Возвращение болтуна

Ренегат вот уже полчаса листал ленту инстаграма по хештегам. Она вся была забита фотографиями и короткими видео, запечатлевшими довольно странные телодвижения вокруг старого дома Горшеневых. После давешнего эпизода с выскочившим на сцену самозванцем и его дальнейшей госпитализацией несколько особо упертых фанатов проследовали за ним к седьмой психиатрической и принялись дежурить в сквере напротив. Они, вероятно, хотели дождаться выписки, а потом поболтать с этим смельчаком, так похожим на их любимого Горшка и ни за что ни про что запертым в дурку. Эти-то ребята и стали источником эксклюзива в ленте с хештегом #горшокжив. Ренегат случайно наткнулся на эти посты через несколько дней после их появления и больше уже не мог оторваться. Судя по хронологии, буквально сразу после госпитализации самозванца вслед за ним в клинику приехали и Татьяна Ивановна со своим младшим сыном, чем немало удивили дежуривших фанатов. Они-то там чего забыли? Или решили походатайствовать за безвинно пострадавшего? После их появления ребята твердо решили не покидать своего поста, пока не разберутся, в чем там дело, и стали дежурить по очереди. Следующим в психиатричку приехал уже его величество Андрей Сергеевич – прямо утром и в сопровождении Ольги. Фанаты не на шутку напряглись. В клинике действительно происходило что-то экстраординарное. На выписку самозванца явилась вообще вся честная компания. Он и вправду фантастически напоминал внешне Горшка, правда, был значительно моложе – никак не больше тридцати. И с чего вдруг все близкие Михи так озаботились судьбой этого парня, Ренегат все никак не мог понять. Вертелась у него в голове одна противная мыслишка, и он все мотал и мотал ленту вниз, чтобы найти ей хоть какое-нибудь подтверждение, но фанаты вскоре потеряли интерес к этой истории и перестали публиковать свежие фото. Самозванца благополучно доставили домой к Татьяне Ивановне, а дальнейший его путь терялся в безвестности. Дела Андрея Сергеевича в последние месяцы шли слишком уж хорошо: он начал собирать давно желанные им стадионы, ему оказывали всяческий почет и уважение, перед ним расшаркивались вообще все, начиная с Лехи и заканчивая Панкером и фанатами. Татьяна Ивановна продолжала придерживаться своей прежней сухой и суровой позиции обвинителя, но теперь, когда вокруг Горшеневых явно что-то затевалось, она никак этому не препятствовала. Неужели вся семейка решила подзаработать на столь разительном сходстве самозванца с Михой и выпустить его на одну сцену с Князем? Они пытались уже провернуть такое с Костей Плотниковым, да споткнулись о его неумение работать с залом. А этот паренек в роль Горшка вжился на все двести баллов, грех не поднять на этом баблишко. Сами когда-то обвиняли корыстного Реника в жажде наживы, а потом вляпались сначала в голограмму эту позорную, теперь с двойником чего-то там мутят… Не то чтобы Реника пугала столь сильная конкуренция, он и без того уже не вытягивал Андрея Сергеевича и даже завидовать ему перестал. Ну какой смысл? Пусть пляшет на костях бывшего друга, кто ж ему может это запретить. Но вот призвать к совести Татьяну Ивановну с Олей он, как минимум, был обязан. А потому, выждав еще дня три после того, как в инсте было опубликовано последнее фото у дома Горшеневых, а Князь, судя по всему, отправился в длительные гастроли, Реник направил свои уверенные стопы прямиком в обитель порока. Увидев его в глазок, Татьяна Ивановна даже отказалась открывать, просто спросила через дверь, чего ему нужно. Это еще больше насторожило Александра, и он решил идти до последнего. - Мне бы с вами лично поговорить. С глазу на глаз, а не