Заморский гадёныш

На лохматую чёрную голову, щедро усыпанную белесой перхотью, падает воскресный свет. Он льётся из узких окон собора, мягко, но немножко холодно освещая всё вокруг мягким светом. Вокруг тишина, ни звука. Даже собственное дыхание с трудом слышится. Всё настолько и свежо, и свято, и невинно... Молящему начало казаться, что ангелы тихо напевают у него над головой, почти слышно хлопая мягкими, белыми крыльями. И несмотря на всю эту чистоту, Винсенту фон Мецгеру сейчас было не до наслаждения чувством прекрасного. Теперь уже ему не было ни до чего дела. С того ужасного, проклятого дня прошёл всего месяц. А боль не утихает, а раны даже и не думали затягиваться. Наоборот, временами начинали неистово кровоточить. После утихали, но не надолго. Так он и жил, от внезапного приступа горькой ненависти к себе и глубочайшего раскаяния в содеянном, до нового подобного приступа. Те, тупыми кольями пронзали каждый раз его чёрствое сердце, заставляя чувствовать боль душевную так, как если бы он чувствовал физическую. Уничтожить любимого? Попробуй обратиться к прочим с таким насущным вопросиком! Другие люди бы сказали "дикость". Развернулись и пошли бы дальше. А он вполне реально провернул такое. И теперь ему было очень и очень стыдно. "Стыдно" — это даже не то слово. Единственное, что ему оставалось — молиться за душу невинно убиенного и таким образом просить прощения. Правда, в пустоту. Помимо обычных, "домашних" молитв, фон Мецгер ходил по воскресеньях в собор Святого Стефана, помолиться хотя бы за упокой любимого. Вот и сейчас, стоя на коленях перед капеллой, пристыженно, будто побитая собака, Винсент едва шевелил изгрызенными губами, с трудом проталкивая святые слова в глотку. Пару раз едва слышный шёпот срывался на хрип растерзанного волка, но гвардеец держал себя в руках. Внезапно холодный сквозняк неприятно рванул за кожу, залезая под прочную броню. Тёплый свет сменился на неопределённый серо-голубой цвет. Похоже, что белое кудрявое облако закрыло солнце, нагоняя тень на собор. В помещении резко потемнело, будто перед сильной и разрушительной грозой. Тем временем игривый сквознячок уже перерос в полноценные порывы ветра. Он явственно ощущался в святом месте, нагоняя жути и поднимая толстые чёрные волосы на загривке и затылке у Мецгера. Мгновение — и всё стихло! Вновь восстановилась мёртвая тишина. Вновь ощущения притупились, будто в странном сне, что позже перерастёт в полноценный, масштабный кошмар. У входа послышались чьи-то неуверенные шаги. Вошедший слегка подволакивал ноги, будто тот лишился всех сил и шатается на последнем издыхании. Равномерный звук эхом прокатывался по всему помрачневшему залу. Винсент фон Мецгер замер, окаменел всем телом, не решаясь обернуться. Уж до боли была знакома сия походка. Но что толку стоять, словно неподвижная статуя на печальной могиле? Резко подскочив, Винс обернулся, вытаращив единственный серый глаз, который уже успел подёрнуться влажной, подозрительно блестящей, плёнкой. — Лоуренс? Ты ли это? Мираж, стоя неподалёку, поднял руку, внимательно осмотрел её, будто сомневаясь в её подлинности. Криво усмехнулся: — Да ну вроде. Улыбка раздвинулись ещё шире, обнажая жёлтые зубы. Винс помнил, что у того было парочку гнилых дальних зубов на нижней челюсти. Но теперь их заменяли весьма симпатичные, обыкновенные зубы, как и остальной арсенал. Блёклые глаза как будто были нарисованы: они ничего не выражали, смотрели на мир с безразличием мёртвой, начавшей гнить рыбины. — Ты теперь что, призрак? — Не думаю, — язвительный тон. Винсент схватился за взъерошенную голову. — Господи, неужели я схожу с ума? Ты же умирал при мне, ты не можешь вот так спокойно являться ко мне! — Почему