На Западном Фронте без лагов

      Иногда прошлое кажется привидением, шепчущим на ухо. Но когда в настоящем есть кто-то, кто держит тебя за руку, призраки становятся тише.

Xx_Lox_xX

      На кухне было тихо. Только тиканье настенных часов да лёгкий запах чая, ещё не выветрившийся из воздуха. На столе валялась пустая чашка, рядом — забытая ложка. Свет тускло падал на пол, отчего комната казалась ещё меньше, чем была. Ник сидел на краю кухонного стула, босиком, с непокрытым торсом. Пальцы лениво барабанили по столешнице — будто проверял, реальность ли это. Спокойствие после бури.       Кепочка порылась в шкафу и, выудив оттуда свёрток одежды, бросила его на стол перед ним. — Одевайся, — сказала она с мягкой улыбкой. — Твоя форма... ну, ты сам видел. Ник взглянул на неё, затем развернул ткань. Простая серая футболка, свободные тёмные штаны. Всё непривычно мягкое, лёгкое — ничего общего с грубой военной формой. — Не могу поверить, что у тебя есть мужская одежда, — пробормотал он, натягивая футболку. — Я… нашла её, — ответила она после короткой паузы. — Тут иногда вещи появляются случайно. И походу раньше они тебе принадлежали.       Ник промолчал, но задержал на ней взгляд чуть дольше, чем следовало. В этот момент за дверью, ведущей в гостиную, раздался голос Доброй Миты: — У нас проблема. Она не вошла, просто стояла там, не стучась. В её голосе звучало раздражение — и это было плохим знаком. — Опять? — устало выдохнул Ник. — Опять, — сухо подтвердила Мита. — Я закончила с кольцом, но… что-то идёт не так. Она сделала паузу, словно раздумывая, стоит ли говорить дальше, но всё же добавила. — Нам придётся задержаться. И мне это не нравится. — холодно заключила Добрая Мита, оставаясь за порогом кухни. Ник устало потёр лицо, прежде чем бросить короткий взгляд на Кепочку. Та выглядела спокойной, будто бы это было для неё ожидаемо. Или же просто не хотела волноваться лишний раз. — Ладно, — наконец сказал он, вставая со стула и поправляя только что надетую футболку. — Давай разберёмся.       Кепочка кивнула, и они вместе прошли в гостиную. Комната встретила их привычным светом и приторной милотой. Свет падал с потолка, отражаясь в гладкой поверхности журнального столика, как и свет с окон. На диване валялась пара подушек, смятый плед сдвинулся в сторону, будто кто-то недавно тут сидел.       Ник сел первым, уперев локти в колени, ладони сплёл замком. Кепочка устроилась рядом, подтянув ноги под себя. Некоторое время они просто сидели в тишине. Затем она потянулась к воздуху, и в следующий миг в её руках материализовалась электрогитара. Розовая, с блестящим корпусом и длинным грифом. — Держи, — с улыбкой протянула она инструмент Нику.       Он замер, взглянув на неё, затем на гитару. Неуверенно провёл пальцами по струнам, будто проверяя, настоящая ли. Хотя он ее знал, правда уже прошло много времени, с того — Ты серьёзно? — А почему бы и нет? — Кепочка подалась ближе, заглядывая ему в глаза. — Ты ведь играл раньше, верно? Да и мне очень понравилось то как тогда ты играл.       Ник медленно взял гитару, пальцы легли на гриф. Чувство знакомое, почти забытое. Он вздохнул, опустил взгляд, а затем провёл большим пальцем по струнам, извлекая глухой, но чистый звук. — Давненько это было… — пробормотал он.       Кепочка продолжала смотреть на него с ожиданием, и Ник, чуть поколебавшись, начал настраивать инструмент, прокручивая колки.       Ник настраивал гитару с такой сосредоточенностью, как будто каждый аккорд был ключом к чему-то, что он долго прятал. Он не сразу начал петь, позволив тишине наполнить комнату. Но вот его пальцы коснулись струн, и первая нота всколыхнула воздух. Я смыл это всё кровью И дымом от пороха. Я пялюсь на мир за окном, Но выхода больше нет.       Его голос был тихим, но в нём ощущалась сила — как будто он пел не для кого-то, а для самой себя. Каждый аккорд звучал с болью, с настоящей, глубокой болью, но в нём было не только страдание, но и что-то ещё — невероятная искренность. Я так себе человек, Запиваю грехи тишиной. И мне дальше больно жить, Зови меня Питер Пэйн.       Кепочка сидела, не отрывая глаз от его рук, от его лица. Слова проникали в неё, но не оставляли пустоты, наоборот, она чувствовала, как эта боль и этот груз вдруг становились чем-то знакомым. Это было как зеркало, отражающее её собственные переживания, но в них была правда, от которой она не могла убежать. Я снова сижу за столом, Но мне не забыть этот бред. Я смыл это всё кровью И дымом от пороха.       