так. Можно даже не у вас дома, - пошел он на некий компромисс. – Я приглашаю вас в кафе. Когда вам будет удобно? Но в этот самый момент случилось нечто странное. По ту сторону двери раздались чьи-то шаркающие шаги, а вслед за тем прозвучал до боли знакомый, но менее всего ожидаемый Ренегатом голос: - Мам, кто там? – секундная тишина, словно бы этот второй тоже посмотрел в глазок. – А, Реник что ли? Так пусть заходит, чего ты его не пускаешь-то? - Миша, мы же соглашение подписали! – зашипела Татьяна Ивановна. - Да плевать, он мой гитарист, он тоже должен знать! Тем более, Князь меня опять бортанул. С кем мне группу делать? Кто мне тексты будет писать? – в этот момент дверь распахнулась, и на пороге стоял тот самый молодой самозванец – растрепанный и в растянутых трениках, но как две капли воды похожий на тридцатилетнего Горшка. Реник застыл от изумления. Они его еще и у себя в квартире поселили? Что тут вообще, черт побери, происходит? - Проходи давай, бывший раб, - хохотнул Миха и мотнул головой, приглашая его внутрь. – Не стой на пороге. Дома поговорим. Пока Саша разувался, двойник хлопал его ладонью по спине и смеялся: - Ого, вот это ты здоровый стал! Обалдеть! Сроду бы не узнал тебя, если бы на концерте том не увидел! Пойдем давай сразу ко мне, я тебе все расскажу. То, что последовало за этим, повергло Сашу в пучину шока. Никогда еще в жизни он не испытывал подобного изумления. Все, казалось, было в порядке – и договор, и результаты ДНК-экспертизы, и печальные кивки Татьяны Ивановны, а, в особенности, зачастившие сюда Леха с Ольгой. Безусловно, внес свою лепту в достоверность истории и Князь. Ему, значит, решили рассказать раньше, чем музыкантам Михиной группы… Ну-ну. А потом Реник принялся рассматривать Горшка или того, кто выдавал себя за него, сам, своими глазами в прекрасных очках. Пристально изучал лицо, волосы, руки, ногти. Даже зубы, в конце концов. Он ничем не отличался от себя же образца начала нулевых. Черт побери, в России изобрели технологию будущего и до сих пор молчат об этом?! Последней инстанцией стал Леха, которому Реник позвонил сразу же после осмотра, убедившего его в том, что к рассказанному стоит отнестись серьезно. На короткий вопрос: - Леш, это правда? - тот тоже не стал разглагольствовать и просто ответил: - Да. И только после этого Саша бросился Михе на шею. Горшок тоже был рад его видеть, хотя и не проявил особого энтузиазма при объятии. Сразу же потребовал начать работу над альбомом. Дескать, об открытии могут объявить со дня на день, и тогда Король и шут должен быть готов сразу же выпустить новый релиз. - А Князь чего? – с дрожью в голосе спросил Реник. – Не? Миха помотал головой, но уточнять не стал. В глубине его глаз на мгновение мелькнула такая чудовищная боль, которая лишь усилием воли ее носителя не вырвалась наружу в виде очередного приступа всесокрушающей ярости. - Текста давай показывай лучше. Музыки у меня вагон, а с текстами беда. Миха все ждал, что Князь вот-вот плюнет на эти свои гастроли, вернется к нему, скажет, что передумал, они замутят Гамлета или цирк, а лучше – и то, и другое. И все пойдет своим чередом. Реник с Яхой на гитаре, на скрипку можно хоть эту его новенькую взять. Пор тоже остается, как же без него. С басом вопрос решаем, вон хоть Оганяна отставного Лехиного попробовать. Или вообще Балу из Америки выписать, ну а чего! Возрождать так уж возрождать в самом что ни на есть золоте! Может, и Мышь бы согласилась, а? Чем черт не шутит! Он мечтал так днями напролет, но вместо Князя в его дверь постучался Ренегат, а, значит, надо работать с ним, как и собирались еще в 2013-м. Рефлексировать Горшок