же? — бесхитростно спросил Милый Лоу, подходя ближе. Фон Мецгер ошалело замотал головой, всё ещё не веря в проходящее. Закрыл глаз. Боязливо открыл. Наваждение не исчезло. А трупоносильщик (можно ли вообще его так теперь величать?) неспеша подошёл к бывшему другу. Серые руки вытянулись вдоль тела, безвольно повисли плетями плакучей ивы. Голова сильно склонилась вбок, как если бы Лоуренс собрался весьма неординарным способом свернуть самому себе шею. Мурашки мелкими стаями побежали по холодной коже оборотня. Теперь призрак (?) был совсем рядом. Даже биение некогда кровожадно съеденного сердца хорошо прослушивалось. Враз вспомнилось всё: все эти мерзкие вещи, чавканье крови, стон полутрупа. Протянув руку вперёд Винсент фон Мецгер слезливо просипел: — Прости меня, Милый Лоу. Я был настоящим чудовищем. Улыбка резко превратилась в звериный оскал. Глаза впервые выразили хоть что-то. И этим "что-то" была слепая ярость. Неожиданно и резко Лоуренс порывисто обнял своего предателя. Глаз оборотня расширился от удивления. Поначалу Винс даже и не понял, что вообще произошло. А после как понял... Ручищи, скованные прочными перчатками, легли на острый хребет, угрожающе выпирающий из-под одежд. — Прости-прости-прости! — словно бесконечную молитву хрипел растрёпыш, прижимая вновь обретённого Лоу. Хотелось так простоять в слабых лучах солнца вечно, слиться в единый организм, чтобы больше никогда не расставаться. Хотелось превратиться в прекрасную статую, чтобы люди с удивлением проходили мимо, долго любовались возлюбленными и слагали целые легенды об удивительном воссоединении. Поток бессмысленного лепета прервал хладный свист ветра прямо за спиной у гвардейца. Вжух! Дзынь! Острие нежданного небольшого, но весьма изящного клинка ловко и быстро вонзилось в сочленение доспехов. Со вкусом вошло в мягкую плоть. — А-... Надсадно хрипя от натуги, Милый Лоу лишь поглубже вогнал оружие в спину, игнорируя судорожный вздох Винсента. — Тварь, глупец! Неужели ты думаешь, что если я один раз смог воскреснуть, то у меня это не получится и во второй раз?! Какой же ты беспросветный тупица! Рывок, крик, полный боли и отчаяния, — и клинок уже вошёл по самую рукоятку. О, а Лоуренс знал, куда бить — прямо в незащищённое сердце. Фон Мецгер почувствовал, как острие проткнуло орган, как кровь багровым фонтаном брызнула внутри. Всё это длилось не менее пары мгновений. После Лоу, уверенной рукой профессионала, с наслаждением провернул, чтобы принести своей жертве ещё больше страданий. — Кха-... По подбородку потекли толстые, почти чёрные струйки крови. Закапали на светлый пол. Эхо прокатилось ровно от каждой капли. Кажется, ему пробили сердце. Будто паук, трупоносильщик, крепко сжимая свою жертву в смертельных объятиях, чтобы та раньше времени не свалилась на пол, продолжил деловито шарить элегантным оружием в плоти. Но где уж там тощему человечку удержать громоздкую тушу, что уже начинает подыхать! Клинок с чавканьем и обильным кровотечением выскользнул из тела. Винс, как куль с мясом, шмякнулся о пол, нещадно громыхая доспехами и неаккуратно размазывая красную жидкость. Грудная пластина отлетела в сторону, обнажая окровавленную, простую грязную рубаху. Милый Лоу решил воспользоваться ситуацией и уселся поудобнее на талии почти поверженного врага. Тот уже, в принципе, ни на что не реагировал. Он уже отбывал в серость загробного мира. В воздухе возник едва заметный силуэт, по которому постоянно пробегала рябь, как всё равно по воде. Склонился над умирающим. Серые, лёгкие кудри закрыли лицо, но убийца понял, кто перед ним висит, изредка хлопая короткими крылышками. Рубиновые глаза с безразличием уставились на Лоу. Коротко хмыкнув, Жнец отвернулся, растворясь сизым дымом в пространстве. *Вот и молодец, что свалил. Терпеть твою бесстрастную рожу и здесь я не собираюсь.