились так же неожиданно, как и начались, завершить работу удалось без проблем. Зато уже Артёму приходилось успокаивать слишком уж нервного Шевелева и отпаивать его дома чаем с мелиссой.              Из всего этого Серёжа сделал вывод: ему надо лучше подготовиться к грядущим родам, а то Артём ещё насмотрится на его испуг и будет молчать до последнего, а потом тайком удерёт в роддом. С него бы сталось…              Тренировочные схватки приходили внезапно ещё несколько раз. Пару из них заставали дома. Тогда Серёжа волновался, конечно, но не так сильно, поскольку у него в голове уже был выстроен надёжный, как швейцарские часы, план. Хуже, когда они являли себя на съёмках, причём прямо в момент работающих камер, как случилось на «Громком вопросе». Но Артём держался достойно: лишь по резко схваченной со всей дури руке Серёжа обо всём догадался. И конечно, после нескольких схваток никуда Гаус не делся и уговорить его хотя бы уйти со съёмок не получилось.              — Да подожди ты! Сейчас они ответят на вопрос про корюшку, я включу зелёные лампы и поедем.              Наученный горьким опытом Шевелев знал: никуда они, блять, не поедут, Гаус просто пытался его успокоить. Так-то подобные ухищрения — это прерогатива Серёжи, какого хрена вообще теперь он отвечал за адекватность в их семье? Хотя что уж там, в маневрировании Артёму всегда равных не было.              И ведь действительно никуда в итоге они не уехали, потому что к финальной игре схватки прошли.              Хуже всего было, когда на съёмках «Неигр» Артёма схватило слишком болезненно, причём взвыл он так сильно, что перепугался даже Стас и потребовал вызвать «скорую».              — Да всё в порядке! Сейчас испытание доиграют и мы сами поедем. От Сколково до ближайшего родильного отделения всего-ничего, — усмехнулся Гаус, с трудом держа лицо после схватки.              — Да Господи, мелкий, вылезай там побыстрее уже, а то я с выебонами твоего отца поседею! — взмолился Серёжа. — Тёма, блин…              — Всё в порядке, чего ты? — и снова эта обезоруживающая улыбка, заставляющая сердце Шевелева вопреки всему растопиться от нежности.              Придурок, блять, Гаус, совсем о себе не заботился. Но любимый всё-таки придурок.              Стас смотрел на Серёжу с таким сочувствием, что Шевелев даже решил, что от нервов маленько помешался.              Но днём двадцать девятого июня, в самый их последний рабочий день перед долгожданным отпуском, всё в их жизни начало меняться с умопомрачительной скоростью. Горох и Шевелев отсматривали последнюю часть «Неигр», дабы проверить верность хронометража и монтажа перед отправкой Стасу, Макс в это время заканчивал проверку испытания на следующий пул в сентябре, а Артём дописывал сценарий для утверждения рекламодателем. В какой-то момент Гаус резко зашипел и согнулся, чудом не скинув с себя рабочий ноутбук (да, Артём утверждал, что ему удобно использовать беременный живот в качестве стола).              — Что? Схватка? — тут же встрепенулся Серёжа.              — Да, ничего страшного, — Артём махнул рукой и с шумом выдохнул. — Просто неожиданно было.              — Ничего, зато на тренировочных вон как к родам подготовился, — улыбнулся Горох — У Лёши моего было всего пару таких, а потом максимально неожиданно роды в поле начались. Так что ты следи.              — У меня на эти цели Серёжка есть, — ласково усмехнулся Гаус, на что получил замах подушкой от Шевелева.              По срокам предполагаемая дата родов уже подходила, так что он прекрасно понимал: каждая такая схватка может оказаться вовсе не тренировочной. Серёжа каждый день просто упрашивал мироздание, чтобы Артём наконец-то родил и эта нервотрёпка прекратилась. Да, у них появилась бы новая — в виде их новорожденного сына, который орал бы только так, но хотя бы не пришлось больше мучиться в ожидании неизвестного. Да и самому Гаусу уже было тяжело ходить с огромным животом. Он постоянно жаловался и на головные боли (а учитывая, что парень был вынужден прекратить приём привычных лекарств из-за беременности — ему приходилось вдвойне сложнее), на вечную ноющую боль в спине и особенно в пояснице, которая не особо проходила даже после массажа, постоянную слабость и желание спать, так что при любой удобной возможности он заваливался к Серёже на плечо и дремал. А Шевелев лишь тяжело вздыхал и чуть заметно поглаживал живот Артёма, мысленно уговаривая малыша родиться вовремя и не мучить родителей, да и себя самого долгими родами.              — Тём, ты Шевелева уже задолбал, рожай уже, — фыркнул Макс, катя шарик в стакан согласно придуманным в игре правилам. — Хватит быть морской свинкой, которая решила замедлить беременность, уже можно рожать.              — Честно? Я бы с большим удовольствием, — выдохнул Артём. — А то через два дня в больницу, и если у меня не начнётся родовая деятельность, придётся стимулировать, а это фигово. И нет, Горох, стандартные способы вызова родов не сработали на мне, я уже вижу, как ты хочешь ляпнуть про секс.              О, да, про целительную силу секса для стимуляции родов им только ленивый не рассказал, спасибо, они и так в курсе, и перевозбуждённый на последнем месяце Артём внаглую пользовался этой информацией (и Шевелевым, который хоть и волновался за мужа, но был вовсе не против решения вопроса таким приятным способом).              — Ничего, потом, когда роды начнутся, будешь ещё умолять вернуть тебя к спокойной жизни, — хихикнул Горох. — Хотя с дитёнком прикольно: смотрит на тебя и вечно чего-то хочет.              — Например, чтобы ты прекратил на неё таращиться, Пашка в шоке, что ты на неё вечно глазеешь, — фыркнул Серёжа и повернулся к Артёму. — Ты точно в порядке?              — Да, всё хорошо, схватка просто резкая была. Работаем дальше, — отстранённо произнёс Гаус и снова продолжил печатать как ни в чём не бывало.              Через двадцать минут его накрыла очередная схватка, и в этот раз она длилась дольше и заставила даже ультраспокойного Гороха забеспокоиться, несмотря на обычное Артёмовское «всё хорошо».              Ситуация с «всё хорошо» медленно и планомерно переходила к «а может, всё-таки пиздец», когда схватки неожиданно не утихомиривались, а продолжались дальше, что заставило Серёжу мысленно крутиться в волнении и подозрениях. Гаус же относился ко всему наплевательски и успевал даже шутить. Но спустя два часа Шевелев перепроверил посчитанные показатели и понял шокирующий факт. Схватки шли динамично, через постепенно сокращающиеся промежутки времени и их длительность стремительно увеличивалась.              В секунду его обдало холодным ужасом осознания: это не тренировочные и не ложные схватки, Артём уже находился в родовом процессе.              Господи, в ближайшие сутки они на самом деле станут родителями!              — Артём, блять! Это реально роды! Немедленно собирайся! — вскочил Серёжа и схватил свой рюкзак. — Горох, сам там досмотри, смонтируй и направь Стасу, нам некогда.              — Чего? Серый, ты психуешь! — Гаус нахмурился и даже не двинулся с места. — Это просто схватки.              — Они родовые! Я посчитал…              — Да блять! — Артём отставил от себя ноутбук и с недовольством посмотрел на мужа. — Я уже понял, что они родовые и что я сегодня-завтра рожу. Но пока что они не особо сильные, я как раз успею доделать интеграцию. Тогда поедем. Ты же на всякий случай родовую сумку ещё и сюда привёз? Вот и хорошо.              Наигранное спокойствие Гауса начинало неистово раздражать, особенно когда прекрасно видел чуть подрагивающие руки и всё чаще облизываемые губы: частая привычка волнующегося Артёма.              — Ты же сам нервничаешь! — заметил Шевелев и подсел к нему. — Тёма. Тёмушка. Тёмкин. Поехали уже.              В его сторону был брошен смиренный взгляд.              — Да, нервничаю. Само собой. Но работу надо доделать, а схватки пока не настолько сильные. Да меня с ними даже ещё не факт, что примут.              — Примут. Они же уже начались. Да и я уговорю.              — Я знаю, — Артём засмеялся и взял Серёжу за руку. — Дай мне часок, хорошо? Я доделаю и мы поедем. Всего час. Угу?              Неистовых усилий Шевелеву стоило не обматерить Гауса и его попытки в договорённость, но разумной частью себя он понимал бесполезность данного занятия. Только заняли бы драгоценное время на бесконечные препирания.              — У тебя чёртов час. Не больше, ни меньше, — выдохнул Серёжа и встал. — Я соглашаюсь на это только лишь по причине того, что иначе ты бы зубами вцепился в диван.              — А он бы мог, у него зубы крепкие, — хмыкнул Максим. — Кстати, а вы знали, что не только морские свинки, но и кенгуру могут тормозить свою беременность?..              Роды Гауса же затормозить не удалось: схватки начинались чаще, сидеть на месте Артёму уже становилось тяжелее, так что он иногда вставал и расхаживал под руку с Серёжей по кабинету, отмахиваясь от попыток убедить его поехать пораньше.              — Ой, просто тяжёлая схватка, только и всего!              — Дальше будет хлеще!              — Но это же будет потом! Вот я всё закончу, отправлю — и поедем!              Мысленно Шевелев пытался не рухнуть в обморок от страха и вместе с тем вспоминал прочитанную на пике волнений книгу о принятии родов на дому. Потом, кстати, эту книгу куда-то заныкал Заяц, и очень даже зря. Сейчас бы явно стоило освежить знания.              — Я понял, роды будем принимать прямо здесь такими темпами! — возмутился Шевелев. — Короче, нахер это всё! Серёг, звони в скорую!              — Да не надо скорой! Я в порядке!              Горох тяжело вздохнул.              — Не, Серый, пока правда терпимо, так что я никуда звонить не буду. Да и скорая на роды с такой периодичностью схваток не будет быстро ехать. Может, на такси?              — В жопу ваше такси, я за рулём доеду, — фыркнул Артём и отпустил руку Серёжи. — Ладно, хер с вами! Сейчас поедем, только дайте на пять минут выйти.              — Куда это ты, блять, собрался?! — тут же вскинулся Шевелев. — Ты в родах от меня бегать будешь?!              — Да иди ты знаешь куда? — прорычал Артём и медленно вышел из кабинета. Метнувшегося было следом Серёжу остановил Горох и, буркнув «Я за ним прослежу», ушёл за ним.              Правда, уже через пять минут бледный и перепуганный Горох буквально залетел в кабинет и выпалил на одном дыхании:              — Чёрт со скорой, заказывайте такси или ищите, кто за рулём! У Артёма воды отошли.              Блять. Блять-блять-блять-блять!              Паника охватила в секунду. Вот и какого чёрта Гаус так долго сидел на месте?! А после вод роды начнутся стремительнее, он читал!..              — Да вы не волнуйтесь, я сейчас дитё поймаю, я готовился, если что! — Заяц вдруг из ниоткуда достал белую простыню и выбежал из кабинета с громким криком «Артём, я бегу, я принимал роды у кошки, я тебе помогу!».              Ещё один, блять, придурок!              Первый вызванный таксист по какой-то неизвестной причине заплутал и не приехал, второй же застрял в пробке неподалёку и в итоге задержался аж на полчаса, за что Шевелев был готов проклянуть всю систему московского такси. Но хуже всего ситуация обстояла с тем, что приведённый назад заботливым Горохом Артём продолжал мучиться от новой схватки, которая оказалась по длительности гораздо дольше предыдущей.              Вот и почему водительские права из их коллектива были только у Гауса! После такого Шевелев первым делом запишется на обучение, больше он подобного не выдержит.              Ещё и офис в выходной день был практически пустым — это они на последнем издыхании доделывали всё необходимое. Так что найти хоть кого-то оказалось делом сложным, но…              Точно, Матвиенко!              Шаст вместе с Позовым сегодня были на гостевых съёмках, Стас по какой-то причине отправился с ними, а Матвиенко приезжал с утра на съёмку рекламы и теперь просто чиллил в офисе, чтобы не ехать потом туда снова на «очень срочное», по словам Шеминова, совещание.              Как же вовремя всё оказалось-то, блять!              На реактивной тяге, не иначе, Шевелев побежал к их кабинету и залетел в него даже без стука. Матвиенко преспокойно лежал себе на диване и рубился в приставку и ошарашенному виду Шевелева явно сильно удивился.              — Серый, ты в себе? Что такое?              — Ты на машине? — Серёжа взмолился всем богам, чтобы всё сошлось и тот не изменил своим традициям, вдруг приехав на такси.              Видимо, боги смилостивились после всего, что он выдержал с беременным Артёмом, потому что Матвиенко кивнул.              — Да, сегодня на кабрике приехал. А что?              — Блять, живо бери ключи и погнали! Там у нас Артём рожает, нам срочно нужно в больницу! А его ещё хрен уговорили поехать вовремя, так что…              — Ух ты ж ёптить! — проругался Матвиенко, но быстро вскочил с дивана, закинул телефон в карман и схватил ключи. — Его там помочь дотащить?              — Да идти он пока сам может, но подъедь лучше прямо к выходу, — объяснил Серёжа и пулей помчал назад в их офис.              Спасибо Матвиенко и его бесшабашности, благодаря которым их очень странный коллектив, состоящий из испуганного Матвиенко, бледного Шевелева, злого Гауса и неизвестно какого хрена оказавшегося в машине Зайца, мчал по Москве на скорости больше двухсот километров в час. В любой другой момент Шевелев бы проматерился на подобное и орал, что Серёга хотел их убить, но сейчас ему было вовсе не до того: очередная схватка скрутила Артёма прямо по пути, и он с силой сжал руку мужа так, что до перелома лучезапястного сустава оставались, наверное, считанные секунды.              — Сука, как же это больно, блять! — взвыл Гаус и уткнулся лбом в переднее сидение. — Блять, блять, блять! Я… Блять… Я же… Я сейчас рожу!              — Не в моей машине, блять, пожалуйста! — с явной паникой в голосе возмутился Матвиенко и поддал газу.              Шевелев предполагал, что он за эту поездку изрядно так поседел, хотя в моменте о страхе как-то и не думалось, больше он переживал за Артёма. Тот явно пытался держать себя в руках, но уже не получалось: после отпустившей наконец сильной схватки он таким болезненным взглядом посмотрел на Серёжу, что у того сжало что-то в сердце.              — Серёж… Я не могу так больше… Я устал, — каким-то неестественным непривычно убитым голосом произнёс Гаус и чуть ли не завалился на его плечо. — Я всё…              — Да это у тебя только начало, погоди. Там ещё… — начал было сидящий рядом Макс, но тут в Серёже взыграл явно кто-то вроде дьявола. Он резко развернулся и прорычал на Макса так, что от крика даже чуть охрипло горло:              — Да завали ты своё ебало, ему хуёво и ты вообще ему никак не помогаешь своими заключениями! Сиди молча, блять, и не отсвечивай!              Какая-то робкая благодарность в глазах Гауса после этих слов что-то разорвала в душе Серёжи. Это ж насколько Артёму сейчас хреново… На какие муки в итоге он пошёл ради их ребёнка — уму непостижимо. Не имея возможности никак ему помочь, Шевелев чувствовал себя бессильным и бессмысленным, но старался откинуть эти мысли прочь из головы. Гаусу сейчас не его загоны и причитания нужны, а реальная помощь.              — Тём, может, водички хочешь?              — Я хочу наконец родить и не мучиться больше никогда, — убито произнёс Артём и снова уткнулся в Серёжу. — Я ж читал всё… Я не думал, что мне будет так больно и плохо. Я хочу домой… Серёж…              Господи, если бы было возможно забрать от Артёма всю боль — Серёжа именно это бы и сделал. Видеть, как любимый человек страдал, невыносимо, но и знать при этом, что ты ничем не можешь помочь и ничего не можешь сделать — вдвойне тяжелее. Поэтому Шевелев просто прижимал Артёма к себе, гладил тяжёлый живот и целовал в макушку, надеясь, что это хоть немного могло его расслабить. Душа рвалась на части от такого вида Гауса, и отчаяние захлёстывало с головой.              Очередная схватка накрыла Артёма уже в самой клинике аккурат на каталке. Чудом Шевелеву удалось удержать Гауса на месте, и схватка длилась неожиданно так долго, что Серёжа даже успел испугаться — а нормально ли это и не стремительно ли шёл процесс. Артём очень старался держать себя в руках, но уже явно сдавался.              — Я не хочу! Я передумал! Серёж!.. Господи, да за что мне всё это!..              Стараясь не реагировать так сильно и не пугать самого Гауса своим ошарашенным от его крика видом, Шевелев помог Артёму слезть с каталки и опереться на него: спасибо Интернету, давно уже вычитал, что в вертикальном положении схватки переживались легче.              — Вот, всё так, давай, обопрись на меня, — отчеканил Серёжа, держа подмышками Артёма. — Давай, глубокий вдох…              — Пошёл нахуй!              — Слушай меня! Глубокий вдох!..              — Блядство!              — Тебе не станет легче, если ты не будешь дышать под счёт, ты зажимаешься сейчас и делаешь больнее и себе, и вредишь мелкому! — в нетерпении выкрикнул Серёжа.              Вина за возмущение затопила в ту же секунду, но, на удивление, в моменте это сработало и Артём всё-таки смог глубоко вдохнуть, а потом под счёт Серёжи и выдохнуть. Так, стараясь дышать равномерно, Гаусу удалось пережить болезненную схватку, и потом он уже просто обессиленно уткнулся Серёже в плечо и непривычно для него самого хныкнул:              — Я ненавижу это всё… Зачем я согласился вообще…              Мысленно Шевелев уговаривал себя не верить словам Артёма: от дикой боли и не такое скажешь, и это не значит, что Гаус действительно так думал.              После осмотра выяснилось: сами роды Артёму ещё ждать и ждать, и схватки только начали набирать свои обороты. Шевелев пришёл в ужас. Это если сейчас всё шло таким страшным образом, то что предстояло пережить Гаусу перед самими родами и в их процессе?!              Вот действительно, зачем они на это согласились?.. Логично — ради ребёнка, и Шевелев-атеист был готов молиться всем богам, лишь бы всё прошло хорошо.              Пока Артём отвечал на вопросы врачей, сам Серёжа пошёл договариваться об оплате отдельной палаты. Пусть Гаус и сопротивлялся как мог идее платных родов, предусмотрительный Шевелев всё равно на всякий случай узнал в парочке ближайших от дома и работы клиник расценки и подготовил необходимую сумму. На благо, Матвиенко привёз их как раз в одну из тех, которую Шевелев и планировал.              Правда, чего он не планировал, так это самого Матвиенко, внаглую подкатывавшего к девушке на стойке регистрации.              — Я думал, ты уже уехал, — Шевелев подошёл к Матвиенко, а потом повернулся к девушке. — Здравствуйте! Я бы хотел…              — Отдельную палату? — улыбнулась она. — Не волнуйтесь, мы уже обо всём позаботились, всё оформили.              И когда это, интересно, всё успели?              — Чего?              — Подожди секундочку, принцесса, я сейчас, — Матвиенко лучезарно улыбнулся и отвёл Серёжу в сторону. — Короче, успокойся. Я с Анечкой поговорил, она нам подогнала самую лучшую из доступных палат. Так что Артёма отвезут именно туда, не парься.              — А…              — А насчёт оплаты — завали ебало, — хмыкнул он с такой же спокойной улыбкой. — Ни копейки с вас не возьму, а попробуете отдать или перевести — найду управу, ты меня знаешь. Считайте это подарком на роды. А теперь иди назад к Артёму, ты ему нужен. И не мешай нашему с Анечкой общению.              Ошарашенный неожиданным подарком Серёжа замер и даже не сразу смог найти слова благодарности: его уволок в сторону Макс и, кажется, пообещал Матвиенко довести того до Артёма в целости и сохранности. Правда, самого Зайца до родильного отделения не допустили с аргументацией «это вам не проходной двор».              — Я вообще-то лучший друг роженика! — возмутился Макс. — И я готовился к тому, чтобы участвовать в родах, я книжку читал!              Зная Зайца, он бы на полном серьёзе решился оказать всевозможную помощь. Такой уж он, безотказный и смелый. «И отбитый», — твердило подсознание, хотя на самом деле порой именно Макс являлся среди них оплотом адекватности. Да и сейчас за балагурством он слишком явственно прятал волнение за лучшего друга.              — Но сейчас Артём уже в руках специалистов, которые ему помогут. А я помогу перед родами. Спасибо, но дальше я правда сам. Если мы всеми будем толпиться — это лучше не сделает, — выдохнул Серёжа и нервно потёр лицо руками.              Неожиданного сочувственного взгляда от Зайца он совсем не ожидал.              — Наверное, ты прав, — Макс похлопал его по плечу. — Тебе он доверяет, так что давай, придержи его там. Всё в порядке будет.              Заяц развернулся и отправился на выход, оставляя его одного в огромном больничном коридоре. Тяжёлый вздох — и Серёжа пошёл в обозначенную палату, где к тому времени уже должны были привести Артёма.              Непривычно бледный, запотевший, с болезненным чуть прикрытым взглядом слезящихся глаз, Артём вызывал у Серёжи грусть и жалость вперемешку с отчаянием. Любая помощь Шевелева сейчас не облегчила бы самочувствие, и это тяжёлое осознание продолжало рвать сердце. Его Артём сейчас страдал, готовясь явить на свет их общее дитя, и даже за это Серёжа чувствовал себя виноватым.              — Я уже ужасно устал, а это даже не факт, что середина, — непривычно тихо произнёс Гаус. — Серый, это пиздец. Как многие соглашаются и на второго, и на третьего — я не представляю. Это кошмар. Мне плохо.              Боль из-за переживаний и этих слов разрывала на части, от неё хотелось бежать… Но и показывать этого нельзя: Артёму сейчас гораздо хуже.              — Я тоже не представляю, — выдохнул Серёжа и подсел к мужу, осторожно беря его за руку. — Может, тебе водички попить?              — Не, не хочу… Я… попробую подремать, ладно? — он прикрыл глаза. — Мне сказали, что можно.              — Да, конечно, — Шевелев наклонился и поправил влажную спадавшую ему на лоб чёлку. — Отдыхай, тебе нужно.              Но долгой передышки не получилось: уже через десять минут лёгкой дремоты Гаус жалобно заскулил и сжался весь от нахлынувшей в секунду боли.              — Серёжа!..              Сидевший рядом Шевелев мигом подскочил к нему и помог сместиться и встать в более удобное для переживания очередной схватки положение. Артём со всей силы вцепился в него и отчаянно взвыл, уткнувшись лбом в подставленное плечо.              — Блять, как же… сука!              — Так, Артём, дыши. Давай, вдох… — Серёжа попытался вернуть его в нужное русло, но Гаусу было явно не до того.              — Я передумал, блять! Я не буду рожать! — закричал он.              Тело в руках Шевелева было словно каменное, настолько от боли сжимался Артём. Схватка длилась дольше, чем остальные, что достаточно пугало, хоть и прекрасно понимал: всё шло вроде как в пределах нормы.              — Поздно уже передумывать, так что давай вдох…              — Мне больно и страшно! — неожиданно всхлипнул Артём и сжал в руках его футболку. — Мне очень страшно… Серёжа!.. Больно… Серёж, помоги мне… Серёжа!..              На куски рвало от болезненно-жалобного и взмолившегося тона, так не похожего на привычный гаусовский. Господи, насколько же ему становилось хуже с каждой схваткой?.. Как плохо ему стало сейчас, учитывая, что Артём не любит просить помощи? И что сделать для него, чтобы он так не мучился?              — Давай ты будешь слушать меня, хорошо? Тёма, я боль не уменьшу, но хотя бы мы вместе не ухудшим твоё состояние. Я буду считать, а ты будешь дышать в такт вместе со мной. Глубоко. Хорошо? И раскачиваться будем. Так ослабим схватку. Только слушай меня. Слушай мой голос. Раз…              Запаниковавший при первых схватках, сейчас Серёжа неожиданно почувствовал себя более уверенным, когда проговорил план действий и убедился, что он работал. После чёткого дыхания и покачиваний Артёму явно стало чуть легче, он уже относительно спокойно стоял и утыкался в плечо Шевелева. Вымотанный, уставший уже сейчас — но всё же немного расслабился после точного плана, проговорённого Серёжей. Видимо, в таком тяжёлом состоянии Артёму было сложно следовать выученным, казалось, назубок правилам поведения в родах, а значит, Шевелеву как главному помощнику требовалось настраивать его на нужный лад и не дать забыться в мучительной боли.              Ближе к полуночи тревога почти забылась за автоматическими действиями: Серёжа помогал наливать и пить воду, которую в какой-то момент Гаус стал употреблять прямо-таки в больших количествах, держал его при очередных болезненных схватках, помогал раскачиваться на кровати и водил его по всей палате, ибо так, по словам Артёма, ему становилось легче. Что ж, хоть какая-то поддержка от Серёжи пригодилась, и то хорошо. Да и Артём при нём спокойно себе канючил и хныкал, не зажимался, что могло плохо сказаться на ребёнке. При медработнике явно бы хорохорился, а здесь и не требовалось.              — Я закрою эту больницу нахуй, если сейчас же мне не помогут и не поставят эпидуралку, блять! — заорал Артём, наклоняясь перед тумбочкой при особо сильной схватке.              Эпидуральную анестезию лишний раз предпочитали не ставить, и Артёму, учитывая, что его родовой процесс шёл в обозначенной норме, её делать не советовали. Даже учитывая, что Серёжа дополнительно ходил по этой просьбе Гауса уже два раза. Поэтому помогал, чем мог, а в данный конкретный момент массировал зону крестца, потому что спину у Артёма, по его словам, тоже «разрывало».              Всё изменил один громкий неожиданный крик.              — Артём, ты справишься! Тужься на счёт «три»! Раз, два… — с улицы раздался громкий голос Макса Зайца, искорёженный мегафоном.              Мегафоном, блять! Ещё и в полночь!              Чёртов Заяц!              — Чего? Мне ж, блять, не послышалось?! — в полном шоке воскликнул Артём, который от шока на мгновение даже забыл про боль схватки, пододвинулся к окну и открыл форточку. — Ебаный в рот!              — Артём Гаус, дыши глубже! — уже чётче послышался знакомый голос. — Вот прямо животом дыши! Раз…              Вот же… Заяц, блять! Умудрился же додуматься, помощник года! Кто его вообще с мегафоном в больничный двор пустил?! Или он по старинке, через забор сиганул? С него бы сталось.              — Ай, сука! — Гаус чуть было не рухнул от слишком длинной схватки и заскулил, Серёжа тут же подхватил его и дал возможность качаться, как в танце. Кто ж природой задумал так, что при дикой боли от схваток помогали движения, которые и делать-то тоже больно…              — Артём, сделай глубокий вдох… — надрывался Заяц, и Артём резко вскинул голову и повернулся к окну.              Во взгляде Гауса пылала злоба, и на краткую секунду Шевелеву даже стало за себя страшно, пока не дошло: Артёму просто больно, эти эмоции направлены просто от отчаяния.              — Серёж, брось в него тумбочку, — неожиданно твёрдым и уверенным злым голосом проговорил Артём, впиваясь в руку мужа.              Нихера себе заявления.              «Артём мучается и немного не в себе, не стоит реагировать, надо увести его мысли в другое русло», — мысленно успокаивал себя Шевелев.              — Ладно, но давай для начала мы сейчас пройдёмся, — начал было он, но Гаус остановил его безапелляционным:              — Брось. В Макса. Тумбочку.              — Артём, я тебя вижу! Дыши на счёт «три»! Раз…              Чёртов Макс.              — Нам Макс ещё живым нужен, Тёмкин, пойд… — продолжил Серёжа и был перебит теперь уже Зайцем с его «Два, три, выдох!».              — Сбрось. Ебаную. Тумбочку! — прорычал Гаус, мучаясь от схватки и вцепляясь теперь уже в самого Шевелева.              — Но…              — Я с тобой разведусь! — закричал Артём и медленно развернулся. — Сын, блять, давай уже быстрей вылезай, я так больше не могу…              — Артём, ты дышишь там? Раз…              Этого Серёжа больше выносить уже не мог: он выглянул в открытое окно и закричал на Макса, что был хорошо так заметен при свете фонарей:              — Макс, пиздуй отсюда! Ночь на дворе! И ты ему не помогаешь!              На пару секунд Заяц отвёл мегафон в сторону, но потом продемонстрировал красивый фак и снова загорланил в аппаратуру:              — Я помогаю! Ему важно правильно дышать и следить за давлением!              Шевелев чуть было не высказал всё, что он о нём думал, если бы не неожиданный грохот прямо слева от него. Он повернулся и обомлел настолько, что не сразу смог сообразить, как вообще реагировать.       Артём, будучи в схватке, умудрился схватить, блять, эту мизерную, но всё-таки тумбочку и поставить на подоконник, после чего резко дёрнул не ожидавшего того Серёжу в сторону и… столкнул тумбочку с подоконника аккурат вниз.              Громкий грохот и треск послышались буквально спустя пару мгновений.              Серёжа взмолился, чтобы Макс успел убежать, и его просьбы явно были услышаны, потому что он услышал громкое взволнованное «Блять!».              — Ты ебанулся?! — заорал в мегафон Максим.              А Серёжа Шевелев уже не знал, кто ебанулся больше: Макс, уже минуту орущий в мегафон методы правильного дыхания, Артём в схватках, выкинувший на него больничную тумбочку с высоты пятого этажа, или сам Серёжа от всего, нахуй, происходящего.              Нет, он никогда не расскажет их сыну подробности этих родов, ни за что.              — Пошёл к чёрту! — заорал Артём и тяжело выдохнул. — Вы заебали со своим дыханием! Суки, чтоб вы все залетели! И ты, блять, в первую очередь! От Шеминова причём залетай! А потом и ему ребёнка сделай! Пиздец!              Пиздец — это всё то, что говорил Артём всё это время, и Серёжа решил, что в дальнейшем очень постарается не злить Артёма. Хотя бы ближайшие три месяца после родов. И тумбочки из дома нахуй вынесет.              — А это кто там так надрывается? — вдруг в палату заглянула одна из медсестёр. — Папа? Вы учтите, его сейчас охрана уже под белы рученьки примет.              Шевелев быстро выглянул в окно и заметил, как вдалеке Макса действительно уже уводили прочь от больницы. Тот, впрочем, разумно не сопротивлялся: не хватало ещё административного протокола на родах.              — Нет, это друг, который нарывался быть крёстным, — выдохнул Артём. — Ох, блять…              — А, тогда ладно, — медсестра махнула рукой. — Скоро к вам придёт акушерка на осмотр.              