Сделка с дьяволом

      Дазай понимал, что когда он попросит Акутагаву присмотреть за Ацуши, а также стать его ушами и глазами, то Акутагава первым делом взбунтуется и откажется.              Но он всегда знал, как сломать волю Акутагавы и заставить его сделать всё так, как надо.              Всегда, когда Акутагава начинал с ним пререкаться, Дазай находил способ подмять его под себя и показать, что он здесь власть; всегда, когда Акутагава начинал сопротивляться, Дазай ломал его сопротивление к чертям.              Это не составляло особого труда.              Дазай знал Акутагаву, как облупленного, он всегда понимал, на что давить и на какие точки нажимать, чтобы Акутагава повиновался ему и выполнил всё так, как он сказал.              Не было ничего сложного в том, чтобы доломать и так сломанного. Акутагава был предсказуем до невозможности, словно игра, которая оказалась тысячу раз пройдена на всех уровнях сложности.              Он читал Акутагаву как открытую книгу, он видел его насквозь, ведь его истинный характер лежал на поверхности: он был падким на лесть ничтожеством, которое полностью зависело от чужого одобрения.              Именно на этом Дазай решил и сделать акцент, чтобы Акутагава перестал с ним спорить, и просто сделал то, что было с него затребовано. Всегда, когда Дазай вынуждал Акутагаву что-то сделать, тому просто приходилось через «‎не хочу» это сделать.              Акутагава не умел стоять на своём до последнего.              Если жажда заполучить признание Дазая оказалась для Акутагавы недостаточным аргументом, чтобы тот стал ему помогать, — что же, россыпь комплиментов и отменный секс точно заставят Акутагаву сдаться в один момент и поднять белый флаг.              После лучшего вечера в его жалкой жизни он явно станет куда сговорчивее. Лапшу на уши он примет на веру безоговорочно и на его гнусную ложь запросто поведётся.              Он просто скажет Акутагаве всё то, что тот хочет услышать, чтобы подсадить его на себя и потом им манипулировать.              Поэтому, когда в ответ на его просьбу стать его глазами и ушами, а также позаботиться об Ацуши, Акутагава взбунтовался и выкрикнул: «‎Отказываюсь», Дазай тут же с хитрой, демонической ухмылкой на губах сказал:              ‎ — Я могу предложить тебе что-то, после чего ты заберешь свои слова назад, Акутагава-кун.              На лесной опушке после этих слов повисла напряжённая тишина. Даже весело щебетавшие птицы на мгновение перестали петь и начали прислушиваться к чужим голосам.              — И что же? — нахмурил бесцветные брови Акутагава, не понимая, к чему клонит Дазай. Он сомневался, что существовало на свете что-то, что могло бы заставить его поменять мнение, побудить оберегать своего врага и вдохновить броситься в смертоносное пекло.              В пекло, из которого он гарантированно не вернётся целым. В пекло, в котором он превратится лишь в горстку пепла.              — Пойдём ко мне домой, я покажу тебе на деле, а не на словах, — бросил Дазай, элегантно встал с пня и, спрятав руки в карманы бежевого плаща, неспешно двинулся к выходу из леса.              Акутагава понял, что это была уже не просто просьба, а самый настоящий приказ, и поэтому послушно поплёлся за Дазаем. Он был ведомой псиной, которую достаточно было дёрнуть за поводок, и она сразу за своим хозяином пойдёт.              Свою личную собаку Павлова Дазай надрессировал очень хорошо.              И пока Дазай, словно гамельнский крысолов, вёл его к себе домой по туманным улицам Йокогамы, Акутагава нервно озирался по сторонам и с подозрением поглядывал на Дазая. Он не знал, чего ожидать от Дазая, и эта неизвестность до жути пугала.              Он никак не мог догадаться, для чего Дазаю понадобилось его звать к себе домой, а в самое очевидное предположение он попросту не верил. Даже в самых своих наивных и смелых мечтах он не мог бы допустить такую мысль, чтобы Дазай его возжелал.              Хотя ему очень хотелось, чтобы это было именно так…              Поэтому он просто предпочёл думать, что Дазай позвал его к себе, чтобы там что-то показать или просто поговорить там, где их разговор не сможет подслушать ни одна живая душа.              Когда они добрались до дома, и Дазай, отворив двери, пропустил Акутагаву вперёд, запуская в тёмный коридор, тот сразу почувствовал себя не в своей тарелке.              Ему было так странно здесь находиться, ведь прежде он думал, что ему здесь побывать никогда не посчастливиться.              — Разувайся и проходи в гостиную, — бросил Дазай застывшему около порога Акутагаве. Он защёлкнул щеколду на двери, включил свет, сбросил туфли и, не оглядываясь на Акутагаву, скрылся в комнате слева.              Акутагава тут же очнулся ото сна, сделал так, как ему велели, и пошёл за Дазаем следом. И пока он шагал в гостиную, он с любопытством разглядывал жилище Дазая, будто он находился в самом интересном музее.              Дом Дазая изнутри казался до неприличия отталкивающим и холодным. Он выглядел настолько пустым, одиноким и необжитым, будто съемная квартира мужчины после развода. Каждая пустая полка и полное отсутствие всяких мелочей для уюта кричали о том, что Дазай сюда приходит только переночевать, и не задерживается здесь ни на минуту больше.              Только стоящая на письменном столе рамка с фотографией, на которой были запечатлены Ода, Анго и Дазай создавали ощущение, что этот дом окончательно не заброшен.              А так Акутагаве показалось, что хозяин этого дома — словно перекати-поле, не задерживающееся на одном месте; вольное животное, не способное ни привязываться ни к чему и ни к кому вовсе. Впрочем, не то, что бы для него это было новостью…              Дазай всегда славился своей свободой, и он терпеть не мог, когда люди пытались отнять её у него и посягали на самое святое.              