Он пел, и каждая строчка как будто открывала в его душе всё больше тёмных уголков, но Кепочка чувствовала, что это не только о боли. Это было признание, не требующее ничего взамен. Я так себе человек, Я даже не миллиардер, И мне дальше больно жить, Зови меня Питер Пэйн.       Он не жаловался. Это не была песня для того, чтобы его пожалели. Он пел о себе, но с такой откровенностью, что это одновременно было и освобождением, и катарсисом. Кепочка поняла, что эти слова — его способ быть честным, его способ быть настоящим, несмотря на всё, что он пережил. Красные розы – люби, Голубые фиалки – забудь. Вот и весь выбор, пойми По ветру или ко дну.       Эти строки были о выборе, о том, как он воспринимал мир. Но что-то в них глубоко отозвалось в Кепочке. Она понимала: это не просто о том, как он воспринимает мир, это было о том, как он воспринимает её, как она влияла на его выбор, его существование. Она почувствовала, как её собственное сердце отзывается на каждое его слово. Я так себе человек, Не вижу открытую дверь, И мне дальше больно жить, Зови меня Питер Пэйн.       Её глаза наполнились слезами. Он был так искренен. Он был так... честен с ней. Она не могла сдержать этого чувства — теплого, живого, почти болезненно яркого. Он не сказал это вслух, но она услышала. Она почувствовала, как он и сам понимал, что больше не один. Это был момент, в который она наконец поняла, что они оба пережили. Спасибо за выбор, мир, Такой, что в глазах рябит. Красные розы – кровь, Голубые фиалки – умри.       Он был готов к этому миру, несмотря на всё. И всё, что ей оставалось — это быть рядом с ним, просто сидеть и смотреть, как его душа расправляется, не зная страха. Она хотела ему сказать, что всё будет хорошо, но слова были не нужны. Всё было сказано в его песне. Но я по-прежнему жив, Я пережил весь этот трэш. И всё, что мне нужно теперь Это твой голос и смех.       И вот, когда песня дошла до конца, Кепочка не могла сдержать слёзы. Она не знала, почему. Это была не боль, это была радость, боль оттого, что они оба были живы, что они выжили. Она прижалась к нему, крепко обняла его, не говоря ни слова. В её глазах было столько любви и благодарности, что они сами сказали больше, чем все слова в мире. Красные розы – люби, Голубые фиалки – забудь. Ты подарила мне свет, Я иду за тобой, не один.       Последние слова звучат особенно ясно, без тени сомнения. Он поднимает взгляд на Кепочку, и в его глазах — что-то, что говорит больше, чем слова. В этих словах есть улыбка, тихая, искренняя, будто он не только поёт, но и признаётся. Я так себе человек, Но с тобой я буду другим, Ты даёшь мне силы расти, Зови меня… просто Ник.       Когда его голос затих, она почувствовала его руки вокруг себя. Это был момент, когда весь мир стал маленьким, ограниченным этими четырьмя стенами, этим мгновением. Она была рядом. И это было всё, что им было нужно. И всё, что она могла сказать — это тихо шептать: — Я здесь, Ник. Всё будет хорошо.       Когда его голос затих, Кепочка почувствовала, как его руки мягко сомкнулись вокруг неё. Осторожно, будто он боялся, что она исчезнет, что это всё – просто очередной сон, который развеется на рассвете. Но она не исчезла. Она была здесь.       Мир сузился до этих четырёх стен, до тепла его тела, до их дыхания, сплетающегося в тишине. Всё, что было до — боль, страх, вечные потери — исчезло. Остались только они. Кепочка закрыла глаза, прижимаясь крепче, словно хотела запомнить этот момент навсегда. Её голос прозвучал почти шёпотом: — Что за песня? Ник не сразу ответил. Его пальцы легко скользнули по её спине, задержались на затылке, запутались в её волосах. А потом он вздохнул и тихо сказал. — Просто… из далёкого, забытого уже прошлого. Но переделанная. Она улыбнулась, не спрашивая больше ничего. Потому что важно было не то, что было тогда. А то, что было сейчас. — Я здесь, Ник. Всё будет хорошо. Её ладони легли на его щеки, а в следующий миг их губы встретились в тихом, наполненном нежностью поцелуе. Он целовал её мягко, осторожно, как человек, который слишком долго боялся дотянуться до чего-то настоящего. Но теперь он знал: он больше не один. И никогда не будет.