* Живой же мужчина забыл про призрака так же быстро, как тот исчез. Однако неприятное послевкусие всё равно осталось. Что ж, нужно завершить начатое. Остриём клинка Лоуренс поддел ткань. Та мгновенно рыпнула и поползла дальше с характерным звуком разрываться. Показалась грудь, в которой ещё теплился жар жизни. Плоть была вся усыпана шрамами самой разной длины и формы. Какие-то были поменьше, какие-то тянулись длинными узловатыми линиями. Как в музее — рассматривай, сколько влезет! Но Лоуренсу на сие было как-то наплевать. Сейчас его интересовал проткнутый со спины орган, который ещё совсем недавно бодро качал кровь по всему организму. Вновь вонзил клинок, теперь уже спереди. На данный момент не решил загнать по самую рукоятку. Для начала нужно было вспороть грудную клетку. Сделал небольшой надрез-птичку на ключицах. От той точки, где соединялись эти две линии, провёл ещё одну, параллельно телу. После просунул пальцы в получившийся надрез и, крепко ухватившись за один из краёв, рванул на себя. Толстый слой кожи отвернулся, обнажая прочную решётку рёбер, сероватые лёгкие и прочие прелести внутреннего человеческого мира. Имелась и проткнутая красная птица, спрятав свой остывающий трупик за костяными прутьями клетки. Яркий багрянец окрасил руки, нестерпимым блеском заискрился вокруг. Милый Лоу ловко орудовал коло-режущим оружием, бойко отрезая сосуды от сердца и круша препятствия. Наконец, освободив орган из пут, Лоуренс поднял его над головой, любуясь игрой света на кровавом ошмётке. И всё это, напоминаю, происходило в соборе, казалось бы, святом месте. Налюбовавшись проделанной работой, поднёс кровоточащее сердце к сухим губам. Несколько мгновений подождал, пробуя носом запах. Неторопливо откусил, будто яблоко из соседнего сада. Только пару раз пожевал и со вкусом выплюнул пережёванную массу обратно во внутренности. Недоеденное сердце поглубже затолкал в холодную глотку мертвеца. — На, попробуй на вкус собственное гнильё. Отплёвываясь, припечатал каблуком обслюнявленный ком, ломая оставшиеся рёбра и смешивая воедино большое мессиво тотальной неразберихи. Милый Лоу слез с разворошенного трупа и направился к выходу, бодро подшаркивая ногами. Он обошёлся с Винсентом гораздо милосерднее, чем тот в своё время. Пусть ещё спасибо скажет, что не отдал тело на растерзание голодным, кудлатым дворовым собакам. А те бы, в свою очередь, тявкнули сердечное спасибо. Хотя кто будет лопать с удовольствием такую падаль? Ну, по крайней мере, теперь его сие не касается. Дело здесь сделано. Мертвеца найдут, но Лоуренса это не беспокоило. Он сваливает из этого собора, выходит из душного, пропахшего металлическим запахом помещения на свободу, беспросветную и прекрасную. Теперь ему никто не указ, он не станет больше никого слушать. Он уходит из жестокой, тёмной старой Вены, из мира грязи и грешности в отшельничество, где никто не будет его тревожить, предварительно пройдя такой своеобразный обряд очищения от старых неприятных моментиков. Одиночество! И почему сие словцо так вкусно звучит? Исчезая во вновь появившихся ослепительных солнечных лучах, Милый Лоу оставил позади себя своего растерзанного предателя и мучителя, что подобно выпотрошенной волчьей шкуре, валялся на полу. Бывший трупоносильщик навсегда уходил в прекрасный мир Вечной жизни, без идиотов, портящих существование. И наконец оставим этих двоих. Пусть каждый из них получит по заслугам: кто-то на этом свете, кто-то — в потустороннем. Лучше уж оставим их на попечение любопытным духам, что неуловимыми туманными дымками пробивали себе дорогу среди толщи средневекового времени.