Наш двор

Шакал       Конец февраля. Асфальт всё ещё покрыт снегом, который похрустывает под подошвами. Я пру с трени, идя привычным маршрутом до дома. Серая остановка. Фонарь светит прямо в лицо, но при этом красиво подсвечивает блёстки снега. Вот моя девятиэтажка. Захожу в тусклый падик, который встречает меня затхлостью, вонью от детских колясок, что стоят сбоку от входной двери, и в которые так и норовили иногда ссать уличные коты. Воняло также крысами и мусором с подвала, который дай бог кто-то разгребал раз в несколько месяцев. Я поднимался по лестнице, смотря на свои берцы. В металлических вставках отражалась окружающая обстановка и моё унылое ебало. Очередной день прошёл и ничего не поменялось.       В башке вертелось много мыслей. Неоплаченные счета за гараж. Что-то надо купить похавать. Ответить той шкуре, что названивает мне уже который день, но из-за работы я её перманентно игнорю. Добить тот эскиз, который меня уже заебал, как и сам владелец той татухи.       Поднимаясь выше, я впервые решил держаться за перила, хотя раньше брезговал. Тут на них садились жопами, харкали, и что только не делали. Но мне сейчас было поебать. Сильно я чёт после трени заебался, и ноги уже толком не идут. Ещё и шрам ноет. Видать, опять холода будут.       Ковыряя пластиковую вставку перил ключом, я остановился, и всмотрелся в прожженный бычками узор в виде сердца. Немного потупив, я стал двигаться дальше, поднимаясь на свой этаж. А живу я на последнем. Девятом.       Я уже знал, что на пятом пролёте обязательно будет вонять рыбой. Выше этажом, на подоконнике будут стоять банки из-под солёных огурцов, которые доверху набиты хабариками. Что окно тут выбито, и из него всегда сифонит зимой. Ещё выше этажом будут делать ремонт, что-то там вечно сверля и стуча.       Поскольку я был весь в мыслях, то не заметил как кто-то влетел на меня со всей дури…       Соседская псина тут же растявкалась из-за двери, потому что её хозяин-алкаш опять не сводил её выгулять.       Удар пришёлся плечом в плечо. Пацан был лёгким, как щепка, и его сразу повело назад. Я, натренированный годами бокса, даже не шелохнулся, только инстинктивно выставил вперёд правую руку, чтобы этот додик не пролетел дальше вниз.       — Блять…ты слепой, что ли? — рявкнул я так, что голос эхом отразился в бетонные стены.       Пацан судорожно вцепился в мою правую кисть. Его холодные, тонкие пальцы сжали грубую кожу прямо там, где через всё моё запястье шёл неровный, глубокий шрам. След от ножа, едва не лишившего меня тогда жизни.       — Ой…п-простите, пожалуйста, — парень поднял голову.       Я уже готовился ему въебать, чтобы оттолкнуть его, но осёкся. Белёсые глаза пацана, будто под белой плёнкой, смотрели открыто, чисто, но куда-то сквозь меня. В них не было страха передо мной. Перед главарём района. Не было узнавания. Только растерянность.       — Я… я за творогом бегу. Меня бабушка попросила, и сырки глазированные, и молоко топлёное… я торопился, боялся, что магазин закроют, — он продолжал оправдываться, не отпуская мою руку. Его пальцы, казалось, невольно прощупывали весь шрам на моей кисти. — Я — Саша. Я тут живу, на шестом. Извините ещё раз.       Я смотрел на него пару секунд. Гнев куда-то испарился, оставив после себя странное чувство. Пиздец. Я аккуратно высвободил руку.       — Осторожнее, Слепышка, — буркнул я, сам не зная, почему выбрал для него это слово.       Он неловко улыбнулся, кивнул и, нащупывая ногой ступеньку, поспешил вниз. Я проводил его взглядом, пока звук шагов не затих, и двинулся к квартире.       Собака снова завыла. Сука.       Я поднялся к себе, провернул ключ три раза, и зашёл. В квартире было пусто, тихо и холодно. Батареи почти не грели. Но мне было похуй, потому что отец с детства меня закалял: кидался снегом, когда на мне лишь труханы, окунал в прорубь, обливал ледяной водой и т.д. Да в такой степени я стал устойчив к холоду, что спокойно без шапки могу гонять зимой. Что итак делаю из года в год.       Не включая свет, скинул кожанку и берцы, прошёл в ванную и плеснул в лицо водой. Вытираясь, я посмотрел на свою правую кисть. Шрам белел на фоне сбитых покрасневших костяшек. Я осторожно коснулся его пальцами и провёл вдоль. Странно. Шрам, который обычно ныл от перенапряжения кисти, и напоминал о той драке фантомной болью, сейчас казался просто кожей. Эти холодные пальцы пацана с шестого, словно, что-то там «заморозили».       Херня какая-то.       Я вышел на застеклённый балкон. Кинул сумку с формой на пол. В дальнем углу висела моя старая кожаная груша на цепочке. Подошёл и нанёс два коротких, хлёстких джеба. Цепь жалобно звякнула. Выдохнув, взгляд упал ниже. Я замер. Рядом с грушей стояли два велосипеда. Мой — горный, чёрный, и розовый с наклейками — моей Леночки.       Горло сдавило мгновенно. Перед глазами всплыла сестра. Как она смеялась, как крутила педали в то последнее лето. Сука. Я зажмурился, впиваясь ногтями в ладони. Боль от потери моей единственной сестрёнки была сильнее любого ножевого ранения.       Чуть дрожащими пальцами, я достал сигарету, закурил, жадно втягивая горький дым. У подъезда забыл покурить.       Этот Слепышка выбил все мысли из головы своим столкновением.       Постоял, глядя на тёмные дворы. Затушил сигу, и вернулся в комнату. В холодильнике нашёл остатки макарон с сарделькой, съел прямо из сковородки. Не разогревая, и не чувствуя вкуса.       Перед сном, уже в кровати, привычно накрыло напряжение дня. Чтобы сбросить его и хоть как-то уснуть, я залез рукой под резинку трусов. Шершавая ладонь правой руки, с мозолями от турника стала двигаться вверх-вниз почти механически. Я закрыл глаза. Несколько минут резких движений, зубы сжаты. Фух. Кончил. Вытерся об одеяло.       — Это было просто недоразумение, — прошептал я в темноту.       Завтра всё по стандарту: гараж, татухи, треня. А вечером встречусь с той девкой, перепихнусь и забуду.

