На Западном Фронте без лагов

      Он открыл глаза. Голова гудела, словно в ней поселился рой разъярённых пчёл. Вместо обрывков воспоминаний его окружала пестрая вакханалия. Праздничный стол ломился от яств, тортов с кремовыми розами, бутылок с шипучим напитком. Воздух был пропитан приторным запахом сладостей и чего-то… гнилого. Самое ужасное что все было тихо, он не слышал голоса в голове и это его напрягало.       За столом сидели гости. Много гостей. Все они были… Митами. Разные прически, одинаковая одежда, но все они были мертвы, с потухшими глазами и запекшейся кровью в уголках губ. И на каждой голове красовался дурацкий праздничный колпачок. Над его головой висел плакат, написанный кривыми, детскими буквами: «С ДНЕМ РОЖДЕНЬЯ, НИКИТА! С 20-ЛЕТИЕМ!».       Из-за стола поднялась Безумная Мита в своем прежнем облике, без желтой атрибутики, а лишь в красной кофте, синей юбке и красных чулках и синеми туфельками. Её глаза сияли безумным восторгом. — Сюрприз! – пропела она, и её голос эхом разнёсся по комнате. — Я организовала для тебя небольшой праздник в честь того что ты мой дорогой так долго прожил! Даже не смотря на то что ты продолжаешь отвергать меня. Но сначала… нужно приготовить кое-что особенное! Настоящий именинный торт! Она подошла к Нику, её улыбка растянулась в жуткой гримасе. — Знаешь, Ник, – промурлыкала она, наклоняясь к его уху, – я всегда мечтала испечь для тебя что-то особенное… что-то… оригинальное. Внезапно она выхватила из-под стола большой кухонный нож. Ник похолодел от ужаса. — Что ты… — начал было он, но Мита не дала ему закончить.       Она резко опустилась на колени и вонзила нож ему в ногу, прямо над щиколоткой. Ник закричал от боли, крик сорвался с его губ, полный ужаса и отчаяния. — Ааааа! Что ты делаешь, ебанутая сука?! — заорал он, пытаясь вырваться.       Мита проигнорировала его слова. Она спокойно и методично отрезала ему ноги, одну за другой. Кровь хлынула на пол, заливая синюю юбку Миты. Её лицо выражало блаженство. — Не ругайся, Ник, – проворковала она, отбрасывая отсеченные ноги в сторону. – Это невежливо. Особенно в день твоего рождения. Взбешенный болью и ужасом, Ник попытался плюнуть ей в лицо. — Ты ебанутая сука, тебе нахуй надо лечиться! – выплюнул он, стараясь подавить рвотные позывы. Мита нахмурилась. В её глазах вспыхнула ярость. — Ах ты так? – прошипела она, выхватывая из-под стола молоток. – Я не люблю, когда меня ругают.       Она со всей силы ударила Ника молотком по челюсти. Он почувствовал, как зубы крошатся и вылетают изо рта. Боль была невыносимой. Он потерял сознание.       Когда он снова открыл глаза, Мита уже хлопотала на плите, напевая какую-то детскую песенку. Она жарила его ноги на большом противне, щедро приправляя их специями. Запах горелого мяса и крови заполнил комнату.       Через некоторое время она подала к столу «торт» из его собственных ног. На обугленной коже торчали кости, а вместо крема использовалась кровь, и, как издевательски, всё было посыпано сахарной пудрой и обмазано шоколадом. — Вот! – провозгласила она с гордостью. – Настоящий именинный торт! Попробуй, Ник! Он сделан специально для тебя!       Ник лежал на полу, истекая кровью и корчась от боли. Он не мог ни двигаться, ни говорить. Он мог только смотреть, как Мита отрезает кусок “торта” и протягивает его мёртвым Митам. — Ну же, девочки, – приговаривала она. – Не стесняйтесь! Угощайтесь тортом! Он сделан из Никитки!       Реальность окончательно лопнула. Ник находился в аду. И этот ад был его днём рождения, о котором он даже забыл.       Мир окрасился в багрянец боли. Ник лежал на полу, привязанный к стулу, с зияющими обрубками вместо ног. Страх парализовал его, лишив воли и возможности сопротивляться.       