не любил, все проблемы и душевные терзания заглушал теперь работой, окончательно порвав с выпивкой и веществами. Они встречались с Реником пару раз в неделю, тот приносил тексты, они вдвоем бесконечно их переписывали, пытаясь подогнать под музыку, поскольку у самого Сашки писать под лихие Михины боевики получалось слабо. Не Князь он все-таки. Это тот мог виртуозно двумя-тремя словами раскрыть историю, высветить ее новыми яркими красками, подчеркнуть красивые мелодические ходы, задрапировать – не совсем удачные. С Князем они настолько спаялись в единое целое, что Горшок уже вслепую брал его тексты, даже не читая: он заранее знал, что Андро только улучшит его музыку. С Реником же это не работало. Он понял и разделил интересы Горшка и честно пытался что-то там наваять про анархию, Кропоткина, историю революции и терзания мятущейся души, жаждущей свободы и справедливости, но выходило как-то уж слишком длинно, многословно и монотонно. Со слабой рифмой и ненужными нудными пояснениями там, где Князь раскрывал суть тремя словами. Горшок бесился, орал, рвал принесенные листы с текстом, топтал их ногами, но ничего не менялось. Великий поэт в Ренике все никак не рождался. Князь все не писал и не звонил. Миха вот уже не первую неделю гнал от себя мысли о том, что творилось между ними с Андреем, сосредоточив внимание лишь на его отказе вернуться в группу и перебросив все свои страхи, сомнения, терзания и метания в эту болезненную точку, непомерно раздув ее в размерах. Но, когда при очередном прощании Реник неизменно обнимал Горшка, крепко прижимая его, теперь снова такого хрупкого, к своей богатырской груди, тот не мог больше сопротивляться все острее мучившим его воспоминаниям о совсем других объятиях, закончившихся для них так неожиданно и так непонятно. Внизу живота снова ныло и кололо, в паху зарождалось болезненное напряжение, и Миха бежал в ванную, чтобы снять его. И, водя рукой по отвердевшему члену, он закрывал глаза и неизменно представлял нависшее над ним возбужденное лицо Князя с расширенными зрачками и опухшими от поцелуев губами. Мишка, ты пидор что ли, е-мое?! Самое дурацкое, что все это с ним происходило не в первый раз. Точнее тогда, в лохматые 90-е и нулевые, он даже под наркотой не позволял хоть как-то проявиться этим странным чувствам, мучившим его едва ли не с первого дня знакомства со светловолосым коротко стриженным художником. Ну да, тот писал классные страшные стишки и рисовал жуткие картинки, чрезвычайно веселя и развлекая своего нового друга. Да, с ним было классно трепаться днями и ночами, они всегда катились на одной волне куда-то вперед в яркое и прекрасное – и обязательно совместное – будущее славы, успеха и непомерного счастья. Миха знал, что это называется любовью, но он никогда не придавал этим чувствам запретного смысла. Он что, друга полюбить не может? Не просто может, а должен и все тут. Как друга-то не любить? Зачем тогда дружить с ним вообще? Периодическую эрекцию, которую стабильно вызывал у него этот друг, Миха был склонен объяснять своей тонкой и чувствительной натурой. Дескать перевозбудился от разговоров на всякие темы. Они же спорили до потери пульса, ну как тут эрекцию-то не заполучить? Темы-то важные – экзистенциализм, как-никак! Ницше там, Фрейд, Махно! Как не возбудиться-то? А потом появилась Оля, и вообще все вопросы были сняты. А то, что она как две капли воды походила внешне на Князя, так то даже лучше, меньше придется фантазировать при мастурбации. Да и чего там, покончено с этой мастурбацией теперь. А ведь он фантазировал. Подчас ненавидел себя за это, но фантазировал, как эта белобрысая голова однажды склонится