Это было как раз одной из причин, почему он недолюбливал Акутагаву — его прилипчивость, его желание во что бы то ни стало слиться с Дазаем, присвоить его себе, прибить его к ногтю и заполучить всё его внимание, самого Дазая выводили из себя и вызывали желание убежать от Акутагавы на необитаемый остров.              Он тысячу раз пожалел, что однажды пообещал дать Акутагаве смысл жизни, ведь быть чужим смыслом жизни — ноша неподъёмная даже для самых сильных. Ведь на тебя налагается обязанность отказаться от своих личных желаний, ублажать чужой взгляд и быть во всём ориентиром.              Это утомляет до невыносимости.              И так странно было быть для Акутагавы направляющей рукой, ведь сам Дазай тоже нуждался в такой руке до сих пор.              Даже сейчас он жил так, как это было бы одобрено его личной путеводной звездой.              Когда Акутагава оказался в гостиной, Дазай уже расслабленно сидел на чёрном кожаном диване, вальяжно закинув руку на спинку, и бинты на его изящной шее оказались наполовину развязаны. Завидев Акутагаву, он тут же похлопал ладонью слева от себя в приглашающем жесте, и Акутагава неуверенно прошагал к дивану, а затем, подогнув плащ под себя, сел с Дазаем рядом.              С каждой секундой Акутагаве всё больше казалось, что Дазай заманил его к себе домой явно не на чай. Это смущало до неприличия, и он был на грани, чтобы ещё раз спросить Дазая, зачем он его к себе позвал.              Он краем глаза оглядел комнату и заприметил синие занавески, а на немногочисленных полках — книги по психологии, и, конечно же, его излюбленное руководство по самоубийству. Наличие книг по психологии его совсем не обрадовало, и он заранее начал готовиться к тому, что сейчас его будут анализировать и со всех сторон препарировать.              Акутагаве было даже страшно представить, какие сейчас Дазай сделает о нём выводы.              — Не будем попусту тратить время и сразу перейдём к делу, — нарушил тишину Дазай и посмотрел на него предельно внимательно. — Скажи, что ты больше всего хочешь в жизни, Акутагава?              От такого прямого и неожиданного вопроса Акутагава растерялся. Он упёрся ладонями в колени, чтобы придать себе хоть немного уверенности.              — Конечно же, заслужить ваше признание, Дазай-сан, — ответил заученной фразой Акутагава. Он даже не знал, что ещё можно было сказать, потому что это единственное, чего он вообще желал…              Только Дазаю его ответ почему-то не понравился.              — Это я знаю. И это как раз самая главная причина, почему ты обязан помочь мне. Ведь если ты не поможешь мне, то признания тебе не видать, — объяснил он очевидные вещи Акутагаве, будто маленькому ребёнку. — Но есть ли что-то, чего ты хочешь больше этого? — с намёком спросил он, и, склонив голову набок, окинул Акутагаву хитрым взглядом.              В голове Акутагавы замелькали самые откровенные сцены, но он усилием воли заставил померкнуть бурно разыгравшееся воображение.              — Нет, — твёрдо ответил он, самым честным взглядом смотря в глаза Дазаю. Пускай и в его сердце жила заветная мечта, но Дазаю было вовсе не обязательно о ней знать. Он не хотел, чтобы тот начал ею манипулировать и играть.              Но Дазай не был бы Дазаем, если бы о ней сам давным-давно не догадался. Умному суккубу только и оставалось, что поднять на поверхность все грязные тайны Акутагавы, и показать ему, чего он на самом деле желает.              — Почему-то я тебе не верю, Акутагава-кун… — наигранно скучающе произнёс Дазай, а затем придвинулся поближе к Акутагаве и навис над ним, как палач перед человеком, которого вот-вот казнят на гильотине.              Акутагава тут же напрягся, нервно сглотнул и инстинктивно вжался в спинку дивана. Дазай давно не вызывал у него первобытный страх, ведь теперь он мог ему противостоять, но опасаться он его не перестал.              — Шестое чувство мне подсказывает, что ты хочешь от меня большего, чем просто признание, — с намёком говорил Дазай, проницательным взглядом смотря в чужие бегающие глаза. — Я могу тебе это дать. Но взамен ты сделаешь всё так, как я тебе сказал, — поставил он перед Акутагавой условие, на которое тот по определению не мог дать отказ.              Акутагава был настолько внушаем, что Дазаю достаточно было пальцем показать, и тот бы сделал всё так, как он сказал. Если бы Дазай приказал ему сброситься с крыши, Акутагава сам бы выбрал здание как можно выше.              Дазай пообещал Акутагаве райские, — предсмертные, — наслаждения и исполнение всех желаний, и для того, чтобы их заполучить, тому нужно было отречься от собственной жизни, прежних убеждений и своей свободы.              Но что стоила свобода?.. Акутагава давно отказался от неё, ещё тогда, когда принял приглашение в мафию. Она по определению уже ничего для него не стоила и была всего лишь словом.              Тем более, жить ему осталось, в любом случае, не так уж и долго. Если Акутагава и встретится с Фукучи и тот своим мечом отрубит ему голову, он потеряет всего лишь два-три года.              Дазай напомнил Акутагаве, что он обязан подчиниться его воле, ведь если он продолжит быть непокорным, то ему не видать признания. Так что у него в любом случае не было выбора, кроме как согласиться на многообещающее и соблазнительное предложение Дазая:              — Делайте со мной всё, что угодно, Дазай-сан... Я на всё согласен, — шепнул он прямо в губы Дазаю, заключив тем самым сделку с дьяволом, и буквально через пару секунд эти желанные губы оказались на его приоткрытых губах.              Акутагава собственноручно отдал ему свою душу и подписал смертоносный пакт. За свою неуёмную похоть ему была вымощена дорога в ад.              