***

      Но забыть не получалось.       В следующие дни я ловил себя на том, что наблюдаю за ним. С девятого этажа, или стоя в тени подъезда с сигаретой.       Вот Слепышка выходит во двор. Февральское солнце, бледное и холодное, но сегодня почему-то ярче обычного, касается его лица. И Слепышка замирает, подставляя лицо лучам, улыбаясь чему-то своему.       Вот он сидит на скамейке. К нему подходит местный чёрный облезлый кот, с оторванным ухом и шрамом на лапе. Местный авторитет. Прямо как я. Слепышка тянет руку, безошибочно находит уши животного и начинает гладить. Этот блохастый, который обычно царапает всех подряд, моментально сворачивается клубком у него на коленях и спокойно засыпает.       Пиздец.       А потом Слепышка встал, чтобы пойти к падику. Он не заметил яму в асфальте, заполненную какой-то грязной жижей. Его палка соскользнула, и он смешно споткнулся, взмахнув руками, чудом не наебнувшись в грязь. Моё сердце в этот момент делает какой-то странный кувырок, я непроизвольно дёргаюсь, сжимая левой рукой подоконник до хруста.       «Слепышка, — думаю я, затягиваясь дымом. — Совсем тут пропадёшь без присмотра».        Саша       Я слишком неудачлив. Стоит мне покинуть пределы своей квартиры, так тут же случается какая-то катастрофа. То я упаду, то не замечу кого-то или чего-то, то что-то забуду, то принесу какие-то неприятности. В общем и целом, могу назвать себя крайне невезучим человеком. Да и к тому же, я незрячий. Так вышло. Это приносит мне уйму проблем, сами понимаете. Но я привык, и даже с юмором иногда отношусь к своему недугу. Так окружающие легче воспринимают меня и мою особенность.       Сегодняшний день с самого утра не предвещал ничего хорошего. Я проспал, долго собирался, всё валилось из рук. Какой же я ничтожный. Бабушка твердит, что я обязательно обрету своё счастье, и встречу свою половинку, которая меня поймёт и примет. Но я в это уже давно не верю. Разве кому-то нужен такой калека, как я? Ещё и крайне неудачливый.       Да и отношений, как и в принципе взаимодействия с людьми, я избегал. Моими единственными друзьями, которыми я обзавёлся за свои восемнадцать лет были— Макс с группы и бабушка. Больше никому не было до меня дела. И то, Максу я был нужен скорее как лишние уши, куда можно было излить любовные неудачи или семейные разборки.       Со своей бабулей я живу уже очень давно. Родители бросили меня в детстве. Мать отказалась ещё в роддоме. Ей не нужен был ребенок-инвалид. А отец уехал далеко на заработки, и с того дня, он к нам в дом с бабушкой не возвращался. Дедушки не стало давно, и бабушка с того времени привыкла всё тащить на себе. Думаю, что не о такой жизни она мечтала. Да и не думаю, что хотела бы себе внука-инвалида, как я.       Со мной всегда была куча проблем. Просто масса. Начиная со всяких бумажек медицинских, заканчивая моей адаптацией к жизни в социуме. Бабушкина пенсия не позволяла особо шиковать. А мои пособия уходили на меня же. Мне повезло, что универ, в котором я учился находился совсем недалеко от дома. Это значительно упрощало всё.       Помню, как подолгу бабушка водила меня по двору, и по ближайшей округе, чтобы я самостоятельно ориентировался, и запоминал местность. Научила считать шаги: двести сорок пять до угла бетонного забора, потом ещё пятьдесят один до крыльца. Научила различать монеты на ощупь, и не бояться пространства.       Повезло, что в некоторых местах были специальные выпуклые тротуары или желоба для трости, которые позволяли мне найти нужную дорогу. Но таких мест было лишь два. А в заснеженную или грязную погоду, это всё было бесполезно. Ну, и случались ситуации, когда неравнодушные люди доводили меня до нужной локации. Мир не без добрых людей.       Я не совсем слепой. Видов слепоты много. В моём случае, я могу при сильном освещении разглядеть силуэты людей или обстановки. Но на моей памяти, так было всего лишь несколько раз. А, чтобы часто, такого не случалось.

***

      И вот, казалось, что ничего больше не способно испортить этот день, как происходит следующее. Бабушка зовёт меня на кухню. Я, трогая шершавые обои коридора, иду на свист чайника с кухни и тепло бабушкиных ладоней.       Она ласково, называя меня Сашенькой, просит сбегать в магазин у дома, чтобы купить продукты. Сама не успела, потому что ходила за пенсией, и утомилась. А мне не трудно. Тем более, что я в такие моменты всегда ощущал себя полезным.       Я быстро натягиваю одежду, выбегаю из квартиры. И привычным способом спускаюсь по лестнице, торопясь, чтобы бабушка всё успела приготовить.       Но в спешке, я не заметил как налетел на кого-то. Столкнулся с соседом на лестнице. И казалось бы, эта ситуация должна была пополнить ту коллекцию, тех моих неудачных, но нет. Что-то было каким-то особенным. Даже не знаю что. И хоть сосед отличался крайней грубостью, внутри я что-то почувствовал. Когда я извинялся, то я почему-то схватился за его запястье. Это рефлекторно вышло. Я даже не осознал. И я нащупал на его кисти грубый, шершавый шрам во всю кисть. Он ещё тогда резко одёрнул руку, и стал быстрее подниматься по ступеням вверх.       Снова доставил кому-то неприятности.