В итоге акушерку в срочном порядке нашёл сам Шевелев: за двадцать минут схватки стали такими интенсивными, частыми, и, самое страшное — болезненными, что Артём всерьёз перепугался за себя и ребёнка. После осмотра, во время которого Гауса накрыла очередная схватка и он чуть было не рухнул от боли, акушерка приказала медсестре:              — Срочно его в родовую!              Пока Артёма перевозили в родовую палату, Серёжа на бегу рассказывал врачам о выброшенной тумбочке и что это, скорее всего, спровоцировало быстрое течение родов. На счастье, его успокоили, что в случае Артёма раскрытие и так было уже достаточным, так что процесс просто немного ускорился. Но опасность для малыша всё равно существовала, а значит, медлить было нельзя.              Всеми силами Шевелев отгонял от себя накатившую вину из-за того, что не уследил за взбесившимся Артёмом. Старался, а всё равно не смог в полной мере обеспечить безопасность ни ему, ни малышу, и в итоге всё шло слишком стремительно. В голове набатом звучало лишь одно: только бы, пожалуйста, с Артёмом и сыном всё было хорошо. Всё остальное он как-нибудь переживёт.              Дальнейшее Серёжа помнил как в тумане, потому что всё его внимание в родовой палате, куда его всё-таки пустили, было сосредоточено на мучившемся Артёме, сжимавшем его руку с дикой силой. Вряд ли он что-либо вообще слышал из того, что требовала акушерка, поэтому Шевелев уже на автомате повторял мужу их просьбы. В какой-то момент в защитной реакции от боли Артём с такой дурью сжал его руку, что там явно что-то хрустнуло, и резкая пронзительная боль мигом прокатилась по кисти и дальше, аж до локтя.              Но прошла всего секунда — и послышался громкий голосистый младенческий крик.              В шоке Серёжа повернул голову и увидел в руках медиков кроваво-красное тельце их кричащего сына.              Господи, их сын родился!              В одно ключевое мгновение всё внутри перевернулось, вселенная застыла, и всё, что сейчас вообще существовало — это Артём, крепко сжимавший его руку, и красный громко кричащий младенец в руках акушерки. Дергающий маленькими ручками и ножками, активный, живой, настоящий! Так буйно двигался и кричал их сын! Настоящий их ребёнок!              Ребёнок, объединивший в себе черты их любви.       — Крепенький, здоровый мальчик, первые реакции отличные! — проговорил акушер и передал орущего малыша неонатологу.              Мальчик.              Их Артёмка.              Скорая мысль с именем пронеслась в голове быстро, словно молния — но так поразила своей верностью, что у Серёжи всё мигом сошлось. Как же ещё назвать их общего сына, как не в честь отца, который прошёл через такой большой путь к его появлению и взрастил в себе целого человечка? Их человечка?              Не обращая внимания ни на кого из присутствующих и на пульсирующую боль в руке, Серёжа наклонился к Артёму и поцеловал его, замученного и уставшего, в щёку, а потом и вовсе осыпал лёгкими благодарными поцелуями лоб, висок, даже макушку. Гаус же ошарашенно смотрел вперёд и, кажется, ещё не особо понимал, что произошло.              А судя по всему, родил он младенца аккурат в момент треска костей в руке Серёжи. Что ж, роды уж точно запомнятся на всю жизнь.              Пока с малышом и Артёмом выполняли все последующие процедуры (а перерезание пуповины и рождение последа прошло как-то совсем мимо внимания: настолько, видимо, мозг был шокирован появлением ребёнка), Серёжа мягко гладил вымотанного мужа по голове здоровой рукой: раненую в тяжёлом родильном бою он осторожно прижимал к себе в надежде, что Артём ничего не заметит. Да и ему явно было не до того: он с чуть прикрытым взглядом смотрел в сторону врачей и пеленального столика, где сейчас неонатолог и ещё несколько медиков проверяли кричащего малыша. Артёмку.              Такой горланистый. Интересно, в кого из них он такой?..       — Спасибо тебе, — вдруг тихо произнёс Артём и слабо улыбнулся. — Ты для меня… самым настоящим супергероем стал в трудную минуту.       Вот же ж блять. У него сил никаких, он ребёнка родил, ещё и комплиментами разбрасывался.       — Надеюсь, Железным человеком, — в некотором смущении фыркнул Серёжа и поправил Артёму спавшую на глаза чёлку.       — Ой, не, он супергерой благодаря костюму. А ты сам по себе крутой.       — Как Человек-Паук? И чем же я стреляю?       — Блять, ближайшие полгода пиздуешь стрелять в ванную. Я тебя к себе на километр не подпущу, — слабо улыбнулся Гаус, а Серёжа очень постарался держать лицо, дабы не засмеяться и не выкинуть что-то про «звенящую пошлость».       — Какой кошмар, ты только родил, а уже отпускаешь пошлые шутки, это моя прерогатива.       — Отстань, я так справляюсь с усталостью, — выдохнул Артём и сам прильнул головой к гладившей его руке. Видимо, бессознательно ластился в желании получить больше поддержки, которую Серёжа спокойно ему давал.       То, что пережил Артём, он не пожелал бы никому. И почему люди не могут просто откладывать яйца, как говорила Екатерина Вторая в сериале «Великая»? Было бы точно намного проще… Наверное.       Серёжа мотнул головой: о чём он вообще думал?       — Девять из десяти по шкале Апгар, — послышалось рядом с ними.              В голове мимолётом пронеслось воспоминание из прочитанных сотен ресурсов: оценка девять была более чем хорошей, и чаще всего даже при всех отличных показателях врачи суеверно отказывались ставить десятку. В принципе, можно считать, что у их Артёма всё хорошо.              Вес и рост малыша тоже были в пределах нормы, и после услышанной информации с души словно упал камень, который раньше незримо постоянно давил. Вина постепенно тоже оттаивала и уходила прочь, уступая место чему-то трепетному и нежному. Особенно ярко Серёжа это почувствовал, когда медсестра принесла малыша и уложила всё ещё недоумённому Артёму на грудь и укрыла простынкой, чтобы маленькому не было холодно.       Дыхание замерло, да и сам Серёжа застыл словно скульптура при виде их ребёнка — такого крохотного, удивительного… и их. С ума сойти можно: они по случайности создали целого человека! Человека, в котором переплетены их гены — гены людей, которые любят друг друга.       Чуть дрожащими руками Артём осторожно и даже почти невесомо положил руку на малыша, придерживая, дабы тот ненароком не завалился набок, и счастливо заулыбался. Уставший взгляд выдавал его измученность, но неподдельная радость в глазах перекрывала всё с головой. Перепуганное ранее, а теперь такое счастливое Серёжино сердце затапливало нежностью к Артёму.       Артём такое солнце… Вымотанное, уставшее, но его, Серёжино, солнце.       И плевать, что Гаус с таким трепетным взглядом сейчас наверняка под влиянием природного окситоцина: он и без него очень сильно ждал рождения ребёнка и смотрел бы на дитя в любом случае точно так же очаровательно. Шевелев был в этом уверен.       — Серёжа, посмотри, какой он милашка! Такое очарование… У него и глазки твои, и носик! Вау… — с умилительной нежной лаской и волнением Артём смотрел на ворчащего малыша почти не мигая, улыбался и мягко гладил по крохотной спинке. — Он такой красивый, Серёж… Офигеть… Это мы такое красивое сделали, что ли?.. Поверить не могу.       Да, точно. Красивое и, что уж там, милое чудо, даже несмотря на то, что оно пока ещё всё красное, скукоженное и недовольно кряхтящее.       Шевелев молчал и сам почти не двигался, с удивлением рассматривая новорожденного. Внутри всё одновременно и пело от радости, и тряслось от страха за дитё. Ведь они с Артёмом — вместе — теперь в ответе за целую жизнь. За этого совсем крохотного, беззащитного малыша. Красивого — да, даже такой красный и сморщенный, всё равно красивый, — очаровательного и удивительного. Господи, да у него пальчики совсем-совсем малюсенькие, как они ему ноготки-то подрезать будут?.. Да он и сам размером с куклу, которую они Павле на годик дарили! Как они с ним справятся? Серёжа даже дышать на него боялся.       