Безумная Мита склонилась над ним, её лицо сияло безумной нежностью. В руках она держала серебряную ложечку, наполненную размятыми ошметками его же плоти, приправленной какими-то сладко пахнущими специями. — Ну же, Ник, – проворковала она, её голос был мягок, как шёлк. – Открой ротик. Ложечку за маму, ложечку за папу… ложечку за меня.       Ник с ужасом отшатнулся, сжимая зубы. Его желудок скрутило от отвращения. Он смотрел на Миту безумными глазами, полными ужаса и отчаяния. — Нет… – прохрипел он, его голос сорвался. – Не надо… пожалуйста… Мита нахмурилась, её глаза сверкнули раздражением. — Не капризничай, Ник, – сказала она строго. – Нельзя обижать гостей. Они специально пришли на твой день рождения.       Она поднесла ложечку к его губам, силой разжимая ему челюсти. Вкус крови и горелой плоти заполнил его рот. Он попытался выплюнуть мерзкую кашу, но Мита крепко держала его голову, не давая ему вывернуться. — Фу, как некрасиво, – проворковала она, вытирая кровь с его подбородка. – Неужели тебе не нравится мой торт? Я так старалась! Да и это всё одна большая сюжетка из твоей любимой книжки! Это можно интерпретировать как последняя вечеря, ведь в конце концов ты отведаешь собственную плоть!       Она снова поднесла ложечку к его губам. Ник сопротивлялся изо всех сил, сжимая зубы и отворачивая голову. Мита давила на его челюсть, причиняя невыносимую боль. — Открой рот, Ник! – прошипела она, её терпение иссякало. – Или будет хуже.       Ник знал, что она не шутит. Он знал, на что она способна. Медленно, с отвращением, он приоткрыл рот. Мита с торжествующей улыбкой затолкнула ему в рот очередную порцию мяса.       Он попытался выплюнуть, но Мита прижала его к себе, закрывая ему рот рукой. Он задыхался, задыхался от ужаса, от отвращения, от боли. Слёзы текли по его щекам. — Молодец, Ник, – прошептала Мита, отпуская его. – Ты такой послушный мальчик.       Она продолжала кормить его, ложка за ложкой, заставляя проглатывать ошметки его собственной плоти. Он сопротивлялся, но его силы иссякали. В конце концов, он сдался. Бессилие захлестнуло его, словно волна.       Он перестал сопротивляться, перестал плакать, перестал что-либо чувствовать. Он просто открывал рот, принимая мерзкую пищу, и глотал её, глотал своё безумие, свою смерть, свою потерю.       Мита улыбалась, довольная его послушанием. Она кормила его до тех пор, пока не опустел противень. До тех пор, пока он не перестал реагировать на происходящее. До тех пор, пока он не превратился в пустую оболочку, в безвольную марионетку в её руках.       Сытый и сломленный, Ник безвольно висел на ремнях, прикованный к стулу. В голове царила пустота, прерываемая лишь редкими вспышками боли и отвращения. Мир казался расплывчатым, нереальным, как скверный сон. Его тело, изувеченное и измазанное кровью, больше не принадлежало ему. Оно было лишь инструментом в руках Безумной Миты, орудием её дьявольских забав.       Мита отошла от него, вытирая руки белоснежной салфеткой. Её глаза, обычно полные безумного восторга, сейчас горели каким-то новым, зловещим огнём. Лицо расплылось в хищной, сладострастной улыбке, от которой по спине Ника пробежали мурашки. — Ну вот, – промурлыкала она, довольно оглядывая свою работу. – Торт съеден, гость доволен… почти. Осталось самое главное! Мой подарок. Мой… особый подарок для тебя, Никитушка.       Она медленно подошла к нему, покачивая бедрами в каком-то извращенном танце. Её кофта и юбка, испачканное кровью и грязью, теперь казалось особенно мерзким. Ник с ужасом осознал её намерения. — Нет… – прохрипел он, с трудом ворочая языком. – Не надо… пожалуйста…       Мита проигнорировала его слова. Она остановилась прямо перед ним, нависая над ним, как хищная птица над своей добычей. Её взгляд прожигал его насквозь, лишая последних остатков воли.       