Дазай целовал его нарочито нежно и неспешно, пока Акутагава жадно кусал его мягкие губы и цеплялся за него, как утопающий за соломинку. И это выражение следовало понимать в прямом смысле, ведь Акутагаве предстояло уже совсем скоро проститься с эфемерным счастьем и захлебнуться в собственной крови.              Но Акутагава хотел вкусить этот запретный плод, а что будет дальше — ему на это было всё равно. Он хотел хотя бы ненадолго получить в свои руки прежде недоступное наслаждение, даже если потом за это придётся заплатить свою цену.              Он не мог удержать себя от падения в эту греховную бездну.              Дазай одной рукой аккуратно придерживал его за затылок, а другой ласково поглаживал его спутанные вороные волосы, и Акутагава охотно подставлял голову под прикосновения и чуть ли не мурчал от удовольствия. От этого чувственного жеста у него защипало в глазах, и в сердце Акутагаве разлился жгучий стыд за себя, что такая простая ласка, которой он прежде никогда не удостаивался, способна так растрогать его и чуть ли не довести до слёз.              Неужели Дазай наконец одаривал его теплотой, о которой он молил его целую вечность…              Он не верил своему счастью и льнул к Дазаю, как мотылёк с подбитым крылом — к свету, как окоченевший человек — к живительному теплу, без которого он существовал много-много лет. Акутагава знал, что жался к холодному злодею, который только и может, что заморозить его сердце, но не мог отказаться от этого.              Акутагава чувствовал своими губами то, что Дазай хитро улыбается, но продолжил целовать его неприкрытый оскал. Какая, к чёрту, была разница, о чём там думал Дазай, если Акутагава здесь и сейчас получал то, о чём он так давно мечтал…              Он чувствовал себя ребёнком, наконец заполучившим внимание холодного отца.              Он размяк в его руках и позволил вести себя, он отдался ему во владение и ведение, как балерина своему партнёру во время совместного танца. Он гладил его по волнистым, каштановым волосам и в каждом его ласковом движении читалось сожаление от того, что он не сможет гладить его так постоянно.              Дазай казался Акутагаве таким восхитительным, что от одного созерцания его совершенного лица всё живое в нём начинало оживать и вставать. У Акутагавы приятно потягивало в низу живота, будто бабочки щекотали его изнутри крыльями, а сердце с каждой секундой начинало всё сильнее трепетать.              От Дазая пахло американским виски, будто он успел побывать в баре до их встречи, вот только Дазай совсем не выглядел выпившим. Этот сладковатый, карамельный аромат манил Акутагаву, и он не мог им надышаться и насытиться.              Один только он вызывал стойкое желание напрыгнуть на Дазая и слиться с ним воедино.              Акутагава совсем потерял стеснение: он открыто начал постанывать во время поцелуя и тереться о Дазая, — не было смысла скрывать свою жажду и смущаться, — ведь Акутагава был уверен, что Дазай и так знал, что он хочет его просто нереально.              Дазай счёл это зелёным светом и намёком на то, что пора приготавливать пищу к употреблению, и поэтому, не разрывая поцелуя, начал неторопливо раздевать Акутагаву для того, чтобы его грязно обесчестить.              Акутагава безропотно позволил снять со своих плеч тяжёлый плащ, а затем — белоснежную рубашку, тем самым лишая себя единственной защиты и шанса в случае чего сбежать от Дазая. Впрочем, сбегать он и не собирался…              Дазай медленно и нежно провёл от загривка Акутагавы до его ягодиц рукой, и по его бледной коже побежали приятные мурашки. И когда Дазай коснулся ремня его чёрных брюк, Акутагава на мгновение запаниковал, но всё равно позволил Дазаю сделать то, что тот собирался.              Молния на его брюках разъехалась так же быстро, как и его ноги вскоре приглашающе раскинутся в стороны. Роковой искуситель знал, как сделать так, чтобы его жертва потеряла голову.              В конце концов, Акутагава остался в одних боксерах, и его мелко потряхивало от неловкости. Он не знал, куда себя деть, и хотел в ответ начать раздевать Дазая, но, когда он потянул свои загребущие, жадные руки к его одежде, тот перехватил их в останавливающем жесте.              — Не надо, я сам, — заявил Дазай, и принялся развязывать пояс своего бежевого плаща. Хоть он и собирался спать с Акутагавой, он не хотел ему позволять видеть больше, чем полагалось.              Под внимательным взглядом Акутагавы он снял плащ, аккуратно положил его на ручку дивана, а затем снял чёрную жилетку и светлые брюки, и оставил их там же. Голубую рубашку он решил вообще не снимать, а обтягивающие боксеры — лишь пока что. В таком виде он прошагал к прикроватной тумбочке, в которой лежала смазка.              Он выдвинул ящик, и подцепил смазку своими ловкими пальцами, а затем сразу же пошёл к Акутагаве.              — Снимай боксеры. Тебя нужно разработать, — повелел ему Дазай, и Акутагава неуверенно спустил их до колен, а затем, немного подумав, снял их вовсе.              Смущение едва заметно румянило его бледные щёки, душило его горло, не давало сказать в ответ ни слова. Но он упорно перебарывал свой стыд, потому что ночь с Дазаем того стоила.              Подобно Фаусту, он был готов отказаться от всего и сделать что угодно, лишь бы только окунуться в такие желанные плотские удовольствия. Они давали ему ощущение жизни, и поэтому ради того, чтобы ими насладиться, он был готов усердно бороться.              Даже если это означало бороться с самим собой.              — Молодец. А теперь ляг на диван и встань раком передо мной, — прокомандовал Дазай, и Акутагава чуть не поперхнулся от неожиданности и ему стало немного страшно.              