над его пахом, и… Одной только этой короткой мысли хватало, чтобы кончить быстро и ярко. Но никогда не задавался излишними вопросами на этот счет. Было и было, подумаешь. Он к Князю не лез, не лапал его, так чего еще нужно-то? Не педик он, чего пристали?! А потом Князь ушел, и вот тогда Горшок понял, что с ним все же творится что-то неладное. Отныне все его фантазии сводились к поискам Андро по темным переулкам, а затем грубому и жесткому его изнасилованию во всех мыслимых позах прямо на улице на глазах у обалдевших фанатов. Андрей кричал и сопротивлялся, но суровый Горшок поблажек не делал. От фантазий этих реальный Миха просто сходил с ума и мастурбировал днями и ночами. Ну подумаешь, в стаях обезьян самцы так наказывали побежденных соперников. Какая еще педерастия, о чем вы? Только вот обезьянам тем вряд ли хотелось нежности и ласки от этих соперников. Вряд ли они мечтали, чтобы те остались с ними навсегда и никогда больше никуда не уходили. Только эти нюансы Горшок не позволял озвучивать даже собственной совести. Даже ее он держал в строгости и лишний раз рот раскрывать не давал. И лишь чудесное воскрешение расставило все по своим местам. Осознав, через что прошел его лучший друг за эти двенадцать лет, Горшок больше не мог ни ненавидеть его, ни скрывать от себя правду: он любил Князя всеми клетками своего нового и старого тел, всеми фибрами своей уродливой, больной, искалеченной души, и ему было плевать, как это называется – дружба, похоть, педерастия – а скорее самая обычная рядовая любовь – не больше и не меньше. И если он мог показать ее только поцелуем, он это сделает, чем бы этот поцелуй для них ни закончился. Он знал, что Князь не посмеет от него отречься, не для того он промучился эти адовы двенадцать лет. И оттолкнуть не посмеет ни за что. Возможно, пожалеет и пойдет на поводу у давно изголодавшегося по нему Горшка, но не отвернется и не уйдет с отвращением во взгляде. Но Миха никак не ожидал такой бурной страсти со стороны самого Андрея, налетевшего на него в ответ на робкий поцелуй в шею, словно смерч – на кладбище с похороненным на нем мертвым анархистом. Горшок лишь хотел дать ему понять, как сильно хочет примирения, но в ответ получил такой ураган эмоций, что оказался погребен под ним с головой. После выписки все дивным образом повторилось, и Миха уже решил было, что рано или поздно Князь все равно примчится под натиском этого смерча и унесет Миху за собой в водоворот, но шла вот уже которая неделя гастролей, Горшок листал видео на ютубе, а Князь и виду не подавал, что в жизни его произошли какие-то радикальные изменения. На голубом глазу продолжал вещать со сцены, как он скучает по своему умершему другу, пел Воспоминания, подпуская в голос слезу и дальше колесил по стране. Михе уже даже начало казаться, что его, как портовую шлюху, поматросили, да и бросили. В конце концов, зачем счастливо женатому человеку с двумя дочерьми какой-то панковский чемодан без ручки? Это Миха по нему сохнет всю сознательную жизнь, а у этого самореализация, группа, понимаешь ли. Алик, черт бы его побрал. Джо Линн Тернер, мать его за ногу. С каждым днем злость и обида Горшка все росли, тексты Реника все не улучшались, ситуация выходила в пике. В принципе, поэта можно было бы и нанять на стороне, ничего в этом такого и не было, но Горшку уже вообще ничего не хотелось. Он лишь без конца буравил взглядом телефон, ожидая очередного звонка или сообщения. Даже звук на ночь не отключал. Вдруг Князь все же соскучится и напишет? Сам беспокоить его уже боялся, решив, в конце концов, что отпугнул Андрея своим напором. Тот поди точно решил, что друг его – завзятый