Наш двор

Шакал       Игла машинки ритмично входила под кожу очередного «клиента». Какого-то залётного ебаната, который хотел себе «череп пострашнее» или «чтоб Анька с пятого дала».       В гараже уже привычно пахло антисептиком, чернилами, жжёной резиной от обогревателя и дешёвыми сигами, что мои привыкли курить, стоя на улице возле гаража.       Я работал молча. Моя правая рука, та самая, за которую тогда схватился Слепышка, двигалась уверенно и чётко. И я неоднократно благодарил судьбу, что мой шрам никак не повлиял на работоспособность кисти.       Но в голове, в такт жужжанию машинки, крутилось совсем другое.       Саша. Всплыло вдруг его имя. Светлый малый. Чистый. Прям как ангел. Таких на этом районе перемалывают в труху за пару дней. Уж я-то знаю.       Обычно, мне поебать на всех. В том числе на таких убогих. Но он…Он был каким-то другим. Хуй знает, как объяснить.       Я мельком глянул на своё запястье, скрытое перчаткой. Шрам под латексом будто чесался.       Сука. Чё со мной сегодня?       Задумался…       Я ведь не всегда был Шакалом. Когда-то, в другой жизни, которой больше нет, меня звали — Дмитрий Константинович Шакальский. Я был старшим сыном «того самого» Шакальского, чья фамилия заставляла чиновников вытягиваться в струнку, а гаишников — отдавать честь, не тормозя машину.       Я чётко помнил наш коттедж, который мама так долго и трепетно выбирала. Мраморные полы, по которым было холодно ходить босиком. Дорогие ковры отца, на которые нельзя было ступать грязными ногами. Даже, если ступни были чистые. Обязательно нужно было показательно перед отцом помыть ноги, и только потом можно было ходить. Огромные потолки, с дорогими люстрами. Картины, которые висели и пугали меня своим видом. А на Ленку вообще, чуть не свалилась однажды такая вот роскошь. Помнил эти тёмные коридоры, которые отделяли нас с сестрой от родительской жизни.       Я помню всё, будто это было вчера. В своей голове я держал каждую мелочь…И те вечно поджатые губы мамы. Она терпела всё: чужие духи на пиджаках и рубашках отца, звонки, его поздние возвращения, командировки, корпоративы, холод. И тут…она вдруг внезапно замолчала. Больше не готовила, не встречала его с работы, не целовала. Просто собрала чемодан, и уехала «лечить нервы» в Италию. А на самом деле просто сбежала. Подальше от отца, его измен, и всей этой жизни, оставив меня и маленькую Ленку в этом склепе из дорогого камня.       Ненавижу.       А потом, всё ещё больше рухнуло. Просто пошло по пизде.       Родители развелись. А следом, отец не просто вышвырнул меня из дома. Он вообще стёр меня из реальности.       Помню, как я был счастлив, когда понял, что влюбился. Как мы весело играли с Ленкой. Как я заботился о ней. Как старался быть сильным для неё, чтобы она ничего не подозревала. Как во всём угождал отцу, бесконечно стараясь.       А позже, отец внезапно позвал меня на разговор к себе в кабинет.       Я помню тот день по секундам. Как шёл к той двери, за которой отец всегда работал. Как тот самый кабинет всегда был закрыт чётко на два оборота. Как отсчитывал шаги. Как потели ладони. Как меня трясло, а в голове был рой мыслей: «В чём я накосячил?». Помню кабинет, в котором был тогда второй раз в жизни. Помню запах дорогого коньяка в воздухе, создаваемого от того, что отец подолгу любил медленно вертеть бокал на столе, гремя кусочком льда, плавающего в тёмной жидкости. И помню, как на столе лежала папка с фотографиями.       Он не кричал. Он просто смотрел на меня с таким брезгливым выражением, будто увидел раздавленную крысу на своём дорогом персидском ковре.       — Грязный, ненормальный пидор.       Его слова тогда не ранили, они выжгли во мне всё живое, что было.       — У меня нет больше сына. Есть только ошибка природы. Ничтожество. Сгинь так, чтобы я о тебе больше никогда не слышал. И не смей попадаться мне на глаза!       И я «сгинул». Сделал ровно так, как он и попросил.       