Теперь он понял, на что подписался…              Но он стойко переборол свой ужас перед неизвестным и встал так, как Дазай сказал. Он слышал, как Дазай за его спиной открыл тюбик со смазкой и выдавил на свой палец прозрачную жидкость.              А затем он поднёс холодный палец к анусу Акутагавы и несильно надавил им на него. Акутагава инстинктивно сжался, — боязнь почувствовать дикую боль вытесняла сильное желание.              Он очень старался довериться Дазаю, но у него не получалось.              — Расслабься. Я не сделаю тебе больно, — попытался его успокоить Дазай, и заботливо погладил его левой рукой по копчику, вот только Акутагава не поверил этим утешительным словам нисколечко. Но он всё равно сделал над собой усилие и расслабил напряжённые мышцы.              Палец Дазая тут же ловко и легко проник в него полностью, но Акутагаве стало ужасно неприятно, — он зашипел с непривычки и попытался вырваться.              — Больно! — невольно слетело с губ Акутагавы. Хоть он и хотел казаться сильным перед Дазаем, но он не мог молчать о том, что в него будто вбивали осиновый кол.              Для того, чтобы удержать Акутагаву на месте, Дазай несильно надавил на его поясницу. Прирученная зверюшка тут же притихла и перестала двигаться.              — Терпи. Ты и не такое терпел, — шикнул на него Дазай злобно, почти так же, как много лет назад на тренировках. Дазаю было абсолютно неинтересно его нытьё, ему хотелось приструнить Акутагаву и сделать так, чтобы тот замолкнул.              Но стоило ему это произнести, как он резко опомнился. Истинное отношение к Акутагаве прорывалось через мысленные сдерживающие оковы, и ему следовало быть осторожнее, чтобы Акутагава ничего не заподозрил.              — Ты ведь сильный мальчик, потерпишь, да?.. — смягчив интонацию, спросил он. Хитрому хамелеону не составляло никакого труда сыграть нужную роль.              Можно было даже особо не стараться, ведь глупый зритель не заподозрит подвоха.              — Постараюсь, — отозвался Акутагава, и неуверенность в его голосе читалась очень отчётливо. Он изо всех сил пытался дышать ровно, но получалось у него из рук вон плохо.              Дазай без предупреждения добавил второй палец, но двигал им он внутри Акутагавы максимально осторожно. Он аккуратно, со знанием дела, раздвигал стенки, проникал как можно глубже, пытаясь что-то нащупать…              Акутагава под ним судорожно и трепетно вздохнул, и тогда Дазай понял: нащупал.              Дазай принялся массажировать простату Акутагавы, толкаться в неё кончиками пальцев, выбивая из Акутагавы один несдержанный стон за другим. Акутагаве было хорошо просто до жути, и он даже не заметил, как в порыве возбуждения сам начал насаживаться на тонкие, длинные пальцы.              Так приятно было принимать их в себя, так сладко было лежать в одной кровати с Дазаем, так прекрасно было просто существовать на планете, когда Дазай был с ним рядом…              Раньше он даже не подозревал, что способен настолько сильно радоваться, терять голову от эйфории и сходить с ума от любви, но сейчас он испытал всё это и понял, — вот оно — счастье.              Оно сейчас находилось прямо в его руках, и ему так хотелось как можно дольше удерживать Дазая подле себя.              — Дазай-сан… — горячечно шептал Акутагава, пока тот его нежно растягивал, и ему больше всего на свете хотелось отбросить все эти ненужные формальности. Обратиться на «ты», а не на «вы», позвать его по имени, как своего любовника, а не по фамилии, как своего учителя.              Он так сильно мечтал стать к нему хоть чуточку ближе, но не решался первым сдвинуть границы. Так хотелось проникнуть ему под кожу, узнать его ещё глубже и лучше, сократить расстояние до минимума и начать общаться более лично…              Но он подозревал, что всё это невозможно, ведь Дазай казался очень закрытым, не желающим сближаться и абсолютно неуловимым. То, что Акутагаве разок удалось к нему прикоснуться — этим уже стоило гордиться.              Акутагава этим подарком небес и так вовсю гордился.              Только его всё равно разочаровывало, что они столько лет уже были знакомы и столько всего пережили, но ему до сих пор приходилось соблюдать эти проклятые правила вежливости.              Так нечестно...              Тем временем Дазай вынул пальцы из Акутагавы, и тот разочарованно вздохнул и уже хотел податься назад, чтобы вернуть это восхитительное ощущение наполненности. Но Дазай не заставил себя долго ждать, — он в мгновение ока смазал пальцы и снова проник в Акутагаву, только в этот раз добавив третий палец.              Акутагава ахнул от наслаждения и начал сходить с ума от обострившихся ощущений, ведь Дазай заполнял его целиком, и он чувствовал, как к его бедру прижимался его стоящий член. Ему было так хорошо, что он был на грани, чтобы устроить Дазаю благодарственный и воспевающий молебен.              Акутагаве безумно хотелось кончить, и он потянулся к своему члену, но Дазай не позволил ему это сделать:              — Пока нельзя, — предупредил он и высунул из Акутагавы пальцы. — Думаю, я тебя достаточно подготовил. Пожалуй, начнём, — объявил Дазай, а затем одним движением стянул с себя боксеры, взял с дивана тюбик и смазал свой длинный член.              Он приставил масляную головку к раскрытому входу, дразняще погладил ей анус, испачкав его смазкой, а затем медленно-медленно вошёл в Акутагаву.              О Боже. Как это было прекрасно.              Акутагаву будто благословили все боги сразу, настолько хорошо ощущалось чувствовать внутри себя Дазая. Так правильно, но в то же время — так неправильно…              Казалось странным лежать в одной постели с Люцифером, быть его безропотной шлюхой и безвольной куклой… Но для него не было лучшей награды, чем чувствовать на своих бёдрах руки Дазая и то, как он в него осторожно, на пробу толкается.              