***

      Я сидел на кухне, обхватив холодными ладонями кружку с чаем. Отогреваясь после похода в магазин. Бабушка что-то тихо напевала у плиты, жаря блинчики, а я всё никак не мог выбросить из головы те несколько секунд в подъезде.       Всё началось с лая Жучки за дверью соседа. Как учила бабушка, этот звук всегда означал, что кто-то идёт. Я торопился, почти бежал, прижимая к себе пустой рюкзак для продуктов. И вдруг — удар.       И это не было похоже на моё привычное столкновение с прохожим. Я словно врезался в бетонную стену, обтянутую холодной кожаной курткой. Человек не пошатнулся ни на сантиметр, а вот я полетел бы вниз по ступеням, если бы не вцепился в него.       — Блять… ты слепой, что ли?       Голос этого человека был низким, грубоватым. В нём не было жалости, которую я привык слышать от незнакомцев. В нём была только резкая, какая-то мужская сила.       Я вспомнил, как мои пальцы сомкнулись на правой руке этого человека. Его запястье было широким, твёрдым, тёплым. А потом… кожа. Я почувствовал её подушечками пальцев. Глубокий, рельефный шрам. Не ровная царапина, а настоящий ров на коже. Неровные края. Его шрам «кричал» о боли, которую этот человек когда-то перенёс. Но рука не дрогнула.       Я тогда нелепо пролепетал извинения и стал оправдываться. Хотел сказать что-то ещё. Хотел услышать его имя в ответ, но незнакомец лишь бросил короткое: «Осторожнее, Слепышка».       Слепышка.       Я прикусил несильно губу, вспоминая это слово. Обычно люди говорили мне «инвалид», «бедняжка» или просто «парень». А он назвал меня так… по-особенному. Грубо, но без издёвки.       — Сашенька, ты чего замер? Пей чай, остынет же. И сырники ешь, я тебе сгущёночкой полила, — голос бабушки вырвал меня из мыслей.       — Да, бабуль, спасибо большое, просто… задумался.       Я сделал глоток, но мысли упрямо возвращались к лестничному пролёту. Я пытался представить этого человека. Какой он? Высокий? Наверное. Выше меня точно. От него пахло сигаретами, холодным ветром и чем-то ещё. Резким, металлическим, как в мастерской у моего дедушки.       Я ходил в университет трижды в неделю, общался с сокурсниками, но никто из них не оставлял такого следа в душе, как тот сосед.       Тело того незнакомца было словно камень. И этот шрам… Я всё ещё чувствовал его под своими пальцами. Я сжал чайную ложку. Мне вдруг до дрожи захотелось снова столкнуться с ним. Не специально, конечно. Мне было страшно. И я боялся быть навязчивым. Но просто… услышать этот голос ещё раз.       Этот человек казался мне огромным, тёмным островом в моём мире звуков и запахов. Опасным и страшным, но почему-то надёжным. Словно, если ты стоишь рядом с ним, то даже февральский ветер не решится тебя тронуть.       «Он ведь живёт в нашем подъезде? — думал я, помешивая ложкой в кружке. — Девятый этаж? Кажется, шаги стихли где-то в самом верху».       Я вдруг поймал себя на мысли, что завтра, когда пойду в университет, я буду идти чуть медленнее. Буду прислушиваться к звуку тяжёлых шагов и запаху сигарет. Мне не нужно было видеть лицо этого человека, чтобы почувствовать его присутствие. Я уже запечатлел его в своей памяти: через грубый голос, твёрдые мышцы, и этот грубый, шершавый шрам на кисти руки.       Мне хотелось пообщаться. Просто узнать, как зовут того, кто назвал меня «Слепышкой». Почему-то мне казалось, что за этой грубостью скрывается какая-то большая, тяжёлая тайна, о которой этот человек молчит так же упорно, как молчал на лестнице.