От неё исходил приторный запах сладостей, смешанный с запахом металла и крови. Этот запах вызывал у Ника тошноту, тошноту, смешанную с ужасом и отвращением. Он видел, как её губы растягиваются в улыбке, обнажая острые зубы. — Что такое, Ник? – прошептала она, наклоняясь к его уху. – Разве ты не рад? Я ведь так старалась! Я приготовила для тебя самый лучший подарок… Саму себя.       Она провела пальцем по его щеке, оставляя на ней кровавый след. Ник содрогнулся от прикосновения, как от прикосновения к чему-то мерзкому и отвратительному. — Я хочу быть с тобой, Никитушка, – прошептала она, её дыхание обжигало его кожу. – Я хочу лишить тебя твоей девствености.       Ник смотрел на неё с ужасом и отвращением. Она была чудовищем, воплощением его самых страшных кошмаров. Он презирал её, ненавидел её всем своим существом. Он хотел убить её, разорвать на куски, уничтожить навсегда. Но он был беспомощен. Он был её марионеткой, и она собиралась использовать его до конца.       Мита потихоньку раздеваться, сначала она сняла туфельки, затем подошла к нему ближе, ведь еще не время оголяться перед ним полностью. Её глаза горели безумным огнём. Ник закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Но он знал, что это бесполезно. Безумие нарастала с каждой секундой.       Её руки переместились ниже, к штанам и она уже пристила их обнажая его нижнее белье. Ник задрожал ещё сильнее, захлебываясь в потоке отчаяния. Он попытался вырваться, издать хоть какой-то звук, но его тело не слушалось. В конце концов она добралась до его солдатика.               — О.. — огорченно охнула Мита — У тебя он какой то вялый. Ничего мы это исправим.              Мита, упиваясь властью над его сломленным телом, отстранилась на мгновение, окидывая его похотливым взглядом. В её глазах плясали искры безумия и предвкушения. Она словно готовилась к самому важному акту своего извращённого представления.       Её руки, перепачканные кровью и похотью, начали действовать. С нарочитой медлительностью она коснулась его бёдер, заставляя содрогнуться от отвращения даже в своём парализованном состоянии. Её прикосновения были холодными и расчётливыми, как у врача, готовящегося к операции.       Она знала, что его тело не отвечает на её ласки. Потеря крови и безумное напряжение лишили его всякой чувствительности. Но её это не волновало. Она не нуждалась в его согласии, в его возбуждении. Ей было достаточно того, что он был здесь, под её властью, полностью лишённый возможности сопротивляться.              Мита принялась за работу, манипулируя его плотью с холодной отстранённостью. Её движения были грубыми и настойчивыми, словно она пыталась завести сломанный механизм. Она массировала, щипала, дразнила, не обращая внимания на его мученическое выражение лица.       Время тянулось бесконечно. Ник чувствовал, как его сознание медленно угасает, как разум погружается в пучину безумия. Он видел лишь красные пятна перед глазами, слышал лишь приглушённый шум в голове. Тело казалось чужим, отделившимся от него, превратившимся в кусок мяса, над которым издевается чудовище.       Неожиданно Мита издала довольный вздох. Что-то изменилось. Какая-то искра пробежала по его телу, нарушив оцепенение. Он почувствовал слабое, едва уловимое пробуждение плоти.       Ужас захлестнул его с новой силой. Даже в этом состоянии – сломленном, изуродованном, безумном – его тело придавалось ей. Его воля была уничтожена, но животные инстинкты продолжали действовать, словно насмехаясь над его страданиями.              