педик, а потому захотел окончательно с ним развязаться и в группу не возвращаться. А то еще тот лапать его начнет, а зачем это женатому-то человеку? «Непоколебимому гетеросексуалу»* к тому же. Когда же сообщение от Андрея, наконец, пришло, Горшок обрадовался ему, как ребенок. Стишок про кикимору? Так это же отлично! Он всю жизнь пел про кикимор, это фактически его кровные сестры по панк-року! И мелодия была написана в два счета. Не то что эти громоздкие занудные тексты Реника про Кропоткина. Кропоткин велик и непостижим, но с кикиморами-то веселее! Теперь стишки от Князя стали прилетать с завидной регулярностью – то про леших с домовыми, а то и какие-то загадочные, явно с двойным дном – про шута, безответно влюбленного в королеву, которая предпочла ему статного стражника. Кто этот шут? Сам Горшок что ли? А королева – Князь? Ну вроде как по логике чинов именно так все и должно было объясняться. А стражник у нас кто? Агата? Алик? Андро таким хитровыдуманным способом намекает Михе, чтобы тот не строил больше иллюзий? Дескать, твои чувства невзаимны, не лезь ко мне с поцелуями? Додумки эти очень огорчили Горшка, но музыку он все равно сочинил. Просто не мог не сочинить. Она сама вылетала из-под его бегавших по струнам гитары пальцев, когда он смотрел на экран телефона, вчитываясь в очередной стишок. Черт бы побрал этого Князя! И почему с ним так легко? Почему он так врос в тебя, что и не оторвать даже с корнем? Вообще никак, они единое целое. Разрывом можно только убить обоих. Ну уж Миху-то как пить дать, тут вне всяких сомнений, доказано девятнадцатым июля 2013-го. Альбом никак не хотел писаться. Точнее… что-то они с Реником все же насочиняли, но на полноценный альбом возрожденного Короля и шута это никак не тянуло. Миха бесился, но ничего не мог поделать. А, может, ну его тогда этот Король и шут? Сменит он профессию, пойдет работать каким-нибудь курьером, больше-то его все равно никуда не возьмут. Ну да курьеры сейчас и получают, как топ-менеджеры, так отчего бы и нет? Здоровья вагон, впереди вся жизнь. Надо успеть порадовать маму и почаще бывать с Сашенькой… Долгожданный, но от этого не менее неожиданный звонок раздался ближе к окончанию гастролей Андро. Они с Реником в очередной раз сидели у Горшка в комнате и мусолили новый текст – кстати, не такой уж и плохой. У них, наконец, начало хоть что-то получаться, и Миха подумал, что не совсем удачные тексты публика, в конце концов, может просто проглотить. Они же хавали все эти годы творчество Северного флота в заунывном Рениковском исполнении, а тут к ним на сцену выскочит любимый Горшок. Им вообще будет по фигу, чего он там в микрофон орет, главное, что это он, он жив, он вернулся. Татьяна Ивановна на неверных ногах, пошатываясь и хватаясь за стенку, вошла в Михину комнату и бросилась ему на шею, бормоча на ухо: - Мишенька, они завтра объявят о своем открытии! Завтра можно будет сознаваться! Конец нашим мучениям! – и принялась целовать удивленную физиономию сына. Тут же приехал Леха, которого мать тоже сразу оповестила, и на кухне собрался маленький семейный совет со стихийно включенным в него Реником, как же им теперь быть, когда объявлять о воскрешении. Созывать ли пресс-конференцию или для начала хотя бы остальных участников группы оповестить. Надо ведь Михе и паспорт с пропиской тогда восстанавливать, да и другие документы тоже. Все наперебой высказывали свои варианты объявления о возвращении Горшка, один лишь Миха молча наблюдал за происходящим и напряженно думал. Он все ждал, когда же они разойдутся, и тогда он в тишине еще раз поразмышляет, как же ему теперь быть. Потом Леха позвал его на балкон