Золотой вечер

      — Геральт, — Лютик явно пытается казаться более спокойным, чем на самом деле.       Геральт смотрит на него с Плотвы и негромко хмыкает, что, как уже знает Лютик, означает «Ну что?».       — Ты кое-что сказал той ночью, — начинает Лютик. Та ночь, случившаяся две ночи тому назад, когда Геральту удалось дотрахать его до блаженной нечувствительности, при этом вообще его не трахнув на самом деле. Когда Геральт признался, что он спит с мужчинами, вообще-то, и, что важнее, совершенно не против спать с Лютиком, если тот только попросит. Что было тем ещё откровением, спасибочки, и Лютик практически уверен, что ему нельзя писать песни о потрясающем умении Геральта обращаться с его другим мечом, если он не хочет реально разозлить своего спутника, но, о да, он всё равно будет их воображать. А ещё ему очень хочется повторить, и делать это как можно чаще и энергичнее, но он никогда не умел удовольствоваться только тем, что ему дают, и он не может не хотеть выяснить, из тех ли Геральт людей, у которых в постели появляются невероятно пошлые идеи, но которые потом никогда не хотят их реально воплотить, или... ну. Или.       Геральт приподнимает одну бровь. Лютик морщится. Почему Геральт только в постели, как выяснилось, становится разговорчивым? Не то чтобы Лютик собирался жаловаться, пошлые разговоры Геральта его невероятно и восхитительно удивили, и Лютик теперь очень долго будет вспоминать его хриплый голос, нашептывающий ему убийственно возбуждающие фантазии, когда соберётся передёрнуть, но было бы неплохо, если бы и в остальное время Геральт мог быть хоть чуточку настолько же многословным.       — Ты, эмм, ты упомянул возможность... взять меня с собой в Каэр Морхен, — лопочет Лютик, спотыкаясь о слова, так он торопится их поскорее произнести.       Геральт хмурится чуть сильнее. Лютику не кажется, что это от гнева — он просто задумался. За эти годы, что он следует за ведьмаком и поёт ему хвалы, он научился неплохо разбираться в выражениях лица Геральта, и он почти уверен, что вот это — не гнев.       — Я не стал бы, — наконец говорит Геральт, и Лютик не может сдержать гримаску разочарования. Ну конечно, Геральт не стал бы показывать ему тайное убежище ведьмаков — даже предлагать это наверняка оскорбительно...       — Если ты сам не захочешь поехать, — медленно добавляет Геральт, словно сам поверить не может, что Лютик может захотеть.       — Если я не захочу? — недоверчиво выпаливает Лютик. — С чего бы я мог не хотеть?       — Там холодно, — отвечает Геральт. — Особо нечем заняться, не считая выпивки, игры в Гвинт и тренировок. Там не так много людей, и... мы... мы не...       Он умолкает, сильно хмурится, а Лютик прикусывает язык, ожидая, пока Геральт подберёт правильные слова. Возможно, это самое трудное, что он когда-либо делал. Ему хочется немедленно начать его подбадривать, сказать Геральту, что, ну конечно же, он хочет — ну, поехать с ним вместе к нему домой, насколько это можно считать домом Геральта — но он отчётливо понимает, что если перебьёт его сейчас, Геральт может больше никогда не предложить снова.       — Мы — не барды, — наконец выдавливает Геральт. — С нами... не весело.       — А, — Лютик прикусывает губу, чтобы не сказать что-то не то. Если когда-либо и было подходящее время, чтобы сперва подумать, а потом сказать, то это именно сейчас.       — Если честно, — осторожно говорит он, — то хоть с другими бардами и весело проводить зиму, но это также весьма... утомительно.       Геральт издаёт звук непонимания.       — Невозможно передохнуть, — поясняет Лютик. — Если ты не в своих покоях, то ты всегда должен быть готов, ты выступаешь, на тебя пристально смотрят. Барды — злобные существа, знаешь ли.       Геральт фыркает, его губы изгибаются.       — Я так и понял.       — Ты так и!.. — захлёбывается Лютик, но потом задумывается на миг и добавляет. — Спасибо, что ли?       Теперь Геральт точно развеселился.       — На здоровье.       — Короче, — Лютик с усилием направляет разговор в нужное русло, — проводить зиму в Оксенфурте здорово, не пойми меня неправильно, но это реально утомительно, и мне... хотелось бы познакомиться с твоей семьёй. Вдобавок, должен признаться, если они хоть немного похожи на тебя, то с удовольствием познакомился бы с ними и в более телесном смысле, потому что я не отступлюсь от своего мнения, что ты прекрасен как бог, друг мой.       — Понятно, — Геральт снова умолкает, явно что-то обдумывая. Лютик прикусывает язык и пытается сосредоточиться на той золотой нити мелодии, что впервые пришла ему в голову после того, как из него вытрахали все мысли несколько ночей тому назад; она ещё не окончательно прояснилась, но уже отчётливее, чем раньше, и ему кажется, что когда он её окончательно раскусит, — это будет на самом деле прекрасно.       Дорога слегка изгибается, деревья расступаются, открывая взору очаровательный лужок. Лютик любуется рассыпанными по траве цветами, когда Геральт плавно останавливает Плотву и соскальзывает наземь.       — Геральт? — Лютик думает, что Геральт будет собирать какие-нибудь травы, как он зачастую делает, но Геральт только снимает уздечку с Плотвы — погодите, что? — вешает её на ветку дерева и надвигается на Лютика.       Лютик непонимающе хлопает глазами, глядя на него. Геральт не намного выше него, но очень впечатляюще нависает над ним, и Лютик, сам того не замечая, начинает пятиться, пока не упирается в дерево, легонько стукнувшись в него спиной. Геральт опирается обеими руками в ствол дерева, так что лицо Лютика оказывается между его ладонями, наклоняется и шепчет своим глубоким хрипловатым голосом, который отзывается прямо в члене Лютика:       — Так ты этого хочешь, а, маленький бард? Чтобы я привёз тебя в Каэр Морхен и поставил на колени, чтобы все мои братья могли тобой попользоваться?       Лютик издаёт негромкий писк, за который ему потом будет весьма неловко, вот спасибочки.       — Сладенькая шлюшка, — мурлыкает Геральт, и, о чёрт, Лютик и не знал, что ему такое понравится, но ему очень-очень нравится. Он вовсе не маленький, ни ростом, ни размером его семейных ценностей, это Геральт просто неимоверно одарён со всех сторон, но есть что-то такое в том, как тот смотрит на Лютика сверху вниз, а его радужки превратились в тонкие колечки золота вокруг зрачков, напоминающих бездонные колодцы тьмы, а его хриплый голос бормочет грязные, но ласковые слова — о да, Лютик совсем, совсем не против, чтобы Геральт называл его, как ему только на хрен вздумается.       — Да, — ахает он. — Чёрт, Геральт, забери меня к себе домой, я... я буду твоей сладенькой шлюшкой, ты можешь разделить меня со своими братьями, я позволю тебе сделать со мной всё, что пожелаешь.       Геральт делает глубокий вдох, потом задумчиво хмыкает и снимает одну руку с дерева, сжимает запястье Лютика, нежно, но неумолимо, и притягивает его руку к весьма выдающейся выпуклости на своих тесных кожаных штанах. И кстати, Лютик часто задумывался о том, почему ведьмак носит кожу, это должно быть ужасно некомфортно — может быть, её защитные свойства это компенсируют — но сейчас он думает только о том, как быстро он сможет избавить от неё ведьмака, а этот роскошный член заполучить в себя. Он обхватывает пальцами член Геральта, насколько может, и нежно сжимает. Геральт издаёт негромкий звук, что-то между всхлипом и стоном, и, о, Лютик хочет услышать это снова. Почаще. Каждый день.       — У Эскеля больше, чем у меня, — шепчет Геральт, обдавая горячим дыханием ухо Лютика. — Как ты думаешь, смог бы принять его, маленький бард? Пел бы так же сладко, когда тебя распирал бы его член?       — Благая Мелителе, — пищит Лютик. Больше? Как Эскель в штаны вообще влезает? Или, может, он всё время носит килты, как делают в Скеллиге? — А... а ты с ним...       Геральт посмеивается:       — Да.       — О боги, — хныкает Лютик, потому что... о боги. Это. Вот это картинка в голове. Лютику нужно провести в обществе этой картинки немного времени. Он тянет запястье из пальцев Геральта, и тот немедленно отпускает его руку. Лютик вцепляется обеими руками в тунику Геральта и притягивает того поближе, прижимая их друг к другу от бёдер до груди так, что горячий твёрдый член Геральта оказывается прижат к возбуждённому члену Лютика.       — Я приму всё, что ты мне дашь, — говорит Лютик, глядя снизу вверх в потемневшие от возбуждения глаза и мысленно пытаясь заставить Геральта поверить ему. — Но сейчас, несмотря на то, как заманчиво звучит это предложение насчёт Эскеля, я хотел бы принять всё, что можешь дать мне ты.       Геральт рычит, это не должно быть настолько возбуждающе, чтобы сводить с ума, но так и есть. А потом внезапно наступает головокружительный миг, когда Лютик не понимает, как это получилось, но вот он уже на спине в мягком мху, а Геральт стоит на коленях между его ног и нависает над ним. Он скалит зубы, его глаза широко распахнуты, и сам он просто безумно привлекателен. Лютик не знает, как у ведьмака получается войти в какой-нибудь городок, чтобы при этом минимум половина дамочек и треть мужчин не оказались на спине, раздвигая ноги и умоляя. Но раз уж в мире столько глупцов, ему просто придётся самому выполнить эту роль.       — Пожалуйста, — говорит он, и глаза Геральта темнеют ещё сильнее. — Пожалуйста, Геральт, я хочу всё.       — Раздевайся, — командует Геральт, вставая и направляясь к Плотве. Лютик выскальзывает из одежды как можно быстрее, отбрасывает её кучей в сторону, надеясь, что она не сильно запачкается, и снова плюхается на спину как раз, когда Геральт возвращается, достав что-то из седельных сумок Плотвы. Кобыла, к счастью, не обращает на них внимания, радостно пощипывая травку. И хорошо. Пусть там и остаётся и не бросает на Лютика неодобрительных взглядов, пока того как следует не отымеют. По крайней мере, он надеется, что к этому всё идёт.       Геральт наклоняется и ставит Лютика обратно на ноги без каких-то видимых усилий, и Лютик не этого хотел, но когда он открывает рот, чтобы сообщить об этом Геральту, тот целует его: и это глубокий, всепоглощающий, заставляющий забыть обо всем на свете поцелуй, от которого у Лютика кружится голова, а большинство мыслей разлетается на все четыре стороны. В нём задействован язык, и зубы, и слышится рык, а сам Лютик слишком занят, постанывая и растекаясь под таким натиском, что ничего не замечает, пока его спина снова легонько не ударяется в дерево.       — Подними ноги, — шепчет Геральт, и спустя миг недоумения Лютик наконец понимает, что тот имеет в виду, и стонет в следующий поцелуй так громко, что будь они сейчас в гостинице, кто-то бы явно уже стучал в стену, чтобы он заткнулся. К счастью, они в самой глуши, и единственная, кого они могли бы тут побеспокоить, — это Плотва, а она их игнорирует.       Лютик осторожно поднимает ноги по одной и обхватывает ими талию Геральта. Это должно бы ощущаться как ненадежная и опасная позиция, но Лютик ни разу даже не покачивается. Рука Геральта под его задницей настолько же надёжное сиденье, как любой деревянный стул.       — Подержи, — Геральт что-то вкладывает в руку Лютика, и тот сжимает в ладони бутылёк с маслом и откидывается назад, насколько может, пока Геральт расшнуровывает штаны и вытаскивает член наружу между их телами.       Лютику не удалось как следует разглядеть его той ночью — было слишком темно для его простых смертных глаз — и хотя он, конечно, видел Геральта обнажённым раньше, он никогда не видел, как у него стоит.       