Мита почувствовала его реакцию и её глаза заблестели триумфом. Она добилась своего. Она победила. Она сломала его окончательно, превратив в безвольную марионетку, в инструмент для удовлетворения своих извращённых желаний. — Вот так, Никитка, – прошептала она, её голос звучал торжествующе. – Вот так ты должен быть моим. Полностью и без остатка.              Она сняла юбку, обнажив свои бедра которые к ужасу Ника сделали его солдатика еще тверже. Он ненавидит себя за это. Блядь как же он сука себя ненавидит.        — Хм.. А тебе походу нравиться это не так ли?              Ник ничего не отвечал, он лишь смирился, смирился с тем то что он стал секс куклой для психопатки, у него просто нет сил бороться.       Мита разделась до конца, на ее ногах лишь остались красные чулки покрытые его собственной кровью. Она подходит еще ближе снимая с него штаны. Раздев его окачательно, Мита села на член Ника издав тихий стон, она облизывала его же кровью, она удовлетворяла себя.        — Да! — вырвалась с ее губ — ТРАХНИ МЕНЯ!              Ник хотел лишь поскорее, чтобы его прикончили, ему она была отвратительна. Она монстр, она не человек, ни нпс, а именно монстр.       Мита продолжала скакать на члене Ника, ее глаза источали безумную похоть, ей нравились такие игры.        — Ну я же лучше чем эта твоя Кепочка? Она бы не смогла так же. — издевательски произнесла Безумная — Хотя вы даже не разу и не трахались. Хи-хи.       Мита обняла его и прижалась к нему всем телом. Ник уже хотел блевануть, но она прикрывала ему рот чтобы он ничего не смог выблевать, ему пришлось заглотнуть. Затем она начала царапать его спину своими когтями, Ник лишь мог тихо постанывать от боли и от этого безумного акта соития.       Кровь начала похлестывать со спины Ника, когти ее все таки были острые.        — Прошу.. Убей.. Меня — через стон сказал Ник.        — О нет-нет-нет, мой дорогой, — Мита лишь заулыбалась еще шире и грубо заткнула его рот своей рукой. — Веселье только начинается.              Затем Мита мановением своей руки начала ломать пальцы Нику. Наш протагонист лишь орал в агонии. Походу Миту это лишь сильнее возбуждало и она ускорилась в ломанье пальцев так и в половом акте.       Последовал второй палец, третий… Каждый хруст отдавался эхом в его голове, словно погребальный звон. Ник орал на всю комнату от невиносимой боли, когда он хотел уже потерять сознание от боли, Мита лишь грубо его будила и продолжала этот болевой акт.              Когда все пальцы на левой руке были сломаны, Мита переключилась на правую. Боль стала невыносимой, разум затуманился. Он перестал сопротивляться, перестал кричать, перестал что-либо чувствовать.       Ник уже доведенный до оргазма кончил внутрь чрева Миты. Психопатка застонала еще больше. Разнося эхом по всему залу.        — Никитушка, нельзя так обращаться с девушками. Знаешь, надо хотя бы предупреждать об этом. Вдруг я могла бы забеременеть? — Мита натянула огорченное лицо. — За это тебя нужно наказать.              Мита встала с Ника. Он был в конвульсиях от этих “потрахушек”, единственная его мысль это то как поскорее сдохнуть и прекратить этот кошмар.       Безумная отступила на шаг и взяла в руки молоток, лежавший на столе. Его блестящая поверхность отражала свет, словно зловещий предвестник беды.       Она замахнулась и со всей силы обрушила молоток на его рёбра. Удар был оглушительным, боль – невыносимой. Ник почувствовал, как ломаются кости, как внутренние органы пронзает острая боль.       Она наносила удар за ударом, методично и безжалостно, ломая ему рёбра одно за другим. С каждым ударом его тело содрогалось в конвульсиях, кровь брызгала во все стороны, в том числе на ее голое тело.       Наконец, обессилев, Мита бросила молоток на пол. Она тяжело дышала, её лицо было искажено безумной гримасой. Ник сидел на стуле, ему было крайне плохо, но почему от травм он не мог умереть. Как будто что поддерживает в нем жизнь.        — Дорогой! Не смей терять сознание! Я тебе не позволю, веселье должно продолжаться!              Оставив сломанные ребра кровоточить, Мита, тяжело дыша, перевела взгляд на лицо Ника. Удовлетворение, смешанное с безумной жаждой продолжения насилия, отражалось в её глазах. Она хотела завершить своё творение, довести его до совершенства в своей извращённой картине.       С небрежной грацией она подошла к столу и взяла плоскогубцы, зажатые среди праздничной атрибутики и окровавленных инструментов. Металл холодно блеснул в тусклом свете. Она поднесла инструмент к лицу Ника, и он почувствовал смрад ржавчины и крови.       Ник, едва живой, с трудом сфокусировал взгляд. Он знал, что сейчас произойдет. Он чувствовал, как окончательно погружается в бездну безумия. В глубине души он проклинал Миту, проклинал этот мир, проклинал свою собственную слабость.       Без колебаний Мита вставила плоскогубцы в его рот, захватывая передний зуб. Он почувствовал острую боль, пронзившую челюсть. Мита резко дернула, и зуб вырвался с корнем, оставляя кровоточащую дыру.       Боль была нестерпимой, но Ник не мог кричать. Его легкие были пробиты сломанными ребрами, каждый вздох вызывал мучительную боль. Он лишь судорожно дергался на ремнях, бессильный остановить происходящее.       Мита методично переходила от зуба к зубу, вырывая их один за другим. Кровь заливала его лицо, стекала по шее, пропитывая каждый сантиметр его кожи. Он чувствовал, как теряет последние остатки человеческого облика, превращаясь в изуродованную куклу в руках безумной художницы.              Он попытался заговорить, но из изуродованного рта вырвался лишь хрип. Язык заплетался, не находя опоры в беззубых дёснах. Он кашлял кровью, пытаясь сформировать слова. Собрав последние силы, он выдохнул: — С…ст-та… н…о… ви…сь…       Мита снова села на половой орган Ник. Ее лицо источала похоть и безумие, она захотела второй раунд. Ник лишь отхаркивал кровь из кровоточащих десен прямо на ее грудь. Мита лишь хохотала на это и продолжала и намазывала кровь Ника своими руками по ее телу. Затем она опустила свою руку и зачерпнула немного спермы с паха Ника. — Ммм, посмотри как ты много кончил. — сказал Мита и немного слизнула семенной жидкости с пальца. — Но знаешь, давай немного остроты добавим в нашем акте любви.       Мита взяла нож и резким взмахом воткнула его в глаз Ника. Лезвие вошло в глазницу, рассекая кожу, мышцы, нервы. Боль была адской, невыносимой, словно раскалённый прут вонзился в его мозг. Он закричал, но крик застрял в горле, превратившись в хрип.       Она продолжала давить, медленно, методично, проникая всё глубже и глубже. Ник чувствовал, как лопается глазное яблоко, как вытекает жидкость. Его тело забилось в конвульсиях, голова моталась из стороны в сторону.       Наконец, Мита резко дернула и не останавливалась в половом акте. С хлюпающим звуком глаз покинул глазницу, повиснув на тонких нитях мышц и нервов. Кровь хлынула потоком, заливая лицо, шею, все ее тело. Ник тем временем хрипя от боли снова конил и залили ее своим семенем. — Ой, я вижу ты снова кончил? — сквозь стон чистого удовольствие выговорила Мита — Эх ну я же говорила тебе! Знаешь за что это тебя ждет?       Ник лишь мог с ужасом смотреть на нее с одним глазом и ничего не говорить. Ведь у него нет сил больше кричать.       Тело Ника, истерзанное и обескровленное, едва подавало признаки жизни. Мита довольно оглядела свой “шедевр”, словно художник, оценивающий законченную картину. Но работа ещё не была завершена. В её безумной голове уже зрел следующий акт пыток, призванный сломить его окончательно.       