покурить – в этом удовольствии Горшок себе отказать уже не мог. - Ты ведь понимаешь, что выбор у тебя невелик на самом-то деле? – произнес Леха, теперь ставший ему по сути старшим братом и казавшийся таким мудрым и опытным. – Либо ты воскрешаешь КиШ каким он был на момент твоей кхм… смерти, либо ты заманиваешь назад Князя и вы возрождаете КиШ в золотом составе. - Он не вернется, Лех. Я уже предлагал ему. - Хм. Ну так я, впрочем, и думал. Ничего нового. Андрей все никак сольной славой не насытится. А с Сашкой у вас что? Альбом получится? Или все тухло? – Леха ведь прекрасно помнил, как им с Реником работалось в ранних Кукрах, он догадывался, чего тот стоил как полноценный автор на службе у любого из Горшеневых. - Не знаю, - пожал плечами Миха. – Я не знаю, как быть, Лех. Ты говоришь, у меня всего два варианта, а у меня ведь на деле вообще ни одного. Понимаешь, да? – и глубоко затянулся сигаретой. Брат ничего не ответил. Он все понял еще задолго до того, как они вышли на балкон. Горшок всю ночь не спал, беспокойно ворочаясь. Объявление об открытии обещали сделать следующим же вечером, у них с Реником оставалось еще несколько часов на проработку какой-то вменяемой версии. Скорее всего следовало оставить все как есть. В конце концов, разве от них будут сходу требовать какой-то там новый альбом? Человек же только что из могилы восстал, он теперь настоящий мертвый анархист без всяких прикрас. Фанаты дадут ему кучу времени на то, чтобы опомниться, оглядеться, несколько месяцев покататься со старьем. А там авось и поэт приищется. Может, Леху поднапрячь? Он вон как руку набил, скоро Князя на олимпе лучших поэтов русрока потеснит. Князь… эх… Глаза снова скосили в сторону давно молчавшего телефона. У него скоро закончатся гастроли, он вернется домой, и тогда можно будет и с ним посоветоваться, как теперь быть. Может, он согласится за деньги написать тексты к песням, а? Ему ведь это раз плюнуть, он профессионал покруче всяких там Бартенева с Усачевым. А нет – так Миха опять к тем либреттистам обратится. Один раз они ему уже написали годные тексты, чего им какой-то там Гамлет или Кропоткин? Утро и день облегчения не принесли. И к вечеру, когда новость, наконец, опубликовали в РИА Новости, Горшок решил все же остановиться на Бартеневе с Усачевым и завтра же позвонить им, предложить прийти на общую пресс-конференцию. А потом вдруг пиликнул этот проклятый телефон, и, увидев всплывшее на экране сообщение, Горшок рухнул в пропасть. В самом буквальном смысле этих слов: от неожиданности он дернулся, задел лодыжкой тумбочку, та поехала, и Миха вмиг очутился на полу, не выпуская из рук телефона. Ему точно не померещилось? Реник, Бартенев с Усачевым, глубокомысленные Лехины советы куда-то улетучились в одно мгновение. Горшок дрожащими пальцами набрал заветный номер и принялся шепотом повторять одну и ту же фразу, напряженно вслушиваясь в гудки. После одиннадцатого в трубке послышалось сонное: - Алло! - Князь, помнишь ту твою говенную песню про кикимору? - Чего? – прохрипел тот, все еще ничего не понимая. - Я тут подумал… А давай ее в новый альбом включим, а? Только ты текст немного поменяй, ага? Пусть это будет кикимора-анархистка, ну? Как тебе? Революция на болоте там, леший на броневике, понимаешь, да? На несколько секунд в телефоне повисла удушающая тишина, а вслед за тем раздался вдруг хохот. - Гамлет-банник, Мих? - Ага. Домовой Кропоткин. - Уже объявили, что ли? – и Князь, вероятно, принялся листать ленту телеги, вдруг натыкаясь на нечаянно отправленное сообщение и в ужасе замирая. - Я тебя тоже, Андро. Я тебя тоже, - невпопад ответил Миха. А потом случилось всё.