После того дня, я переехал в этот район, где обитаю сейчас. Специально от отца подальше. Не хотел ему мозолить глаза. Но, и не так далеко от дома. Нас разделяло несколько домов и дорога. Там, где заканчивался мой дом и гаражи, через дорогу уже начинался частный сектор, где как раз жил мой отец с сестрой.       Шакалом я стал не сразу. Сначала были драки в подворотнях, где меня, домашнего, богатенького мальчика, ходившего на секцию бокса, пиздили толпой. Нападали с ножами, резали «розочками», хуярили кастетами, ломали кости.       Но я не ломался. Становился злее. На себя. На жизнь. На общество вокруг.       Я возвращался снова и снова, пока меня не начали бояться. Я научился бить первым. Научился отвечать. Научился ломать кости так, чтобы они не срастались. Мои берцы с металлическими носами стали легендой района — если Шакал начинал ими «работать», значит, разговор был окончен.       Обзавёлся своей бандой людей, но никогда ей всецело себя не отдавал. Помогал, когда действительно было нужно. Лишний раз не отсвечивал. Кратко разговаривал. И, если требовалось, решал вопрос не кулаками, а словами.       Поговаривают, что я стал очень опасен и страшен для местных, поскольку мне ничего не стоило проломить кому-то череп или сломать ноги.       Дядя — брат отца , единственный из семьи, кто не отвернулся от меня. Подкидывал денег, называя сыном. Он и до сих пор так делает. Я брал, потому что денег было впритык.       Особенно, когда на руках была младшая сестра. Ленка…моё единственное светлое пятно в жизни.       Моя сестра росла. Она безумно меня любила и скучала. Ровно, как и я по ней. Лена всегда была лучиком света в моей жизни. Она очень сильно была похожа на нашу маму. Такие же нежные черты лица, голубые глаза, русые, мягкие волосы, что всегда пушились, а она от этого злилась. Пара родинок на правом виске, та же мягкая и тёплая улыбка. Смотря на неё, я скучал по маме. И тем сильнее мне хотелось оберегать сестру.       И всё было хорошо, пока уебаны, решившие отомстить новому главарю в лице меня, не добрались, и не отняли её у меня…       После её похорон Дмитрий Константинович окончательно умер. Вместе с ней, и той прежней жизнью. Остался только Шакал. Одиночка с мёртвыми глазами и множеством шрамов.       — Э, Шакал, ты чё замер? — хриплый голос клиента вернул меня обратно в гараж.       — Завались, — коротко бросил я, возвращаясь к работе. Саша       Для меня утро всегда начиналось с запаха. Запаха свежезаваренного чёрного чая с бергамотом и тёплого батона, который бабушка иногда пекла сама в духовке. Но чаще подогревала мне в микроволновке. Так он был мягче и вкуснее.       — Сашенька, вставай, родной. Пора, — ласковый голос моей бабули и её сухая, тёплая ладонь на моей щеке были лучшим будильником.       Моя рутина была отточена до миллиметра. Встать, нащупать мягкие тапочки. Сделать ровно десять шагов до ванной. Бабушка уже положила полотенце на привычное место, включила мне тёплую воду, и положила на край раковины зубную щётку с намазанной на неё пастой. На завтрак была любая каша, но чаще геркулесовая с кусочком сливочного масла, которую бабуля готовила с такой любовью, что мне, казалось, я чувствовал вкус её заботы в каждой ложке.       Потом три раза в неделю начинались сборы в университет. Бабушка проверяла, всё ли я взял с собой, помогала застегнуться, поправляла воротник куртки. Бережно завязывала шарф, и поправляла шапку.       — Ну, Сашенька, перед Богом предстанем, — тихо говорила она, когда я уже стоял в коридоре.       Это был наш неизменный ритуал. Она крестила меня размашистым, истовым жестом, что я чувствовал холодок от движений руки. Шептала под нос: «Господи, спаси и сохрани дитятку, раба Твоего Александра, отведи беду, укрой крылом своим…». Затем она подносила к моим губам маленькую, прохладную иконку в металлическом окладе. Я прислонялся к ней лбом, а потом целовал гладкую поверхность, пахнущую ладаном и старым деревом. В эти моменты мне казалось, что я и правда защищён невидимым коконом.