Как Дазай усердно притворяется, будто не хочет сломать его, резко вставить ему по самые яйца и начать драть его нормально, тысячу раз спрашивая у Акутагавы, кто его хозяин, и удовлетворяясь тем, что тот всегда одно и то же отвечает.              Но Акутагава не замечал никакой опасности, его мозг рядом с Дазаем плавился, и он только и мог, что подаваться назад в попытке как можно глубже принять его член в себя. Дазай же в свою очередь нежно оглаживал его тело, чтобы заставить его перестать волноваться и расслабиться.              Для Акутагавы, изголодавшегося по ласке, это было сродни манне небесной. Он открыто подавался всем этим прикосновениям, почти без стеснения двигался в такт им своим телом.              — Хороший мальчик, — одобрительно мурчал Дазай своим низким голосом, и сердце Акутагавы от этих слов мякло и таяло. — Ты так красиво выгибаешься. Раскроешься для меня ещё сильнее? — попросил он, и ему было противно от слов, которые срывались у него с языка, — у него едва получалось скрывать гримасу омерзения.              И Акутагава немедленно повиновался: шире расставил ноги, полностью впуская в себя Дазая. Тот начал двигаться в нём быстрее, и от каждого его толчка внутри Акутагавы пошло хлюпала смазка.              — Молодец. Ты прекрасен, — щедро похвалил его Дазай, не прекращая двигать тазом, и по реакции Акутагавы было видно, что он этим насквозь фальшивым комплиментам безоговорочно верил.              Акутагава аж довольно застонал от наслаждения и от того, что наконец услышал то, что давно хотел. Он растекался в лужицу от любой фразы, в которой сквозил намёк на восхваление.              Дазая вмиг пробило отвращение: насколько же ему мерзко было смотреть на то, как Акутагава вёлся на любое его слово и признавал его правильность без всяких сомнений. Тот был готов отдать свою жизнь ради признания и принять предложение, которое изначально считал не подходящим для себя и откровенно бредовым.              Акутагава был ужасно жалок в своей зависимости от чужого одобрения, и то, что тот ни на что не имел своего мнения доводило Дазаю до исступления, потому что он недоумевал, как же можно быть таким аморфным нечто.              На взгляд Дазая, слово «ничтожество» казалось слишком мягким определением для такого бесхребетного человека. Из Акутагавы можно было беспрепятственно лепить всё, что хотелось.              В нём не было никакого внутреннего стержня.              Дазай взирал на Акутагаву с неприкрытым презрением. Дазай бесконечно удивлялся, как он вообще дожил до своих лет, как он сам ещё дышал без подключенного аппарата, как он сам ещё ходил без помощи костылей, если по жизни он и шагу не мог сделать без оглядки на других людей.              Дазай с восхищением думал о людях, для которых их личные взгляды были дороже всего на свете, и они не отказались бы от них, даже если бы им приставили нож к сердцу. И он глядел с отвращением на Акутагаву, который был ни рыба, ни мясо: он откажется от всего, что его определяло, лишь бы вписаться в его стандарты.              Ну и чем он отличался от половой тряпки?..              У Дазая куда больше уважения вызывали люди, которые имели по жизни чёткую позицию, но с которой сам Дазай был не согласен, чем такие бездарные амёбы, как Акутагава. Противные амёбы, которые сделают всё так, как им сказали, будто их единственная цель в жизни — соответствовать чужим ожиданиям и исполнять чужие приказы.              Такие люди были готовы лизать чужую обувь, лишь бы её обладатель не стукнул ей по носу. От таких бесхребетных людей из горла Дазая то и дело просилась наружу терпкая рвота.              Людей, подобных Акутагаве, он считал бесполезными червями, вынужденными прогибаться под других, чтобы почувствовать себя хотя бы на секунду нормально. Да, благодаря своей покладистости и безропотности они вписались в общество и перестать себя ощущать себя так одиноко, но какой ценой?..              Ценой того, что они отказались от себя полностью.              Дазай двигался внутри горячего тела, но ему казалось, будто он трахает пустоту, а не человека, — настолько покорно Акутагава отзывался на каждый его жест и принимал любую позу, лишь бы ему понравиться и не оказаться выброшенным из кровати.              Как это было жалко.              На мгновение Дазая прошибла дикая злость на Акутагаву, и он не сумел её вовремя обуздать и спрятать: он крепче схватился за чужую талию, и резко вставил на всю длину, полностью натягивая на свой член Акутагаву. Тот от неожиданности зашипел от боли, напрягся всем телом и обернулся на Дазая в попытке прочитать у него по лицу, что произошло.              — Извиняюсь, — абсолютно неискренне бросил Дазай в ответ на недовольно-вопросительный взгляд Акутагавы. Только для того, чтобы Акутагава не начал в своей привычной манере злиться, или того хуже — ныть и жаловаться…              После этого Дазай начал иметь его в нём в прежнем, размеренном темпе, и Акутагава со временем успокоился, расслабил мышцы и отвернул голову обратно к стене. Дазай тут же вздохнул с облегчением, потому что невозможно было смотреть на Акутагаву и не желать вмазать кулаком по его глупому лицу с раболепным выражением.              А Акутагава тем временем так открыто выгибался ему навстречу, с такой детской непосредственностью показывал, что ему нравится то, что Дазай с ним делает, что тот не мог это не отметить:              — Таких, как ты, Акутагава-кун, нужно ещё поискать. Ты становишься таким послушным и податливым, когда тебя хвалят, — протянул Дазай, и хоть и его слова звучали до невозможности сладко, в них будто таилось двойное дно и сквозила скрытая насмешка.              Впрочем, Акутагава ничего не заметил. Он слышал лишь то, что хотел слышать, и обращал внимание только на то, на что хотел обращать внимание. Ему было до невозможности приятно от слов Дазая, и поэтому он верил им безоглядно.              