Артём продолжал умиляться малышу и находить в нём всё больше Серёжиных черт. Серёжа же просто улыбался. Потому что прекрасно помнил, что так-то у всех детей первые несколько месяцев глаза голубые. Логично предположить, что глаза будут всё-таки шевелевские, карие, но всё же… А носик у их сына всё-таки именно гаусовский.       Вдруг раздался всхлип, из-за чего Шевелев резко поднял голову. Вот уж чего он не мог ожидать, так это неожиданно прослезившегося Артёма.       — Тём… Ты что, плачешь? — Серёжа сразу заволновался. — Что такое?       — Он такой красивый, Серёжка! Такой классный! — Гаус всхлипнул и сам от этого засмеялся. — Блин, я что-то всё… расплылся окончательно. Чё эт я вообще…       Что окситоцин-то вытворял, надо же.              — Очень прикольный, я согласен, — улыбнулся Шевелев. — И красивый, хотя кряхтит как дед.              — А это он уже в меня, — засмеялся Артём и вдруг заявил: — Слушай, я его тебе не отдам, он мой. Такой милаха, я его отпускать не хочу.              — Но на руках хоть дашь сына подержать? — Серёжа снова погладил мужа по голове, с неизведанной нежностью глядя на своих Артёмов.       — Только если очень сильно попросишь, — выдохнул с робкой улыбкой Гаус и продолжал почти неотрывно смотреть на малыша.       Из Артёма получится очень хороший папа, Серёжа верил в это. Пусть и не идеальный как по книжкам, но искренне любящий.       — Кстати, Артём… — выдохнул Шевелев и положил свою руку ему на плечо. — Я, кажется, придумал, как мы его назовём. Артёмом. Ему очень подходит, мне кажется. Да и в честь тебя тоже. Красиво же.       — Да… да, — закивал Гаус, чем изрядно удивил Шевелева: он-то думал, что он начнёт спорить. — Давай так и запишем…       Новоявленный Артём Артёмович чуть хныкнул, ткнув дёргающейся ручкой ключицу Гауса, и постепенно начал засыпать прямо на груди. С осторожностью Серёжа выдохнул и мягко, почти невесомо погладил новорожденного сына по спинке — впервые в его жизни — и дрогнул от ощущения тепла тела их ребёнка под своей рукой. Казалось, совсем недавно он вечно пытался ощутить робкие толчки сына в животе Артёма, а теперь вот он, их мальчишка — уже не просто рядом, уже фактически в их руках — лишь только возьми и прижми к своему дико бьющемуся от волнения и шока сердцу… С ума сойти.       Они с Артёмом действительно стали родителями.

***

      В скором времени Артёма вместе с ребёнком перевели в палату. Тёма-младший подремал, проснулся, поел принесённую смесь и снова спокойно себе заснул, являя собой пример тихого милого дитя. Убедившись окончательно, что с их сыном всё в порядке, Гаус и сам буквально рухнул в царство Морфея. Это было вполне себе ожидаемо: на улице к тому времени уже стоял полдень, а Артём мучился схватками, родами и дальнейшими процедурами достаточно долго и в общей сложности больше суток не спал. Каким образом на ногах держался ошарашенный всем происходившим Шевелев — неизвестно. Видимо, адреналин после всех событий вдарил настолько сильно, что ему не хотелось даже дремать. С трудом, но он выбил разрешение остаться с мужем и ребёнком хотя бы до вечера и последить, чтобы Артём выспался, а с малышом всё было хорошо.              Там же на месте Серёже затянули эластичным бинтом травмированную руку (Анечка из регистратуры потом отметила, что такие «боевые» ранения — это в перинатальном центре норма) и посоветовали в ближайшее время сходить к травматологу и сделать рентген. Но Шевелев пока что просто пользовался обезболивающими таблетками и, пока Артём спал, постоянно крутился возле их маленького сына.              Малыш проснулся где-то часа через полтора и чуть захныкал. Серёжа подскочил к сыну и попытался ласковым мурчанием какой-то давно знакомой колыбельной успокоить его, но Тёма начал плакать сильнее. Тогда Шевелев и решился сделать то, чего так опасался поначалу: глубоко выдохнул, осторожно опустился к кроватке и медленно, аккуратно впервые в жизни взял на руки своего сына.              Такой тёплый, такой нежный, такой… крохотный! В самом деле как маленькая кукла, только живая и очень-очень активная.              Серёжа тихонько прижал малыша ближе к своей груди и неторопливо начал его укачивать, двигаясь вместе с ним по палате.              — Ну ты чего, мой маленький… Давай-ка спать… Или ты уже проголодался? — шептал Шевелев, глядя на куксившегося сына. — Неужели так быстро, малый? М?              На удивление, но после услышанного необычного для Серёжи ласкового голоса Тёма стал плакать чуть тише и явно меньше. То ли на нежность в тоне среагировал, то ли на знакомый тембр: ведь наверняка, плавая там себе в животе, улавливал разговоры Шевелева. Некоторые книги гласили, что дети в утробе всё слышат, так что, может, их мелкий просто запомнил Серёжу. Было бы приятно.              — Вот, умничка, не плачем, — выдохнул он, укачивая младенца. — Я понимаю, тебе неприятно, что пришлось вылезти из тёплого домика, но извини, ты уже вырос, пора было и на свет родиться. Тут прикольно, на самом деле. Тебе понравится.              Малыш чуть-чуть продолжал хныкать, так что Серёжа потихоньку начал петь очередную колыбельную про каких-то котов, благодаря которой Тёма снова постепенно заснул, чуть причмокивая тонкими губами.              Однако отпускать задремавшего сына Шевелев как-то совсем не хотел. Просто теперь уже молча продолжал смотреть на ребёнка, любовался и, что уж там — пытался свыкнуться с тем, что он уже отец. Они с Артёмом. Вроде и привыкали постепенно, готовились, а ведь до конца так и не получилось принять всё вплоть до родов. Оттого и так удивительно и трепетно осознавать реальность, в которой теперь есть эта маленькая дивная кроха. Что так трогало сердце при виде сына — Серёжа не знал, но такое странное и удивительное чувство абсолютно бесконечной любви, тепло, нежность и парадоксально сильное желание укрыть и защитить для него были впервые. И самое необычное для него — от этих чувств не хотелось убегать.       Телефоны продолжали время от времени вибрировать от постоянных поздравлений и родительских пожеланий поскорее увидеть внука вживую. Больших усилий Шевелеву стоило уговорить своих родителей и родителей Артёма приехать хотя бы на выписку, а не прямо сейчас в срочном порядке. Само собой, о рождении ТёмТёмыча, как шутливо назвал их сына Серёжа, они узнали одними из первых. Как и Минские, Олеся, Сапёр и Матвиенко, которые ожидаемо были как на иголках.              Заяц, к слову говоря, позже умудрился снова попасть во двор перинатального центра, только теперь уже без мегафона, и попытался уговорить пустить его к Артёму, но его развернули ещё в регистратуре и попросили не беспокоить хотя бы первые двенадцать часов после родов. Обо всём этом Макс жаловался самому Шевелеву в переписке. Серёжа, уже к тому времени покормивший малыша ещё раз и снова уложивший того спать в кроватку, даже не агрессировал на излишнюю настойчивость Зайца: понимал, что тот просто очень сильно переживал за лучшего друга.              И всё шло вполне себе спокойно, пока выглянувший в окно Шевелев не увидел Макса аккурат под окнами их палаты. Да не одного, а на пару с Олесей. Совместно эта явно созданная на звёздном небе парочка сидела и писала на асфальте красочными буквами «Артём, спасибо за Артёма!».              Кажется, руководство перинатального центра их проклянёт сегодня. А Олеся порчу нашлёт в отместку. Шевелев не удивится, если та начнёт сеанс прямо в регистратуре, с Иванченко сталось бы.              