***

      День в вузе прошёл удивительно легко. Преподаватели были снисходительны, а одногруппники даже разговаривали со мной в столовой. Возвращаясь домой после занятий, я чувствовал воодушевление и улыбался.       — Зайду в «Пятерочку», — решаю я, шепча себе под нос. — Бабушка говорила, что молоко и масло подсолнечное заканчивается.       Я привычно простукивал путь тростью. Заученный ритм: тук-тук, шаг, тук-тук. Магазин встретил меня шумом холодильников и пиканьем касс. Я знал маршрут, но тётенька Валя, которая знакомая бабушки, помогла мне, и на кассе всё упаковала в пакет.       Теперь надо домой, чтобы порадовать бабулю. Я знал свой двор наизусть. Знал даже трещину в асфальте, по которой определял поворот к своему подъезду. Тут ещё пахло кошачьим кормом у подвала.       Но я не знал, что меня ждали. Я почувствовал, что за мной кто-то идёт, ещё до того, как услышал голос. Запах пива, который я знал, потому что папа его обожал, и горьких сигарет ударил в нос.       — Опа, зырь, крот ползёт, — голос был незнакомым, визгливым и неприятно пах.       Я замер. Попытался обойти источник звука, но трость упёрлась в кроссовок.       — Куда попёр? — второй голос был ниже, с хрипотцой. Но не с такой, какая была у моего соседа с девятого этажа. А с неприятной такой. Злой.       Меня больно схватили за плечо и резко толкнули. Я не удержался. Нога соскользнула на ледяной каше, и я рухнул в грязный, мокрый снег, ударившись рукой. Пакет выпал, продукты рассыпались.       — О, глянь, какой сладенький, — прохрипел второй. — Чистенький такой. А чё, бля, прикинь, как Мухе понравится такая игрушка?       Я сжался. Зажмурил глаза. Про себя шептал молитву, которую мне говорила бабушка. Рука болела. Мне было холодно. Снег пропитывал одежду. Холодные пальцы дрожали от страха. Я пытался нащупать трость, дотрагиваясь до холодного, грязного снега, но её отпихнули в сторону. Надо мной смеялись. Те двое незнакомцев. Один из них схватил меня за куртку, и притянул к себе. Сейчас случится что-то страшное.       И вдруг… всё смолкло. Их смех оборвался. Наступила тяжёлая, звенящая тишина, в которой слышалось только моё прерывистое дыхание и тяжёлые шаги, приближающиеся к нам.       — У вас проблемы с навигацией, пацаны? — голос был тихим, ровным, но от него по спине бежали мурашки. Это был не вопрос.       Хватка на моей куртке ослабла. Я услышал, как сбилось дыхание у одного из нападавших.       — Блять…Эт… это Шакал… — прошептал визгливый голос второму. В голосе был не просто страх, а животный ужас. — Шакал, мы не знали… мы просто…       — Съебались, — коротко бросил тот самый, кого назвали Шакалом. Он даже не повысил на них голос.       Я выдохнул. А следом, раздались глухие, страшные удары. Я сжался. Затем, раздался вскрик и тяжёлое падение тела в снег. Второй даже не пытался драться. Я слышал, как он пустился убегать, спотыкаясь и скуля от страха.       Тяжёлые шаги приблизились ко мне. Кто-то опустился рядом, сев на корточки. Знакомый запах ударил в лицо: табак, металл и мороз.       — Цел? — коротко бросил спаситель.       — Мгм… кажется, — прошептал я, и дрожащими руками пытался вытереть лицо от слёз.       Сильная рука подхватила меня под локоть, рывком поднимая на ноги. Это была та самая рука. Тот самый сосед с шершавым шрамом на руке. Он не церемонился. Грубо отряхнул мне колени. Быстро собрал рассыпанные продукты. Я слышал как шуршит пакет, пока я пытался отогреть пальцы, сжимая их, и очищая от льдинок и грязи, что впились в ладошки. Он вложил в руку мою трость. Я хотел сказать «спасибо», но губы онемели. Я только кивнул в темноту, туда, где чувствовалось присутствие моего спасителя. И, не говоря ни слова, он повёл меня к дому.       Он шёл молча, изредка придерживая меня под локоть на скользких участках. Шакал ничего не говорил, никак не утешал. Он просто был рядом. Огромная, тёмная и очень большая сила. От него веяло опасностью, но я его почему-то совсем не боялся. Я чувствовал другое.       