Он лишь начал усерднее подмахивать ягодицами в такт медленным, но сильным толчкам Дазая, и едва слышно постанывать каждый раз, когда длинный член Дазая входил ещё глубже и попадал по простате.              — Да. Вот так, — поощряя Акутагаву, ободряюще кивал Дазай. — Акутагава-кун, ты — прекрасный пример того, что недолюбленность не доводит до добра, — с сатанинской ухмылкой произнёс он. Он не смог отказать себе в маленьком удовольствии и не вставить издевательский укол.              Всё равно Акутагава пребывал в другом измерении от наслаждения, и слышал его слова через раз. Так что как только он выйдет за порог квартиры Дазая, он и не вспомнит о том, какую гадость Дазай ему там опять сказал.              Да, Дазая возбуждало чужое преклонение перед ним и власть, но повелевать Акутагавой он уже порядком устал. В нём не было ничего интересного, за что мог бы зацепиться его взгляд.              Ему играло на руку то, что Акутагава так легко вёлся на все его манипуляции и делал всё так, как он приказал, но это не значит, что он за это его уважал.              Впрочем, можно было сказать, что он ещё бережно обращался с Акутагавой сейчас. Окажись Акутагава в его постели пару лет назад, тому было бы несдобровать.              А так Дазая заводило лишь то, что он настолько значим для Акутагавы, что именно из-за него тот фонтанировал сильными эмоциями и впадал в полный экстаз. Его эго безумно грел тот факт, что от одного лишь его слова Акутагава уже чуть ли не кончал, в то время как на чужую похвалу тот вообще внимания не обращал.              Как ни крути, приятно быть Богом в чужих глазах.              Даже если на самом деле ты демон, вымаранный в собственных грехах.              Дазай ласково поглаживал тощие рёбра Акутагавы, подушечками пальцев нежно очерчивал торчащие кости, но вид его измождённого тела вызывал у Дазая отторжение. Оно казалось больным и напрочь разрушенным голодом, и будь Дазай в иных обстоятельствах, он бы не стал к нему прикасаться даже под угрозой смерти.              Оно не пробуждало сексуальное желание, оно вызывало лишь брезгливое желание держаться от него подальше, чтобы не заразиться какой-нибудь болячкой.              Впрочем, сам Акутагава в отрыве от своего бесполезного и хилого тела тоже вызывал желание держаться от него подальше — а то мало ли, поведясь с ним, тоже заразишься приспособленчеством и душевной слабостью.              Дазаю стало так противно от этой мысли, что он решил поскорее отделаться от Акутагавы, сбросить со своей шеи обузу и смахнуть с кожи присосавшегося паразита. Мерзкую пиявку и надоевшего микроба, который пил кровь хозяина и высасывал все соки, надлежало раздавить.              — Перевернись, Акутагава-кун, — мягко попросил Дазай, хотя в мыслях он произнёс это грубо. Внутри Акутагавы было так горячо и тесно, и поэтому менять позу не особо хотелось, но так нужно было сделать для лучшего эффекта.              Для того, чтобы Акутагава точно попал под его воздействие.              Акутагава безропотно повиновался и с готовностью лёг на спину, будто только этого и ждал. Но оно и неудивительно, ведь видеть лицо Дазая во время того, как тот двигался в нём, казалось очень интимным…              Пока Дазай, схватив его за худые бёдра, нежно в него вбивался, Акутагава неотрывно смотрел его в возмужавшее лицо и искренне им восхищался. Дазай выглядел не как пугающий юнец, каким он привык его видеть в мафии, а как умудренный опытом взрослый. Акутагава поцеловал бы каждый лучик, расходящийся у его умных глаз, повидавших слишком многое, разгладил бы каждую морщинку на его высоком лбу, если бы тот только позволил.              Но он не позволит, потому что Акутагава ему — не ровня, а значит, Акутагаве только и оставалось, что любоваться им у себя перед носом, единожды почувствовать его в себе, но — не больше.              Он любовался на него с диким восторгом и нескрываемой любовью, потому что обожал его просто до невозможности. Его хотелось загородить собою, когда нагрянет артиллерийский огонь, вместо него хотелось шагнуть в адский котёл, за него хотелось молиться денно и нощно, потому что никого для Акутагавы не было дороже.              Акутагаве хотелось поцеловать каждую чёрточку, которую успело оставить на нём время, опасная работа и пережитые эмоции. Дазай был для него бесподобен в любом виде, в любом возрасте, в любой одежде, в любом из настроений и даже тогда, когда тот делал ему больно.       Для Акутагавы было неважно, каким Дазай казался и кем являлся, он любил его просто за то, что тот был Дазаем, — его единственным и правильным Богом.              Акутагава думал, что он всю жизнь будет любить Дазая таким, каким он его запомнил в мафии — опасным и холодным бандитом в чёрном. Но такой Дазай, каким он был сейчас, — хитрым и обманчиво тёплым детективом в молочном, — и каким он видел его у себя в кровати, ему нравился даже больше.              Пускай и он от него всё так же чувствовал угрозу…              Приказные крики сменились призывающим шёпотом, команды стали просьбами, едкий сарказм превратился в добрую иронию, и его методы воздействия стали куда тоньше, но сам Дазай был по сути своей таким же, что и прежде.              Таким же, каким его и полюбил Акутагава много лет назад. Недосягаемым, никому не принадлежащим и ничего не обещающим. И ничего Акутагаву так не привлекало в нём, как эта невозможность до конца получить желаемое.              Но всё же кое-что он для себя хотел урвать:              — Вы можете меня поцеловать, Дазай-сан? Пожалуйста... — набравшись смелости, на одном дыхании выпалил он, чтобы не успеть передумать. Он с надеждой смотрел в потемневшие глаза Дазая, в которых отражалась его смерть, и очень боялся услышать отказ.              «Так и быть. Не так уж много просит», — подумал Дазай, но с его губ сорвалось иное:              — Раз уж ты так просишь… — театрально вздохнул он, и накрыл губы Акутагавы вновь. От его глубокого, давно огрубевшего голоса по телу Акутагавы пронеслась дрожь. Так красиво. Он бы наслаждался его голосом, как самой чарующей музыкой, всю свою жизнь, но ему было суждено её лишиться.              Видел бы себя Дазай со стороны, он бы так не удивлялся тому, что Акутагаве больше всего на свете хотелось ему подчиниться. Потому что Дазай был прирождённым лидером, за ним хотелось идти, его идеи хотелось разделять, на его доводы хотелось вестись, к нему любым способом хотелось присоединиться и быть частью его жизни.              Он был вдохновителем.              Хотелось совершать подвиги в его имя, хотелось ради его благосклонности жертвовать своей жизнью на жесточайших битвах, хотелось воспевать его иконописный лик в стихах с самыми прекрасными рифмами.              В каждом его движении читалась магнетическая сила; каждая его мысль отдавала сиянием его гениального разума, которому престало возводить алтари; каждое его слово имело огромный вес, потому что оно произносилось редко и всегда — метко.              Благодаря своей величественной и властной натуре он легко мог бы стать главой секты либо же основателем культа, и каждый бы последователь заглядывал бы ему в рот и преподносил жертвоприношения в знак своей преданности.              Акутагава сам первый отдал бы ему для проведения ритуалов своё тело, он с рьяным рвением исполнил бы любое его повеление и был бы самым верным его адептом. Он бы целыми днями стоял перед ним на коленях, отчаянно умоляя о благословении.              Потому что Дазай был абсолютно чудесным.              Каждый, кто хотя бы раз повстречался с ним, не оставался равнодушным, — он либо начинал его жарко ненавидеть, либо начинал на него страстно молиться. Акутагаву же он настолько впечатлил, что он ему искренне поклонялся, он его обожествлял и считал своим кумиром, потому что он был его самой настоящей религией и смыслом жизни.              Дазай умел оставлять неизгладимый след в людях.              Дазай знал, что он обаятелен и привлекателен для других, но даже не представлял, насколько его притягательные чары были обольстительны. Его мудрый змеиный взгляд гипнотизировал, его таинственная улыбка манила, и не было ничего удивительного в том, что за него Акутагава был готов распрощаться со своей жизнью.              Влияние Дазая на Акутагаву было огромно и разрушительно. Дазай будто наложил на него проклятие подчинения, взял его в свой плен, но Акутагава не противился этому, ведь в Дазае он нашёл свой дивный Эдем.              Хотя, по сути, Дазай был дьяволом, которому он продал свою душу…       И Акутагава даже не сомневался, что Дазай именно им и являлся. Потому что он был дьявольски хорош, демонически прекрасен, сатанински горяч, сверхъестественно обаятелен и потусторонне шикарен. Простой человек, не-дьявол, по своему определению не мог быть таким совершенным, каким как раз был Дазай Осаму.              В этот раз Акутагава оказался куда смелее и проворнее: он жадно целовал Дазая, сам проявлял инициативу и углублял поцелуй. Дазай отвечал в том же духе: проворным языком окончательно слизывал с его губ все возражения и своим крепким членом вытрахивал из него любую способность к сопротивлению.              Он поступал грешно и подло, но что поделать. Любое искреннее сочувствие к людям у Дазая атрофировалось ещё в лет десять, так что теперь он просто игрался ими, как пешками.              Акутагаве же он назначил трагический конец и заключительный акт в пьесе.              И сейчас настало его время: Дазай взялся за изнывающий, призывно стоящий член Акутагавы и начал ему надрачивать в такт сильным толчкам. Акутагава попеременно смотрел то на сосредоточенное лицо Дазая, то на его привлекательное, худощавое тело, то на его перебинтованную руку, которая крепко сжимала его член, во все глаза. Он тщательно разглядывал каждый изгиб его великолепного тела и всё запоминал, потому что понимал, что видит всю эту прелесть в последний раз.              Вот только взгляд Дазая он никак не мог поймать…              К Акутагаве стремительно подкрадывался оргазм, потому что он вновь и вновь себе напоминал о том, что его сейчас трогал и целовал Дазай. Человек, которому он полностью отдал себя, учитель, которому он так старательно угождал, любимый, о котором он так долго мечтал.              Всё то, что они пережили вдвоём, все те годы, что он провели порознь и рядом, будто придавали огромную значимость происходящему сейчас.              Он любовался тем, как едва заметно полыхал адский огонь в инфернальных глазах, хотя руки проводили Акутагаву прямиком в рай. В его мечтательной голове набатом билась лишь одна мысль: «Это Дазай. Это Дазай. Это Дазай».              Эти слова полностью взяли над ним власть, и он сам не понимая, что делает, потянул свои руки к нему и крепко его обнял. Дазай не стал противиться прикосновениям, лишь слегка скривился, будто до него дотронулась мокрица.              Акутагава сжал руки на чужой рубашке и простонал от удовольствия прямо в губы Дазая, и рвущееся из его груди: «Я люблю вас» растаяло во рту, оставшись невысказанным.              Нельзя. Не разрешено. Непозволительно.              Акутагаву разрывало от внутреннего конфликта: так много он хотел Дазаю высказать, но он не мог разрешить себе это сделать, потому что неизвестно, как Дазай на его непрошеные откровения отреагирует.              Так странно был устроен Акутагава: с его рта так легко срывались слова ненависти, но сказать о своих тёплых чувствах он не осмеливался… Ему было проще броситься под поезд, как Анна Каренина, чем признаться и оказаться отвергнутым.              