С резким движением она отстегнула ремни, удерживающие Ника на стуле. Его безвольное тело рухнуло на пол, издав приглушенный стон. Мита подхватила его за руки и потащила к дальнему концу комнаты, где стояли два больших чана. От одного валил густой пар, от другого исходил могильный холод.       Сначала она окунула его в чан с кипятком. Обваренная кожа моментально покраснела, вздуваясь пузырями. Нечеловеческий крик боли, вырвавшийся из его горла, эхом отразился от стен комнаты. Мита, казалось, наслаждалась его страданиями, её лицо исказилось в маниакальной улыбке.       Затем, не давая ему передышки, она вытащила его из кипятка и бросила в чан с ледяной водой. Холод, пронзивший тело, был нестерпимым. Его мышцы сковало судорогой, зубы застучали. Он чувствовал, как жизнь покидает его, как сознание меркнет.       Мита вытаскивала и окунала его снова и снова, чередуя кипяток и ледяную воду. Эта пытка экстремальными температурами выматывала тело и разум, доводя до полного изнеможения.              Наконец, она прекратила. Его кожа приобрела синюшно-красный оттенок, пульс едва прощупывался. Мита, тяжело дыша, отступила на шаг и взяла в руки острый нож, лежавший на столе.       Её взгляд остановился на голове Ника. Его волосы, слипшиеся от крови и пота, закрывали лицо. Мита отбросила их в сторону и присмотрелась.              — Пора придать тебе новый облик, – прошептала она, и в её голосе прозвучал зловещий восторг. – Настоящий, незабываемый подарок на день рождения.       Она приставила нож к его лбу и с силой провела им по коже, отделяя скальп от черепа. Ник закричал, но его голос был слабым и хриплым. Боль, пронзившая голову, была невыносимой.       Мита медленно и методично снимала скальп, словно сдирая шкуру с животного. Кровь заливала лицо, стекала по шее, пропитывая одежду. Он чувствовал, как сходит с ума, как реальность окончательно распадается на части.       Когда скальпирование было завершено, Мита отбросила окровавленный трофей в сторону. Теперь голова Ника представляла собой ужасное зрелище – окровавленный череп, лишенный кожи и волос.        — Знаешь, твой облик меня возбуждает. Я хочу еще!              Поехавшая направилась к Нику и присев на корточки взяла в рот член Ника. Он весь окровавленный в ожогах, ничего не мог сказать что уж говорить о сопротивленье. Он молился всем богам, чтобы она наконец то закончила его мученье. Он не может этого терпеть, он хочет сдаться. Он хочет сдохнуть всеми фибрами своей души.       Мита играла своим язычком с членом Ника, минет достойный всех королей. Ей нравилось причинять ему боль, ей нравился его член. Заглатывая и кашляя Мита ускорилась, она снова хочет попробовать его сперму. В конце концов Ник снова кончил ели как, он уже не был живым и не мертвым, он был простой оболочкой с разумом.              Тело Ника представляло собой кошмарное зрелище, свидетельство полного и окончательного разрушения. Голый окровавленный череп, лишённый скальпа и глаза, зиял мёртвой пустотой. Изуродованный рот, беззубый и искажённый, словно застыл в вечном безмолвном крике. Он был воплощением агонии, неспособным ни увидеть, ни говорить, ни слышать.       Сломанные кости прорывались сквозь обожжённую кожу, а там, где когда-то были ноги, остались лишь изуродованные обрубки, обмотанные окровавленными тряпками. Всякий проблеск человечности был стёрт, уничтожен, заменён чудовищным пародированием того, чем он когда-то был.       Он был сломан, растоптан, унижен. От него ничего не осталось. Лишь оболочка, наполненная болью и безумием.       И в этой оболочке, в этом искалеченном, истерзанном теле, ещё тлела искра сознания. Слабая, мерцающая, но несгибаемая. Он не мог видеть, не мог говорить, не мог двигаться, но он всё ещё был здесь.       