Шакал.       Я повторял про себя это слово. Для тех незнакомцев оно было синонимом страха и боли. Но для меня оно теперь звучало иначе. В этом имени была защита. Моя защита.       Мы дошли до подъезда. Затем молча поднялись на лифте. Даже там, он меня держал, не отпуская. Довел почти до самой двери моей квартиры на шестом этаже.       — Заходи, Слепышка. И не шляйся один по темноте, — буркнул он, и его тяжёлые шаги стали удаляться вверх по лестнице.       Я наощупь открыл незапертую бабушкой дверь, и захлопнул, отделяя холод подъезда и тяжёлое, мерное дыхание человека, который только что привел меня домой. В целости и сохранности.       Я стоял в прихожей, прислонившись спиной к косяку, и не спешил раздеваться. Куртка была мокрой от талого снега и липкой грязи, но я этого почти не замечал.       Все мои ощущения были сосредоточены в одном месте. Чуть выше локтя. Там, где пальцы моего соседа, этого Шакала, сжимали руку. Хватка была жёсткой, властной, как и в первый раз. Мне на мгновение захотелось просто прислониться к его плечу и никуда не уходить.       — Господи, Сашенька! — громко всплеснула руками бабушка, выбегая в коридор. Её шаги были семенящими, тревожными. — Что случилось? Почему ты весь в грязи? Тебя обидели? Не ударился? Сашенька, милый, ответь!       Она ощупывала мои плечи, ноги, лицо, дрожащими пальцами проверяла, целы ли пуговицы на куртке.       — Всё хорошо, бабуль, — я улыбнулся. Улыбка вышла какой-то мечтательной, неуместной для человека, которого только что бросили в грязь какие-то злые люди. — Просто поскользнулся. А сосед...сосед помог. Довёл до двери.       — Сосед? Который сверху? Ох, дай Бог ему здоровья, — запричитала она, помогая мне снять куртку и обувь. — Спасибо за продукты. Пойдём скорее, я чай согрею, и суп ещё горячий на плите. Раздевайся, родной, я всё постираю.       Я послушно побрёл в ванную. Умываясь, я чувствовал, как на коже лица ещё покалывает мороз. Но больше всего меня волновал запах. Он остался на моей одежде, на моей коже лица, когда он ко мне подошёл. Горький табачный дым, резкий запах металла и чего-то ещё, незнакомого. Мне нравилось.       За ужином бабушка не умолкала. Она поставила передо мной тарелку куриного супа с вермишелькой, как я люблю. Пододвигала хлеб. Её голос дрожал от пережитого волнения:       — Сашенька, ты не молчи. Тебя точно не били? Эти хулиганы... я слышала, во дворе их очень много стало. Может, не ходить тебе пока в магазин одному? Иконку-то не потерял?       Я кивал, ел тёплый суп, слегка проливая на подбородок, но почти не слышал слов. В моей голове, как на повторе, прокручивалось одно и то же слово.       Шакал.       Так его назвали те парни на улице. Они произнесли его имя с таким сильным ужасом, будто увидели саму смерть. Но для меня это имя теперь не пахло смертью. Оно пахло спасением.       Шакал.       Я пробовал это слово на вкус, не произнося вслух. Оно было коротким. Но таким сильным. И за этим именем скрывался голос. Тот самый низкий, хриплый, который велел мне не шляться по темноте.       Жуя картошку и кусочек курицы, я вспомнил нашу первую встречу на лестнице, и ту его кисть со шрамом.       — Сашенька, ты улыбаешься? — удивленно спросила бабушка, присаживаясь напротив меня, двигая шумно табуретку.       Я и не заметил, что губы тронула лёгкая улыбка.       — Просто... день был хороший, бабуль. Несмотря ни на что.

***

      Я ложился спать с одной мыслью. Мечта о второй встрече сбылась так быстро. Так внезапно. Значит, будет и третья. Я обязательно должен встретить его снова. Поблагодарить его. Встретить не в грязи, не в страхе. А просто так. Чтобы ещё раз коснуться его руки, почувствовать этот его запах.       — Я узнаю, как тебя зовут на самом деле, — пообещал я себе, засыпая под мерный шум ветра за окном, бабушкиного сериала и работающего холодильника.