Осмеянным…              Акутагава ещё раз посмотрел на лицо Дазая, и наконец сумел поймать его взгляд. Уставший, холодный, кажущийся нечеловеческим, но всё же — человеческий. Взгляд, ставший таким родным за всё время, что они провели вместе.              «Нет, это не Дазай», — внезапно вспыхнуло в сознании Акутагавы. — «Это Осаму» — подумал он, и эта запретная мысль словно ударила его током.              Не прошло и секунды, как он от неё кончил, сжавшись вокруг члена Дазая до предела и вцепившись ногтями в его спину до боли. Он изливался прямо в его руку, не прекращая целовать его набухшие от тысячи поцелуев губы.              Но Дазай через мгновение оторвался от его губ, приник к его уху и с мефистофелевской улыбкой на губах шепнул: «Умница». Эти сладкие слова усилили удовольствие Акутагавы, у него затряслись ноги от наслаждения, и он растёкся самой счастливой на свете лужицей.              Хотелось вечно так лежать с Дазаем, и отпускать его никогда больше…              Но отпустить — придётся.              Дазай кончил сразу же после него, и в момент оргазма он уткнулся Акутагаве в шею, обвил её собой, как змея, тем самым полностью спрятав своё лицо. Акутагава сразу понял — видеть его он не удостоился, он так и остался для него незнакомцем.              Акутагава чувствовал, как внутри него содрогался и пульсировал член Дазая, извергая сперму, и он испытывал от этого какой-то нездоровый, щенячий восторг.              Неужели в этот раз всё было так, как хочет он…              Дазай полежал немного на Акутагаве, переводя дух, а затем стряхнул чужие руки со своей спины и без особой осторожности вышел из него. Дазай сразу же подцепил свои вещи с ручки дивана и невозмутимо начал одеваться, будто бы ничего только что не произошло.              Спектакль окончен, актёр уходит на покой.              Акутагава вмиг почувствовал себя нехорошо. Атмосфера в квартире резко изменилась, повисшее молчание стало невыносимым, а температура будто упала до минуса. Дазай не говорил ему ни слова и даже не смотрел на него, и от этого Акутагаве стало так одиноко и тоскливо.              И тогда он вспомнил, с кем он сейчас провёл ночь.              Холодное дитя лета, которое по всем законам должно было родиться зимой. Мрачное дитя тьмы, которое воспринимает каждое человеческое существо своей едой. Опасное дитя ада, которое было низвергнуто на землю, чтобы разжигать и так же быстро гасить в людях огонь.              От Дазая самостоятельно не добьёшься ничего, он будет давать только то, что хочет сам он.              — На этом всё. Я исполнил все твои желания, теперь исполни мои, — внезапно заговорил Дазай, набрасывая бежевый плащ на свои широкие плечи, и в его словах читалось невысказанное: «За меня умри».              Акутагава принял правила игры: он кивнул Дазаю, вытерся и сам начал одеваться, притом крайне медленно, лишь бы на подольше в жилище Дазая задержаться. Пока он надевал рубашку, он искоса глядел на Дазая, который как-то странно долго в своём телефоне копался.              — Я вызвал тебе такси, — вдруг оповестил его Дазай. — Таксист высадит тебя за пару остановок до твоего дома.              Акутагава тут же хотел задаться вопросом, откуда Дазай знал адрес его нового дома, но через секунду он вспомнил, что перед ним стоит детектив. Так что он просто порадовался, что Дазай оказался так учтив.              — Спасибо, — с мягкой улыбкой на губах кивнул Акутагава.              Он думал, что Дазай таким образом показывает к нему свою благосклонность, но тот просто хотел поскорее его выпроводить за дверь, как опостылевшую любовницу. Он не хотел оставить Акутагаве ни одной возможности засидеться у него дома.              Дазай выполнил условия дьявольской сделки и прослужил Акутагаве одну ночь, — теперь же Акутагава будет его вечным рабом.              Дазай свысока смотрел на почти одевшегося Акутагаву, и ему было его немножко жалко, вот только на всех убогих жалости не хватит. Он считал, что сделал всё правильно — жертва манипуляций и отсутствия собственного разума всегда встречает закономерный финал.              Её глупая грешная душа, минуя чистилище, сразу же попадает прямиком в ад.              Внушаемость и управляемость ещё никого не доводили до добра. Если решаешь плясать под чужую дудку, не стоит удивляться, что рано или поздно её мелодия заведёт тебя не туда.              Дазай был готов пожертвовать Акутагавой ради того, чтобы спасти весь мир, в то время как Акутагава был готов пожертвовать собой, чтобы спасти мир, в котором был Дазай. И в этом крылась самая большая ошибка Акутагавы…              Акутагава был благодарен Дазаю за то удовольствие, что тот подарил, но в его сердце разливалась печаль, что признание тот так ему и не дал. Но, быть, может, он услышат такие нужные слова, когда повергнет врага…              Только на это он отныне уповал.              Вскоре такси оказалось неподалёку от дома Дазая, и Дазай начал поторапливать и выгонять из дома уже собравшегося Акутагаву:              — Всё, такси уже рядом. Давай, до свидания, Акутагава, — произнёс он, и ему пришлось прикусить язык, чтобы вместо «‎до свидания» случайно не произнести «прощай».              Акутагава тут же опомнился и медленно встал с дивана.               — До свидания, Дазай-сан, — вежливо поклонился Акутагава, прошёл на выход и закрыл за собой дверь, не забыв при этом напоследок огладить Дазая ласковым взглядом.              Как только Акутагава ушёл из его пространства, Дазай обрадовался от того, что наконец избавился от этого сосунка и слюнтяя.              Возможно, будь Дазай другим человеком, он бы сжалился над Акутагавой и не проворачивал на нём такие гадкие манипуляции.              Но он был Дазаем.