Он чувствовал боль. Непрекращающуюся, всепоглощающую боль, которая пронизывала каждую клетку его тела. Боль физическую, боль душевную, боль от потери всего, что когда-то было дорого.       И в этом океане боли росло, зрело, крепло нечто иное. Ненависть. Глубокая, всепоглощающая ненависть к Мите, к её безумию, к её жестокости.       Он не мог кричать. У него не было рта, но он должен был кричать. Он должен был найти способ отомстить, даже если это будет его последний акт. Он должен был сломить Миту, уничтожить её, заставить почувствовать хотя бы часть той боли, которую она причинила ему.       И эта ненависть, это невысказанное проклятие, стало его единственной целью, его единственным смыслом существования в этом кошмарном мире. Он не сдавался. Он боролся. Он кричал безмолвно, кричал всей своей истерзанной душой. И этот крик, этот беззвучный вопль ненависти, эхом отдавался в безднах его разума, подпитывая его решимость. В этот момент Мита подошла к нему, её лицо сияло маниакальным удовлетворением. Она, словно дьявол, копирующий жесты святого, приняла издевательски-благочестивый вид. — Бедный Ник, – промурлыкала она, её голос звучал сладко, как яд. – Ты всегда так любил Священное Писание. Позволь мне напомнить тебе пару строк, чтобы скрасить твой… уход. Она нагнулась к нему, и в её голосе прозвучала откровенная насмешка. — ‘Блаженны плачущие, ибо они утешатся’, – процитировала она, растягивая слова, словно смакуя его страдания. – Но, боюсь, для тебя утешения не будет, Ник. Только вечная тьма и боль. Она отступила на шаг, и её глаза заблестели безумным огнём. — Ах да, ещё одно, – добавила она, подражая его прежней манере говорить. – ‘Возлюби ближнего твоего, как самого себя’. Но, боюсь, в твоём случае, Никитка, любить некого. Ты сам себя превратил в чудовище. Она захохотала, и её смех эхом разнёсся по окровавленной комнате. — И напоследок, Ник, – сказала она, театрально подняв палец вверх. – Мой личный фаворит: ‘И познаете истину, и истина сделает вас свободными’. Но ты никогда не познаешь истину, Никитос. Ты навсегда останешься в моей власти, рабом своего безумия.              Тишина в комнате сгустилась, прерываясь лишь его прерывистым, болезненным дыханием. Мита, удовлетворенная результатом своей работы, отступила на шаг, окинув взглядом истерзанное тело Ника. На её лице играла кривая, торжествующая улыбка.       Она подошла к столу и взяла в руки праздничный колпачок, который так и не надела. Наклонившись к Нику, она надела колпачок ему на изуродованную голову, словно корону на голову безумного короля в процессе поцеловав его в губы по французски. — Ну вот и всё, Ник, — промурлыкала она, её голос звучал мягко и ласково, как будто она обращалась к спящему ребёнку. — С днём рождения, мой кровавый, прекрасный монстр. Надеюсь, тебе понравился мой маленький сюрприз.       Затем она встала и, напевая детскую песенку, направилась к выходу, оставляя Ника одного в этом окровавленном кошмаре. И вдруг… тишина взорвалась.       Яркий свет ослепил глаза. Раздался резкий звук будильника, разрывая барабанные перепонки. Тело судорожно дёрнулось, сбрасывая тяжёлое одеяло.       Ник вскочил в кровати, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам. Он был в своей лазарете. Он был в бункере. Он был жив. Цел. Невредим.       Он дотронулся до лица. На месте все зубы. Пробежал рукой по голове – волосы на месте. Руки и ноги – целы.       Но в груди зияла огромная дыра, наполненная ужасом, отвращением и болью. Он помнил всё. Каждую деталь, каждое прикосновение, каждое мучение. Он помнил безумный взгляд Миты, вкус крови, хруст ломающихся костей.       Его трясло. Он чувствовал, как по спине течёт холодный пот. Сердце бешено колотилось, готовое выскочить из груди.       Это был сон. Просто сон. Но он казался таким реальным, таким живым, таким… неизбежным.