Серёга Шевелев (16.15)

      

Макс, Олеся, идите домой! Хватит портить асфальт

             Олеся Иванченко (16.15)              Да мы не портим!)))              Олеся Иванченко (16.15)              Мы просто захотели Артёма порадовать!              Макс Заяц (16.16)              И вообще, иди нахуй, Серый              Макс Заяц (16.16)              Это благодарность Артёму, а не тебе              Артём Гаус (16.17)              ВЫ ЧТО ТАМ НАХУЙ УСТРОИЛИ?              От неожиданного полученного в общую беседу сообщения Серёжа резко развернулся и увидел уже неспящего Артёма, который с удивлением смотрел на него самого.              — Мне уже страшно представить, как они решили меня порадовать, — неожиданно чуть прохрипел Гаус и откашлялся. — Как там мелкий?              — Рисунками у окна роддома. А с мелким всё хорошо, уже несколько раз поел, умничка, — улыбнулся Серёжа и подсел к Артёму. — Ну, ты как?              Долгий сон тому явно пошёл на пользу: взгляд уже был бодрым, цвет лица — здоровым. Конечно, общая вымотанность ещё присутствовала, но по сравнению с тем, как Гаус выглядел после родов — так вообще небо и земля.              — Чувствую себя так, будто мне вытащили внутренности, смешали их, засунули обратно и зашили без анестезии, но в целом сойдёт, — чуть усмехнулся Артём и внимательно посмотрел на Серёжу. — Ты здесь всё это время был, что ли?              — Ну так за дитём требовалось присмотреть, — он пожал плечами. — Да и за тобой тоже. Тёма тебя не особо будил?              — Да нет, я пару раз слышал плач, но он как-то быстро затихал и… Стоп. Тёма? — Гаус впился в Шевелева взглядом. — В смысле Тёма?              Упс.              — А ты что, забыл? Я ж тебе после родов сказал, что…              Искренний шок на лице Гауса было не описать словами.              — Блять! — Артём закрыл лицо руками. — Вспомнил. А ты, блин! Я не в себе был! Я от родов охуел просто. Но… Что, серьёзно? Мы назовём его Артёмом? Гении креатива.       — Да в жопу креатив. Почему не Артём-то? — искренне удивился Серёжа и чуть нахмурился. — Ему подходит имя. И Артём Артёмович вполне себе звучит. Но фамилия моя, мы договорились.       Хотя, на самом деле, после пережитого Гаусом Шевелев был согласен на любую.       — Да фиг с этим… Артём — так Артём, главное, чтобы ему потом понравилось, — выдохнул Гаус и потянулся. — Блин, тело ломит ещё… А что там мелкий, спит пока?       — Да, я думаю, он ещё полчаса минимум будет спать, — улыбнулся Серёжа. — А вот тебе я бы сейчас врача вызвал, пусть осмотрит, проверит… И не корчись мне! — сразу предупредил он, заметив недовольное выражение лица мужа. — Так надо, чтобы всё было хорошо. Или ты хочешь в больнице задержаться с воспалениями и прочей бурдой?       Этот аргумент сработал, так что Гаус довольно смиренно вытерпел все манипуляции и проверки. На счастье, его здоровье не вызывало беспокойства, и уже в скором времени ему принесли долгожданный обед. Правда, Гаусу было совсем не до него: тот порывался встать и посмотреть повнимательнее на рождённого сына.       — Да куда ты встал? Нельзя, тебе говорят!       — Врач уже разрешил, Серый, отъебись! Дай на сына посмотреть, я его только сбоку вижу!       — Нет, я буду носить тебя, только не вставай!       — Да какой носить, блять, Серёга! Ты и так небось трещину в руке из-за меня получил!       — Нормально всё у меня с рукой!       — Ты полчаса назад кетанов выпил, я всё видел, пиздуй к травматологу!       — А ты не двигайся слишком резко, тебе ещё нельзя!..              И нет, Артём никогда никому не скажет, что на самом деле впал в неистовый восторг от столь заботливого Серёжи. Потому что не захочет, чтобы кто-то смел на его Шевелева претендовать. Мог ли он год назад предположить, что саркастичный, местами ехидный и вредный Сергей Шевелев окажется не просто очень внимательным, но ещё и таким заботливым по отношению к обоим Артёмам и таким… любящим. Нет, Гаус знал о любви Серёжи к нему: пусть тот и не так часто говорил эти слова, руководствуясь правилом «я уже сказал, что люблю, как что-то изменится — сообщу», но в его действиях и поступках чувства были слишком очевидны. А с рождением ребёнка вся нежность, демонстрируемая в основном только в стенах их съёмной квартиры, словно вышла на новый уровень. Серёжа смотрел на их новорожденного сына с такой любовью во взгляде, что Артём диву давался: и это его вредина Шевелев? Серьёзно? Вот он, такой осторожный, добрый, не желающий спускать сына с рук Серёжа — его? Шевелев, помогающий Артёму делать первые шаги после родов (и показавший рисунок на асфальте от Макса и Олеси, с чего они оба были в шоке), массирующий плечи и разминающий ему уставшие ноги — его? Это всё — бескомпромиссный Серёжа Шевелев? Да не могло такого быть!              Однако вот он — не спавший и только недавно впервые поевший за сутки, пытался накормить самого Артёма, блять, с ложечки!              — Серый! Бесишь меня, — Гаус вырвал ложку из его рук. — Я в порядке. Я не старый дед.              — Но ты меня старше и вообще, тебе отдыхать надо, — заметил Шевелев, и тут Тёма-младший снова захныкал.              Гаус ринулся было первым, но Серёжа здоровой рукой остановил его и встал сам.              — Это ему надо подгузники сменить, посиди пока.              — Серый. Ты меня вообще решил ребёнка лишить? — Артём хоть и сказал это с усмешкой, но в голосе слишком явно слышалась обида. — Тёма и мой сын тоже. Я сейчас в состоянии всё сделать. А то чувствую себя какой-то, блять, суррогатной служанкой, которая своё дело сделала и теперь нахуй не нужна, — выпалил он и начал осторожно вставать. — И штаны сыну я тоже в состоянии сменить. Покормить — тоже.              Шевелеву бы возмутиться и заворчать, что он тут вообще-то заботится, но неожиданная вина перебила внутри всё недовольство. Артём-то был прав: он, в конце концов, тоже отец, и имел полное право находиться с сыном, и Серёжа не мог у него этого отнять.       — Ладно, — буркнул Серёжа и дальше уже молча достал всё необходимое из «родовой» сумки.              В следующие пару часов уже Шевелеву приходилось упрашивать отдать ему сына хотя бы на минуту, так как теперь сам Артём постоянно держал Тёму на руках, даже когда тот спокойно себе спал, кормил, пробовал с ним играться, на что мальчишка удивлённо смотрел на него и пару раз улыбнулся, чем вызвал искренний восторг у обоих родителей. Серёжа при этом ещё и предпочёл забыть, что первые улыбки детей чаще всего просто сокращения лицевых нервов, а не искренние выражения эмоций. Что ж, и так неплохо.              К семи часам вечера в палате после вечерних обходов и проверок и малыша, и роженика стало тихо: вымотанный Артём снова задремал, Артём-младший наигрался с папой и тоже заснул, а Шевелева просто-напросто уже вырубило на соседней кушетке после почти двух бессонных суток. Однако, как только рядом с палатой послышался шум, он на автомате подскочил и пошёл проверять, что случилось.              А случились, блять, гости.              — Привет! А мы поздравлять приехали! — заулыбался счастливый Горох с Сапрыкиным и удивлённой Пашкой в придачу. — Артём написал, что к вечеру уже можно, мы в приёмные часы и пришли.              — А де ТёмТёмыч? — сразу же уточнила Павла. — Я хотю его видеть!              Серёжа вздохнул.              — Паш, ТёмТёмыч и дядя Артём спят, они очень устали. Может, вы бы лучше завтра приехали? Или послезавтра, сразу на выписку?              — А как же поздравить? — искренне удивился Сапёр, единственный из их семьи облачённый в медхалат, шапочку и даже маску. — Не, это не дело. Вы к нам с Пашенькой в палату заявились, даже несмотря на запреты роддома, так что я обязан всё возместить вашей счастливой паре и нанести ответный визит.              Вот же вспомнил, блин. Да Артём с Серёжей просто тогда были настолько в шоке от родов Лёши в далёкой деревне, что забили на все дела и примчали в местный роддом прямо сразу с дороги. А зная упорство Сапёра, тот рано или поздно зайдёт в палату просто из шутливого желания отомстить.              — Так, нет, так дело не пойдёт, — заявил Шевелев и огляделся.              На глаза попалась стойка для капельницы, которую делали Артёму, и Серёжа обхватил её и шутливо замахнулся на офигевших от такого действа Сапёра и Гороха и не менее недоумённую (но, к счастью, вообще не испугавшуюся) Павлу.              — Я буду защищаться, так что кыш отсюда!              — Господи, Серёжа! — раздался тихий смех проснувшегося Артёма. — Я восхищён, мой король, а теперь пусти свиту в наши покои, коль уж они приехали из дальних стран.              — Но только мы здесь не одни, — усмехнулся Горох, и следом за их семейкой в палату завалились Олеся, Макс, пакет с фруктами и огромная игрушка зайца в его руках (кого бы ещё он подарил, да), Дима Позов, семейство Попов-Шастун, спасибо, что хоть без маленького сына, и Серёжа Матвиенко с огромной подарочной корзиной новомодной детской одежды в руках. Интересно, кто его надоумил…              — А это, случаем, не Анечка ли из регистратуры помогла тебе подарок выбрать? — ухмыльнулся Шевелев, за что чуть не получил от него же шутливый подзатыльник.              — Ой, а ты иди вообще! Она умничка, самую лучшую палату вам выбрала!              — Не, за это я ей тоже очень сильно благодарен! Нашего следующего сына мы, так уж и быть, назовём в честь тебя, — фыркнул Шевелев, но сделал это зря.              После этих слов Артём посмотрел на них обоих взглядом, полным ненависти.              — Следующего?! Суток, блять, с родов не прошло, а ты уже следующего? Да я там чуть с ума не сошёл! Я вам, блять, щас пизды дам! Следующего нахуй рожаешь ты! Двойню, блять! — прорычал Гаус и, оглядевшись вокруг, схватил стоявший на тумбочке стакан и метнул его в их сторону.              Оба Сергея успели одновременно наклониться, Матвиенко при этом ещё и удачно спрятался за Шевелева. Стакан влетел со всей дури в стену, но, на удивление, не разбился, а просто со звоном рухнул на пол и откатился в сторону.              Что ж, видимо, в этой клинике к подобным перфомансам привыкли и просто закупили посуду из неубиваемого стекла. Логичное решение. Да и Тёма, на счастье, от грохота не проснулся, лишь чуть буркнул что-то себе под нос и продолжил дремать дальше. Что за умничка.              — Слава Богу, не разбился, — выдохнул Матвиенко и сделал это зря: тут же в их сторону полетели апельсины, принесённые Максом.       — Эй, ты нахуя витаминами разбрасываешься? — с некоторой обидой в голосе произнёс Заяц и побежал собирать фрукты. Шевелев тоже наклонился, дабы не дать очередному апельсину укатиться далеко.       — Да и вообще, я ж просто на перспективу говорю! — возмутился Шевелев.       Так-то он после столь насыщенного на события дня вообще не планировал детей в дальнейшем приблизительно никогда. С него хватило, с Артёма, судя по всему, тоже. Дикий брошенный в его сторону взгляд Гауса говорил о многом.       — Макс, слушай, мне так не хочется сейчас вставать… Сделай одолжение, въеби Серёже, — шутливо произнёс он.       А Макса только попроси — он сразу же придёт на помощь, так что теперь уже Шевелеву пришлось прятаться за напряжённого Матвиенко, когда Заяц (в шутку или всерьёз — Серёжа решил не уточнять) попытался врезать ему кулаком. А тайский бокс — это вам не шутки.       — Максим, блять, я пошутил! Он мне живой нужен! — засмеялся Артём.       — Ну ты смотри, я, если что… — Заяц бросил в Шевелева недовольный взгляд.       Да за что ему всё это!       Когда через полчаса тихой болтовни Арсения и Шаста про Ваню, а также Сапёра и Гороха про Пашку, Тёма наконец проснулся и громогласно захныкал, Артём плюнул на всё и сам первым подошёл к кроватке и взял сына на руки.       — Ну а чего мы слёзки льём? Есть, наверное, захотели? Серёж, смесь подготовишь?       — Да, всё скоро сделаю, только за кипятком сгоняю, — кивнул Шевелев и послушно пошёл в столовую.       После кормления Артём уже спокойно и с улыбкой показывал всем Тёму, сам улыбался ему и «знакомил» с каждым пришедшим. Максим смотрел на малыша, будто это какой-то инопланетянин, но при этом с большим удовольствием подержал Тёму на руках. Задачу не ревновать и не бояться за сына Шевелев в своих мыслях провалил, потому что всё это время он стоял и почти не шевелился: готовился в любой момент поймать ребёнка. Но Заяц успешно справился и даже спел Тёмычу колыбельную — даже не матерную, на удивление. Олеся умилялась с Тёминых ручек и ножек, Горох вставлял свои байки про маленькую Пашку, Сапёр же всматривался и пытался на пару с Позовым сравнить, на кого новорожденный похож. Шастун в это время спорил с Арсением, что вообще-то на самом деле Артём Артёмович больше всего похож на Шевелева, в то время как Попов утверждал, что раз нос Гауса, значит, и похож на Гауса. Павла же смотрела на мальчика с таким восторгом, что Артём заулыбался и позволил ей пожать ручку ничего не понимающего, но уже спокойного ТёмТёмыча.       Всю эту ватагу гостей удалось выпроводить только к девяти вечера, когда заканчивались приёмные часы. Тогда же попросили уехать и самого Серёжу: мол, помощь его супругу больше не нужна, он справится сам. Завозмущавшегося было Шевелева тут же начал выпроваживать и сам Артём с вполне разумными аргументами, что тому следовало нормально выспаться. А заодно потом и подготовить дом к прибытию нового члена семьи.       Покидал палату Серёжа с волнением: настолько не хотелось оставлять своих Артёмов одних, хоть и прекрасно понимал, что Гаус прекрасно со всем справится. Однако сердцу, желавшему быть рядом, так просто не прикажешь…       Их тихий и спокойный доселе дом уже через несколько дней изменился. Здесь появился громкий детский плач и слёзы, ворчания обоих отцов и задорный смех младенца, валяющиеся повсюду забытые вещи и коробки из-под детского питания, игра на гитаре, под которую ТёмТёмыч крепко засыпал, и нежные колыбельные. Пусть теперь в их небольшой и уютной квартире не было ни порядка, ни покоя, Серёжа и Артём были убеждены: другого им и не нужно.       Особенно когда спустя время их уже подросший смешливый мальчонка с внимательными карими глазами довольно улыбался, целовал обоих пап в чуть колючие щёки и говорил им выученное громкое «вюбвю!».       И счастливые папы твердили сыну «Люблю!» в ответ.