Тень прошлого

      Июньское солнце плавило асфальт, превращая воздух в знойное марево, и мы с Сарой, словно две сирены, укрывались от этой адской жары в прохладе бассейна у нее дома. Родители, вечные странники, снова упорхнули в дальние страны, и подруга, освободившись от их бдительного ока, вновь почувствовала вкус свободы. Мы развалились на шезлонгах, словно обленившиеся морские котики, а услужливый бармен, словно верный Гефест, подносил нам один коктейль за другим. Теплые лучи ласкали мои волосы и кожу. Сара, распластавшись рядом, неспешно потягивала «Кровавую Мэри». Огромная панама и темные очки завершали картину — казалось, она вознамерилась поджариться до хрустящей корочки, нежась на солнце, словно ленивый тюлень, лишь изредка переворачиваясь со спины на живот.       — Слушай, а может, рванем на Мальдивы? — вдруг предложила она.       — У нас и свое море вроде ничего, — лениво отозвалась я.       — Да, но там такие мужчины… — мечтательно вздохнула она, и в глазах ее заплясали искорки.       — Ты хочешь, чтобы Адам кого-нибудь прикончил? — Я вскинула бровь, а она лишь усмехнулась.       — Не думала, что он такой ревнивый, — хмыкнула она. — По крайней мере, раньше не замечала. Как у вас вообще дела? — Ее вопрос заставил меня тяжело выдохнуть.       — Не знаю, — призналась я. — Мы редко видимся, а когда видимся, то все время проводим в его постели, наслаждаясь друг другом, словно в последний раз.       Из-за его работы наши встречи стали мимолетными искрами в ночи. Я понятия не имела, чем он занимается, но иногда его вызывали среди ночи. С работы он забирал меня стабильно, а если не мог, то присылал своего водителя, Аслана. Еще я заметила, что он стал нервным, словно загнанный зверь. Вечно оглядывается по сторонам, даже в машине часто смотрит в зеркало заднего вида и хмурится, как будто выискивает тень. Не знаю, что творится в его бизнесе или жизни, но мне казалось, что мы слишком мало знаем друг друга. И это пугало меня до дрожи в коленях. Его холодность временами возводила между нами ледяную стену, но каждая встреча разжигала пламя с новой силой. Я боялась, что однажды он заглянет слишком глубоко в мою душу и увидит там хаос. Прошло всего пять недель с тех пор, как он назвал меня своей девушкой. Не знаю, любил ли он меня, но мое сердце, видя его, вспыхивало, как порох, несмотря на холодный блеск его голубых глаз. От его прикосновений по коже бежали табуны мурашек, все внутренности переворачивались, как будто исполняли акробатический этюд. Я хотела его до безумия, до потери пульса, и сходила с ума от каждого его касания. А он наслаждался, выпивая меня до дна. Иногда в постели он был диким, пугающим, словно зверь, выпущенный на волю. Казалось, он не мог насытиться мной, трахал так, что на утро все тело ныло. Адам был страстным, выносливым, временами грубым и чертовски ревнивым. Он словно жил по принципу «Все или ничего», и я боялась, что однажды он потребует от меня слишком многого.       — Слышала новости? Опять кого-то убили — я вздрогнула, взгляд метнулся к Саре. — До сих пор этот маньяк на свободе, и где, спрашивается, полиция с ФБР? Они вообще существуют?       — Видимо, нет, — фыркнула я, зная эту полицию не понаслышке. Город, как оказалось, был пропитан опасностью куда глубже, чем казалось на первый взгляд.       — Да уж, мой отец даже приставил ко мне телохранителя, на всякий пожарный, — она кивнула в сторону мужчины лет тридцати. — Он, если честно, внушает мне больше страха, чем этот душегуб из новостей. Иногда его взгляд прожигает меня насквозь, до дрожи, — она поежилась, словно её окатили ледяным душем. — Ну, говорят, он охотится только на мужчин, так что нам вроде бы не о чем беспокоиться, — она перевернулась на лежаке, её кожа алела под солнцем, как и моя, несмотря на спасительную тень зонтика. Солнце — не моя стихия. Я сделала глоток коктейля, наблюдая, как садовник, словно хирург, орудует ножом, подравнивая куст алых роз. В голове, словно назойливые мухи, жужжали мысли об убийствах. Почему он выбирает только известных? Может, поэтому Адам такой напряженный в последнее время? Я отмахнулась от мыслей, как от назойливой мошкары. У него всегда охрана, что с ним может случиться?       — Эй, ты где паришь, Алиша? — вырвал меня из омута раздумий голос Сары. Она смотрела вопросительно. Телефон завибрировал в руке, разрываясь от звонка. Адам. Я долго смотрела на экран, прежде чем ответить.       — Да.       — Где ты?       — У Сары, — я бросила взгляд на подругу.       — Я заеду?       — Не стоит, я скоро поеду домой, — отрезала я.       — Буду через десять минут. — Я тяжело выдохнула и сбросила вызов. Всегда так, будто мои слова — пустой звук.       — Такое чувство, что ему плевать на то, что я говорю, — я швырнула телефон на столик и подошла к бассейну.       — Не знаю, подруга, будь с ним осторожнее. Он всегда меня пугал, — пугал, да? Да он всех пугает, но иногда он бывает нежным, ласковым, заботливым… Я прыгнула в прохладную воду, чтобы остудить голову. Иногда рядом с ним я вспоминаю прошлое, Макс не давал мне и шагу ступить без его ведома, и Адам ведет себя так же. Я словно снова в клетке, на коротком поводке, и от этого хочется бежать, бежать без оглядки, сменить город, дом, имя, фамилию, всё! Но сердце, словно безумное, тянется к нему, и это меня невыносимо раздражает…

***

      Девушка, словно королева на троне из мягкой кожи, восседала в кресле, ее взгляд блуждал между муравьиной суетой города и острыми шпилями небоскребов. Волосы, цвета карамели, нежно обрамляли ее глаза, делая их змеино-зелеными, словно два изумруда, таящие в себе смертельный яд. «Змея» — как часто шептали ей вслед, но она лишь усмехалась в ответ. Она прикрыла веки, выпустив в черную бездну потолка кольца сигаретного дыма, невесомые призраки ее мыслей. «Он делал их лучше…» — эхом отозвалось в памяти. Воспоминания, словно старые фотографии, всплыли из глубин подростковой жизни: они, юные бунтари, за школой, в тени запретных грез, прячутся от осуждающих взглядов учителей. Побеги с уроков, как глоток свободы, опьяняли их. Адам был влюблен в нее, как мальчишка в сказку, и она, в глубине души, отвечала ему тем же. Улыбка тронула ее губы, когда она вспомнила тепло его сильных рук. Но время, неумолимый скульптор, вылепило из них взрослых, и Адам, словно птица, упорхнул из ее клетки, улетел в другую гавань. Возможно, где-то в самом сердце она и любила его, но дружбу с ним ценила дороже любых романтических клятв. В ее памяти всплыл образ девушки, стоявшей рядом с ним, словно роза в его руках.       — Где же я могла ее видеть? — прошептала она, словно призрак вопроса, повисший в воздухе. Может, это всего лишь игра теней, обманчивое отражение в зеркале памяти? Но ее не покидало ощущение дежавю. В любом случае, она помнила его глаза, ясные, полные жизни и… влюбленности? Да, она была уверена, он был влюблен в нее, как мальчишка в первую любовь. Он с ней счастлив больше, чем с ней… Холодная игла кольнула под грудью, словно напоминание о потерянном рае. Но она отмахнулась от этого чувства, как от назойливой мухи, и снова погрузилась в омут интернета. Она точно где-то видела эту девушку…

***

Пару дней назад

Адам

      Лампа, висевшая в переулке, забилась в предсмертной агонии, выплевывая судорожные вспышки света. Я поднял взгляд — уже трое… Троих из нашего круга мертвы. Над головой моей лампа хрипло щелкнула, и переулок рухнул в бездну, где властвовали мрак и тишина. Но мне не было страшно. Тьма — моя старая подруга. Из глубин переулка ко мне надвигалась тень человека. Черный пиджак, белая рубашка, галстук, словно петля на шее. Из-под маски тени проглядывала щетина и два карих уголька глаз. Он остановился, и в глазах его плескалось отвращение, а лоб избороздили морщины, словно карта прожитых страданий.       — Я больше не могу прикрывать твой зад, Адам, — бросил он слова, как плевок в лицо, и протянул папку с бумагами. — Я смог достать только эти имена.       Я выхватил папку, словно глоток воздуха, и жадно раскрыл ее.       — ФБР уже в деле?       — Послушай, ты убиваешь без колебаний, как думаешь, они будут сидеть сложа руки? Четверых ты уже отправил в могилу!       — Шестерых, — поправил я, и его глаза расширились от ужаса. — Двоих я закопал где-то в лесу — Улыбка, змеей скользнула по моим губам.       — Адам, я хоть и коп, но если ФБР доберется до тебя… я буду бессилен.       — У них есть что-то на меня? — Я спрятал папку с именами в карман пиджака, словно талисман.       — Пока нет, — отрезал Дэн. — Слушай, завязывай с этим безумием.       — С радостью, но моих товарищей убивают как крыс, и я вырву сердце у этого ублюдка, даже если придется весь город залить кровью.       — Адам! Ты убил, черт побери, генерального директора «Космоса»! Ты думаешь, что замел следы? Иллюзии, это лишь вопрос времени, абсолютно все скрыть невозможно!       — Спасибо, Дэн, на этом все.       — Ты был на могиле отца? — Я тяжело выдохнул, словно выпустил душу. — Сходи.       — Как только разделаюсь с этим выродком.       — Будь осторожен, и заметай следы тщательнее. — Я кивнул. Дэн бросил на меня последний взгляд, полный боли и разочарования, и быстрым шагом растворился в темноте переулка. Я закурил сигарету, наблюдая, как лампа над головой отчаянно пытается вырвать переулок из лап тьмы, но каждый раз сдыхает, словно загнанный зверь. Мотылек, до этого сидевший на лампе, затрепетал крыльями и улетел прочь от умирающего света, к следующему маяку. Мотылек всегда ищет свет, как и я. Я, словно мотылек, лечу к свету Алиши, но она каждый раз гаснет, как только я заглядываю в ее душу слишком глубоко. Когда я пытаюсь узнать ее лучше, она словно эта лампа — пытается загореться, все еще дарит тепло, но это тепло уже остыло, словно дыхание смерти.

***

Алиша

      Адам, как всегда, пунктуальный до невозможности, ждал меня у Сары, появившись даже на минуту раньше назначенного. Я скользнула в салон его машины и встретилась с его взглядом. Сегодня в его ярких голубых глазах плескалась неприкрытая хмурость, словно небо перед грозой.       — Привет, — он потянулся за поцелуем, но я отстранилась, не в силах принять эту ласку. — Что случилось?       — Это скорее я должна спросить, — бросила я, чувствуя, как в груди нарастает тупая боль. Кажется, он действительно не понимает. Тяжелый вздох сорвался с моих губ. Слишком мало времени мы вместе, чтобы понимать друг друга с полуслова, угадывать настроение по оттенку взгляда.       — Почему ты вчера ушел среди ночи? Куда ты исчезаешь каждый раз, словно призрак.       — А почему ты упорхнула на рассвете, не сказав ни слова? — Он завел машину, и мы тронулись с места, но я чувствовала, как он отдаляется от меня с каждой секундой. — И куда я хожу, тебя не касается. Ты же знаешь, моя работа… она такая.       — В три часа ночи?       — Да хоть в два, хоть в час, — отрезал он холодно, и я умолкла, сдавив губы. — Это, кажется, ты не объяснила, почему ушла в четыре утра. Я вернулся к шести, хотел просто побыть рядом, почувствовать твое тепло, а тебя и след простыл. Даже записки не оставила.       — Я не обязана отчитываться, — прозвучал мой грубый ответ, словно удар хлыстом. — Ты же не рассказываешь мне, куда пропадаешь.       — Ты должна была хотя бы сказать Аслану, что уходишь! Или моей охране! Я звонил тебе!       — Ах, да? Не заметила, — саркастически процедила я, отворачиваясь к окну, наблюдая за суетой утреннего города. Адам резко затормозил на светофоре, обжигая меня взглядом. Злость поднималась во мне, как ядовитый плющ, и я отчаянно хотела вырваться из этой клетки, прежде чем сорваться и наговорить гадостей. Но он, казалось, намеренно подливал масла в огонь, не желая оставить эту перепалку.       — Ты должна была сказать мне или хотя бы ответить на чертов звонок.       — Я тебе ничего не должна, Адам, — рычу я, словно раненый зверь, — буду поступать так, как ты поступаешь со мной! Ты исчезаешь в ночи на свою работу в три часа, а я возвращаюсь домой под утро, в четыре. Хотел побыть рядом? Неужели так сложно разбудить меня, сказать, что уходишь на пару часов и вернешься? Я что, твоя комнатная собачка, прикованная к месту и ожидающая хозяина? Ты душишь меня своей опекой, Адам! Не даешь и шагу ступить, вечно я отчитываюсь перед тобой, словно школьница, но я давно не маленькая… Ты контролируешь меня, словно… — я осекаюсь, словно запнулась о камень, — словно он… хотела сказать я, но замолкаю и прикусываю губу, словно пытаясь запереть слова за зубами.       — Словно что? — Громкий гудок позади оглушает, словно выстрел, прерывая нашу перепалку. Он рычит в ответ и резко давит на газ, так что меня вжимает в кресло, словно в кокон. — Словно я держу тебя в клетке? — предполагает он, его голос звенит сталью. — Или ты сидишь на цепи? Я тебе ничего не запрещаю, я просто прошу тебя сообщать о своих передвижениях.       — Чего ты боишься? Ты так не делал до того, как мы сошлись… — Я вижу, как стрелка спидометра взлетает, словно сорвавшаяся с цепи, и пугаюсь. — Не гони, Адам! — Он сжимает руль до побелевших костяшек, его ярость обжигает меня.       — Я просто переживаю.       — А есть повод? — тут же спрашиваю я, словно вытаскиваю иглу из стога сена. Он сбавляет скорость, бросает взгляд на меня, будто хочет вылить душу, но молчит. Молчит и смотрит обратно на дорогу, хмурый и холодный, как зимняя ночь. Я ёжусь от резкого мороза, исходящего от него. Мне нечего больше ему сказать, и я отворачиваюсь, снова наблюдая за дорогой и стеклянными высотками, пронзающими небо этого города.       — Прошу, давай не будем ссориться, — подъезжая к моему дому, говорит Адам. Он глушит машину и смотрит на меня, тяжело выдыхая, словно после долгого забега.       — Как только ты перестанешь меня контролировать, — я хочу открыть дверцу, но он блокирует двери, словно захлопывает мышеловку.       — Я хочу знать, где ты и что с тобой, я переживаю, я просто хочу постоянно знать, что все в порядке.       — За что, Адам? За что ты так переживаешь? Что со мной может такого случиться? Что ты мне недоговариваешь? — Он тянется ко мне и целует, прерывает все мои разговоры, словно обрывает нить. Грубо и властно, все мысли улетучиваются из головы, словно дым, распри остаются позади, похороненные под пеплом страсти. Он углубляет поцелуй, жадно сплетаясь с моим языком, кусает за губу, потом снова целует, словно пытается утолить жажду. Я понимаю, что он хочет отвлечь или уйти от ответа, это неправильно, но я не могу сопротивляться его мятным губам, не могу не наслаждаться его вкусом и запахом, который дурманит мне голову, словно крепкое вино. Я забываю все, что хотела ему сказать. Чертов подлец! Это не честно!       — Сегодня вечером одень красивое платье, — прошептал он, прервав поцелуй, от которого в венах плавился лед.       — Куда мы? — Вечером узнаешь, моя тайна, — Адам одарил меня улыбкой, в которой плясали черти искушения. Я тяжело выдохнула, словно выпустила на волю стаю бабочек, и кивнула. Последний поцелуй, мягкий, обжег меня огнем до самых костей, заставляя кожу покрыться мурашками. — До вечера, лисенок, — промурлыкал он, и, прежде чем я успела что-либо ответить, он уже исчез за горизонтом. Вопросы вихрем закружились в моей голове, словно стая голодных волков, рвущихся на волю. Но я тяжело выдохнула, словно сбрасывая с плеч тяжкий груз сомнений. Ему никуда от меня не деться, как луне от ночного неба. И на все мои вопросы ему рано или поздно придется ответить, как должнику перед кредитором.       Вечер подкрался незаметно, словно вор. Я погрузилась в пучину гардероба, отчаянно пытаясь выудить хоть что-то достойное этого ускользающего вечера. В итоге мой взгляд упал на белое платье, длинное и облегающее, словно вторая кожа. Простое, но в то же время чувственное, сотканное из ткани, нежной, как прикосновение шелка, с дерзким вырезом, обнажающим спину до самой поясницы. Не забыв замазать все шрамы тоналкой. Взметнувшись на высокие каблуки, я спустилась вниз.       — Ох, ты снова на свидание с этим сердцеедом? — с лукавой улыбкой встретила меня мама. В гостиной, словно в уютном гнездышке, расположились мама и Маркус, поглощенные фильмом, вином и ароматом пиццы.       — Возможно, сегодня я не вернусь, так что не волнуйся, буду держать тебя в курсе, — ответила я, поправляя волосы и словно танцуя на каблуках.       — Ты у меня такая красавица, — с гордостью произнесла мама.       — Не поспоришь, — поддержал Маркус, нежно обнимая ее.       — Кстати, когда же ты познакомишь нас, Алиша? — мама нахмурилась, сложив руки в замок, словно готовясь к допросу. Ее взгляд, прищуренный и пытливый, требовал ответа.       — Эмм, даже не знаю, — пробормотала я, в нерешительности застыв на пороге. Стоит ли вообще раскрывать эту тайну?       — Чтобы на этой неделе он был у нас на ужине, — безапелляционно заявила она.       — Мама! — возмутилась я.       — Без «мамакай», — оборвала она меня строгим тоном. — Я просто хочу познакомиться с твоим избранником. Я же сразу представила тебе Маркуса, как только у нас завязались отношения, а ты скрываешь этого парня, как будто он — фамильная драгоценность. Так что пригласи его на ужин, я буду ждать. И помни наши уговоры… — я тяжело вздохнула, в знак согласия кивнув головой, и увидела в окне мерцание фар машины Адама.       — Хорошо, мама, я буду на связи, — я подошла к ней и нежно поцеловала в щеку. — Повеселитесь, — улыбнулась я Маркусу и маме, и, схватив небольшой клатч, выпорхнула из дома.       Он стоял у машины, облаченный в строгий костюм, и выглядел до неприличия сексуально. Этот образ ему чертовски шел.       — Ты издеваешься, — выдохнул он, при виде меня. Я вопросительно нахмурилась. — Алиша… — он приблизился ко мне, обвивая мою талию руками. — Ты хочешь, чтобы я убил каждого, кто на тебя посмотрит? — Его горячие пальцы коснулись моей обнаженной спины, и по коже пробежала целая армия мурашек. — Еще и без бюстгальтера, — прошептал он, обжигая шею своим дыханием.       — Никто меня у тебя не отнимет, — улыбнулась я, — и у меня не так много платьев, как ты думаешь. — Я нежно коснулась его щеки губами. — Давай уедем отсюда, а то я чувствую, как моя мама прожигает мою спину взглядом, словно лазерным лучом.       — Ты невероятно сексуальна в этом платье, — прошептал он мне на ухо, и табун мурашек вновь затоптал мою кожу, едва успевшую оправиться от предыдущего нашествия. Боже, мое тело когда-нибудь привыкнет к этому? Мы сели в машину, и она плавно тронулась в направлении центра города. Город искрился и переливался огнями, словно огромная рождественская елка. Из окон домов лился теплый свет, а на улицах царило оживление. Люди спешили домой после работы, или неспешно прогуливались, наслаждаясь теплой погодой. Вечернее движение было сумасшедшим, казалось, что все машины куда-то несутся, или просто катаются без цели. В кафешках кипела жизнь, влюбленные пары шептались, а дети резвились на детских площадках.       — Так куда мы направляемся?       — В мой ресторан, — с улыбкой ответил Адам. — Я открыл его в самом начале своего бизнеса. Надеюсь, тебе понравится. Это было мое первое серьезное достижение.       — Это там ты заказываешь еду вечно?       — Да, обычно там. Готовить — это точно не моё, — я улыбнулась, представив вдруг Адама у плиты. Как он, словно Гефест, куёт кулинарные шедевры, а его широкая спина — оплот силы и спокойствия. «Стоп, стоп!» — одернула я себя, отмахиваясь от шаловливых мыслей, словно от назойливых мух.       Добрались до ресторана минут за двадцать, если не больше. Пробки, как разъяренные змеи, сковали город. Адам припарковал машину у подножия небоскреба, устремившегося ввысь на тридцать, а то и сорок этажей. Здание, словно неприступная Вавилонская башня, манило и завораживало. У входа, словно стражи Грааля, стояли охранники. Уважительный кивок Адаму, и стеклянные двери распахнулись, впуская нас в царство роскоши. Холл ослепил своей белизной, словно снежная королева в своих владениях. Хрустальная люстра, как застывший фейерверк, доминировала в пространстве, множась в зеркальных стенах, превращаясь в сияющий калейдоскоп. Мы свернули направо и, ступая по алому ковру, словно по красной дорожке, поднялись на второй этаж. Нас встретила женщина, чья улыбка была выверена до миллиметра.       — Добро пожаловать, мистер Лагберг. Я провожу вас к вашему столику.       Взору открылась панорама столиков, усеянных людьми, словно шахматная доска с игроками в дорогих костюмах. Дамы в платьях, достойных кисти Ренуара, мужчины в смокингах, будто сошедшие со страниц глянцевого журнала. И все они украшены драгоценностями, сверкающими, как звезды на ночном небе. Ресторан утопал в багряно-золотых тонах, словно логово огнедышащего дракона. Огромные люстры, хрустальные близнецы той, что в холле, парили над головами, излучая гипнотический свет. Нас провели к столику у окна, и, взглянув в меню, я ахнула. Цены взмывали в космос, словно ракеты «SpaceX». Разнообразие блюд ошеломляло, словно пучина, готовящаяся поглотить меня.       — Что будешь?       — Давай на твое усмотрение, то, что любишь ты, — ответила я, надеясь на его гастрономический вкус.       — Насколько я знаю, ты чертовски любишь сыр, — усмехнулся он. Он запомнил! А еще у меня есть маленькая слабость — есть сыр с шоколадом. Мой личный грешок, моя кулинарная тайна. Он сделал заказ официанту и попросил виски, а я, верная своему женскому началу, предпочла шампанское.       — Я люблю острое, а тебе заказал пасту с кучей сыра, — улыбнулся он, и в этой улыбке плескалось озорство.       — Люблю пасту, — выдохнула я, предвкушая удовольствие.       — Я помню, — официант наполнил наши бокалы шампанским, и пузырьки заиграли, словно маленькие бриллианты. — Я снял нам номер на самом верхнем этаже.       — Ты решил сменить обстановку?       — Немного. Дома слишком пусто, тем более когда Арчи нет там. Он хоть иногда заглядывал меня побесить, — в его голосе проскользнула тень грусти.       — А где он? Давно его не видела.       — Занят по работе, — пожал он плечами, — много работы накопилось. — Адам бросил взгляд на мужчину справа, который пожирал меня глазами, словно голодный волк добычу.       — Я ему сейчас глаза выколю, только пусть подадут вилку, — прорычал он, делая глоток виски, словно выпивая разом все свои страхи.       — Я с тобой. Не думаю, что у него хватит смелости подойти к нам, особенно когда ты смотришь таким взглядом…       — Каким?       — Как будто хочешь его реально убить, — улыбнулась я, стараясь разрядить напряжение. Через пару минут нам подали еду. Повара работали с молниеносной скоростью, не заставив нас томиться в ожидании. Я принялась за пасту. Она была чертовски вкусной, и, как и обещал Адам, сыра было не просто много, а неприлично много, так что я чуть не расплылась в улыбке блаженства.       — Я хотела поговорить насчёт сегодняшнего… — он тяжело выдохнул и допил стакан до дна.       — Не сейчас, Алиша, — он нахмурился, и между бровями пролегла глубокая складка, словно трещина на старом фарфоре. — Давай потанцуем? — Он встал со своего места, подошел ко мне и протянул руку. Ну как я могла отказать этим глазам, в которых плескалась мольба? Я согласилась, и мы вышли на небольшое пространство, где в медленном танце переплетались силуэты других пар. Он улыбнулся мне уголком губ, коснулся щеки нежным поцелуем и повел в танце. Он танцевал превосходно, словно рожденный для этого. Я еще с детства помнила движения, и вскоре мы закружились.       — Не думал что ты умеешь танцевать вальс.       — На выпускном научилась, — отвечаю, отстраняясь от него. Легкий вихрь кружит меня, и он снова прижимает к себе.       — Для выпускного — слишком хорошо, — хитро улыбнулся он, отдаюсь его воле, позволяя вести себя, как это принято в высшем обществе. Мужчина всегда ведет, а не женщина. Я полностью доверяюсь ему, и он кружит меня, словно сказочную принцессу. В памяти всплывают выпускной, приемы, которые часто устраивал отец.       — А ты где научился?       — Сначала мама учила, а когда ее не стало, пришлось постигать азы вальса на консилиумах жизни.       — Прости за вопрос, но что произошло? — Мне вдруг захотелось приоткрыть завесу тайны над его прошлым, узнать о родителях, о которых он никогда не упоминал.       — Мама умерла от рака, когда мне исполнялось шестнадцать, а отец погиб в автокатастрофе, когда мне стукнуло двадцать один.       — Мне жаль…       — Все в порядке. Мама подарила океан любви, а отец воспитывал хоть и жестко, но справедливо, — в его глазах вспыхивает тепло, когда он говорит о родителях, и этот свет согревает и меня. — Конечно, я скучаю, но не горюю, как многие другие. Поначалу было сложно, но потом привык к потере. А твой отец? Ты его вообще не знаешь или он просто ушел?       — Просто ушел, — бросаю я, словно отрезаю.       — Скучаешь по нему?       — Нет, даже вспоминать не хочу, — сухо отвечаю, чувствуя, как сердце пронзает острая игла боли.       — Как скажешь, лисенок, — он осыпает мою щеку легким поцелуем, и я расцветаю в улыбке, словно под лучами солнца.       — Ты устала?       — Каблуки снова натирают, — признаюсь я, останавливаясь. Мы неспешно направляемся к нашему столику.       — В следующий раз надень кроссовки и не мучайся.       — Платье и кроссовки? — Я смеюсь, представляя, как нелепо это будет выглядеть здесь, в этой чопорной атмосфере.       — Плевать, лишь бы тебе было удобно, а о других не думай.       — Твой строительный бизнес… Ты сейчас что-то планируешь, что так занят?       — У меня много новых проектов, и хотелось бы завершить их к концу лета. Но слишком много головной боли, — он тяжело вздыхает. Усталость, словно свинцовый плащ, навалилась на его плечи. Это ощущалось почти физически.       — Расскажешь?       — Ну, помнишь то озеро, где мы с ребятами отрывались? Там мы хотим возвести не просто лагерь, а скорее островок надежды, реабилитационный центр для детей. Мы строим домики, словно коконы, где они и их семьи смогут провести драгоценные последние дни вместе, в объятиях природы, вдали от больничных стен цвета безнадёжности.       — Тебя мама вдохновила?       — После её ухода бизнес, стройка… всё это стало моей одержимостью. До этого я был, как ты говоришь, «золотой мальчик», купавшийся в деньгах. Школьник, удиравший на переменах покурить, прячась от учителей, — он улыбается сквозь дымку воспоминаний, — и, конечно, объект воздыхания всех девчонок. — Наверняка, самый красивый старшеклассник той эпохи бурных гормонов.       — А к зиме хочу завершить проект «Заезда». Домики, парящие над морем, на самом краю утёса. Не на земле, а словно ласточкины гнёзда, прилепленные к скале. Но… куча материалов, бесконечные споры о безопасности — вся эта бюрократическая канитель.       — Надеюсь, я увижу твой проект вживую.       — Увидишь, обещаю, — тихо шепчет он, и в его голосе — тихий океан уверенности.       Мы тонем в потоке пустых разговоров, танцуем, как будто жизнь — это бесконечный бал, заказываем огромного омара, его клешни — как рыцарские латы, а вкус — просто восхитителен. Смеёмся так громко, что на нас оглядываются, но официанты лишь учтиво молчат. Он здесь — царь и бог, может танцевать голым на столах, если вздумается. Хотя, это уже перебор. К полуночи, выжатые как лимон, покидаем ресторан. Адам что-то шепчет портье, и та протягивает нам ключ от номера.       — Ноги сильно устали? — спрашивает он, пока лифт везёт нас ввысь, почти к самому небу.       — Рядом с тобой все забывается. — Я касаюсь его щеки, он склоняется и целует меня, а потом опускается на одно колено, словно рыцарь, готовый служить своей даме сердца. Аккуратно расстёгивает мои туфли. Мои покрасневшие стопы молят о пощаде, и я сбрасываю оковы, ощущая блаженную свободу. Сердце — как птица, бьющаяся в клетке. Какой же он… заботливый дьявол! Он подхватывает мои каблуки и снова целует меня в щёку.       — Не носи то, что причиняет боль, — словно выносит вердикт. Лифт останавливается, и Адам, словно играючи, перекидывает меня через плечо, будто я — пушинка.       — Адам, ты чего? Отпусти, я тяжёлая!       — Серьёзно? — смеётся он. — Совсем не чувствую тяжести.       Мы идём по коридору, он несёт меня, как трофей, а в другой руке — мои туфли, словно атрибуты поверженного врага. Я хихикаю, когда он подбрасывает меня и лихо заворачивает за угол. Горничная лишь удивлённо вскидывает брови и исчезает за поворотом, словно призрак.       — Чувствую себя принцессой… и немного глупо.       — Принцессой? Может лучше королевой?       — Нет королевы старые — улыбаюсь я — лучше принцессой.       — Хорошо, принцесса моя, — он подошел к номеру и, приложив электронный ключ, скользнул внутрь. Отпустил меня где-то в самом сердце комнаты, где ноги утонули в теплом, бархатном иссиня-черном ковре, словно в ночном небе. Комната дышала роскошью: огромная кровать, словно остров в море, диван напротив гигантской плазмы и панорамные окна, затянутые высокими черными шторами, как тайной. Невольно, словно лунатик, я поплыла к окну, ноги сами несли меня к манящему свету. Город внизу сиял мириадами огней, но отсюда казался игрушечным, а люди — муравьями, ползущими в серой, размытой массе. Невероятный вид заворожил, отнял дар речи, и я осторожно коснулась стекла. Километры высоты давили, напоминая о моей уязвимости, и страх шепнул что-то ледяное в самое ухо.       — Тебе нравится? — его голос прозвучал как ласковый бас, он подошел сзади, обвивая мою талию крепкими объятиями, словно стараясь удержать от падения в бездну.       — Да, но немного страшно, — выдохнула я. Страшно, будто стекло — тончайшая мембрана, готовая разлететься вдребезги от одного неверного движения, как и я вместе с ним, от порыва ветра или неосторожного прикосновения.       — Не бойся, я не отпущу, — прошептал он, зарываясь лицом в мое плечо, вдыхая мой аромат, словно я — последний цветок в увядающем саду. А я смотрела на яркие огни города, танцующие в ночи. Все мысли, как мотыльки, взлетели ввысь, оставив только нас двоих, яркие огни, серую толпу внизу, теплый ковер, ласкающий ноги, тепло его рук и тишину, обволакивающую и успокаивающую мое сердце. Слезы, предательницы, навернулись на глаза, и я отчаянно пыталась сдержать их натиск. Нет, это просто… слишком красиво, невероятно уютно. Ресторан, изысканная еда, его букеты, которые он дарит мне, словно лучи солнца, каждую неделю. Тепло его рук, стук его сердца, поцелуи. Будто все это — мираж, готовый рассеяться, исчезнуть, как дымка, будто он сам испарится, оставив после себя лишь горькое послевкусие терпкого вина, которое я так ненавижу. И от этой мысли меня пронзает дикий, первобытный страх.       — Эй, ты чего? — он повернул меня к себе, нежно стирая слезу, скатившуюся по моей щеке.       — Ничего, просто… это мой лучший день, я чертовски счастлива, — прошептала я, боясь разрушить хрупкую реальность. Он ласково провел пальцем по моей щеке и нежно, невесомо поцеловал меня.       — Я хотел кое-что тебе подарить.       — Боже, мое сердце сейчас и так растает от всего этого, — прошептала я, чувствуя, как оно бешено колотится в груди.       — Просто прими подарок, ладно? — он достал бархатную удлиненную коробочку, перевязанную шелковой лентой. Я осторожно потянула за край ленты, открыла коробку и увидела золотой браслет. Тончайшее плетение с изящной хризантемой в центре.       — Адам, это слишком дорого.       — Просто прими, ради меня, — прошептал он, доставая браслет из коробки и надевая мне на запястье. Застежка щелкнула, словно запирая мое сердце в золотую клетку.       — Спасибо, — прошептала я, находя его губы и целуя. — Спасибо за прекрасный вечер. Он снова поцеловал меня, и наши губы слились в медленном танце, пока мы, словно под гипнозом, медленно перемещались к мягкой кровати.       — Будь всегда рядом, — прошептал он в мои губы. — Алиша, моя девочка.       Он гладил мои волосы, плечи, покрывал поцелуями каждый сантиметр моей кожи, так нежно, что я таяла, как мороженое на солнце, как снег с приходом весны. Он сегодня нежный, ласковый и невероятный. Сердце билось как сумасшедшее, и я понимала, что чем дольше мы вместе, чем больше он меня целует, чем больше он меня касается, чем больше мы узнаем друг друга, тем сильнее я начинаю влюбляться. Медленно, постепенно, но мое сердце начинает любить его, хоть я и приказываю ему не любить, не любить, потому что рано или поздно это все может закончиться. В один прекрасный миг, когда монстр из моего прошлого придет за мной. Снова.