Это... настолько горячо, что слюнки текут. Буквально. Лютик хочет снова заполучить его в рот, или в руки, или в задницу, или всё сразу и так часто, как только возможно.       Геральт посмеивается, и Лютик осознаёт, что большую часть этого произнёс вслух.       — Смажь нас, моя сладенькая шлюшка, — мурлыкает ведьмак, и о боги, Лютик не думал, что у него может встать крепче, но явно ошибался, потому что сладенькая шлюшка звучит возбуждающе, но моя сладенькая шлюшка — это...       Это...       Лютик вполне может кончить, если Геральт снова его так назовёт, что было бы ужасающе стыдно, и вдобавок он же хочет кончить с этим прекрасным членом внутри себя, поэтому он кое-как открывает бутылёк и опрокидывает явно чересчур много его содержимого на член Геральта, потом размазывает ещё немного по своим пальцам и тянется вниз, чтобы раскрыть себя побыстрее.       — Не спеши, — укоряет его Геральт. — Не делай себе больно.       Лютик хнычет. Ему наплевать, если будет больно, он хочет ощутить Геральта внутри себя как можно быстрее!       Геральт хмурится, и вот это уже недовольство.       — Медленнее, — настаивает он, но потом улыбается, коварной улыбочкой, которую раньше на его лице Лютик никогда не видел. — Тебе нельзя так спешить, если хочешь одновременно принять Ламберта и Коэна, — шепчет он, и Лютик всхлипывает, вздрагивая от очередной волны похоти.       — У них обоих чуть меньше, чем у меня, но если сложить их вместе, будет даже больше, чем у Эскеля. А ещё из них отличная команда.       Лютик облизывает губы, пытается, но не может отдышаться.       — Почему?       Его пальцы проскальзывают глубже внутрь себя, желание нарастает и приводит его в отчаяние всё сильнее с каждым мгновением.       Геральт хмыкает.       — Ламберт любит кусаться, — он нежно прикасается зубами к ключице Лютика. Бард содрогается, пытается сильнее прижаться к зубам Геральта, но у него не получается, вес ведьмака удерживает его там, где тому хочется.       — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — бормочет Лютик, и Геральт кусает по-настоящему, не резко, но сильно, как раз тогда, когда Лютик выворачивает пальцы и находит свою простату, и это сочетание наслаждения и боли заставляет Лютика кончить без предупреждения.       Он приходит в себя, задыхаясь от удовольствия, но мучимый виной.       — Чёрт, Геральт, прости, я хотел...       Геральт закрывает ему рот поцелуем.       — Не беспокойся, — рычит он, — я с тобой ещё не закончил.       — О боги, — ахает Лютик. — О, чёрт, да.       Геральт посмеивается.       — Да? — мурлыкает он. — Хочешь, чтобы я тебя сейчас трахнул, когда ты весь такой расслабленный и чувствительный после того, как кончил? Хочешь, чтобы я трахнул тебя на весу, заставил кричать?       Лютик хныкает и кивает, утратив дар речи. Геральт улыбается ещё шире.       — Я мог бы разложить тебя на ковре перед очагом в Каэр Морхене, — предлагает он со страстью в голосе, негромко, хрипло и чуть зловеще. — Поставить тебя на колени, задрав вверх твою сладкую попку, позволить своим братьям брать тебя один за другим, и неважно, как часто ты будешь кончать.       Лютик издаёт беспомощный, отчаянный вскрик. Сама эта идея — боги, она ошеломительна, прекрасна, ужасающа, но идеальна.       — Да? — шепчет он.       — Если захочешь, — отвечает Геральт. — Если захочешь, — и он приподнимает немного Лютика, — хорошо, что кора дерева под его спиной гладкая, — и свободной рукой направляет свой член так, чтобы головка упёрлась в дырочку Лютика. Бард вытягивает из себя пальцы и хватается за ремни на броне ведьмака. Геральт усмехается.       — Если захочешь, — мурлыкает он и начинает опускать Лютика на свой член, мучительно медленно, на долю дюйма за раз, а Лютик трепыхается и всхлипывает и абсолютно ничего не может сделать, чтобы заставить ведьмака двигаться быстрее, — если захочешь, мой сладенький бард, я посадил бы тебя на колени Эскелю вот так, наполнил бы своим членом, довёл бы до безумия, а потом, когда ты бы вот так извивался и умолял нас, такой красивый, я бы сказал ему наклонить тебя над столом и медленно трахнуть.       — Медленно? — вскрикивает Лютик.       — Медленно, — подтверждает Геральт, натягивая Лютика на последнюю долю дюйма, так что их бёдра встречаются. Голова Лютика запрокидывается от этого ощущения, что он настолько заполнен, чёрт побери, боги, член Геральта — это дар самих богов. Ведьмак наклоняется к нему и оставляет засос на его открытой шее.       — Почему медленно? — жалобно спрашивает Лютик.       — Ты сам захочешь медленно, — зловеще заверяет его Геральт. — Так ты сможешь поработать своим красивым ротиком, отсасывая у нас остальных, по одному за раз. А Эскель не кончит, пока мы все тебя не поимеем.       — Чёрт! — кричит Лютик, содрогаясь и сжимая мышцы, и, о, чёрт, от этого член Геральта кажется ещё больше.       — Нравится тебе эта идея, моя сладенькая шлюшка? — спрашивает Геральт, словно он и так знает ответ. — Хочешь, чтобы мои братья по очереди тебя пользовали? Они были бы в восторге от такого красивого любовника, знаешь. Они бы тебя обожали. Ты ни дня бы не провёл, когда тебя бы не трахали. У твоих мыслей никогда бы не хватало времени, чтобы стать чересчур громкими. Ты ни о чём бы не думал, кроме как, кто из нас заполучит тебя следующим, чей член окажется у тебя в горле или глубоко в заднице.       — Пожалуйста, — умоляет Лютик, потому что это звучит — это звучит потрясающе. Не всё время, не круглый год, но на зиму? Целая зима, когда его будут трахать минимум четверо прекрасных как боги представителей мужского рода, один другого прекраснее, а Геральт самый прекрасный из них? О, да, пожалуйста.       — Пожалуйста, да, я хочу этого, Геральт, пожалуйста.       Рык Геральта такой глухой, словно звучит из-под земли, и он прекращает разговаривать, против чего Лютик мог бы возражать, вот только Геральт вместо разговоров начинает двигаться, медленными, долгими, бесконечными толчками, от которых у Лютика глаза закатываются, так ему хорошо, так он наполнен. Он дёргает за ремни на броне Геральта, и ведьмак останавливается ровно настолько, чтобы перехватить оба запястья Лютика одной широкой ладонью и прижать их к стволу дерева над его головой. Потом он продолжает трахать его так идеально, словно он считывает самые откровенные желания Лютика прямо из его мыслей. Или, возможно, из его запаха, или того, как он вздрагивает, или — кто знает, для чего ещё ведьмаки могут использовать в постели свои обострённые чувства? Лютик столько всякого про них узнал, и, конечно, он никогда не сможет рассказать об этом в песне, но зато будет знать сам, а ещё его, наверное, никогда уже не сможет удовлетворить любовник, который ведьмаком не является.       — Кончишь для меня ещё раз, маленький бард? — рычит Геральт ему в ухо. — Кончишь на моём члене, как хорошая шлюшка? Споёшь мне?       — Чёрт! — голосит Лютик, когда Геральт чуть сдвигается и просто вонзается в его простату идеальным ударом, словно меч в сердце чудовища.       — Да, вот так, — одобрительно мурлыкает Геральт. — Пой мне, вот так.       Лютик позволяет рту расслабленно раскрыться, не сдерживает выплескивающиеся звуки, всхлипы, стоны, проклятия и жалобные мольбы, а Геральт только рычит и трахает его ещё жёстче, идеально размеренными движениями, словно под метроном, и наслаждение всё туже и туже закручивается в животе Лютика, пока наконец Геральт снова не впивается зубами в нежную кожу его шеи, и Лютик с криком взлетает на пик ослепительного наслаждения. Он едва чувствует, как Геральт продолжает двигаться, глубоко погружается в него и кончает.       Когда Лютик приходит в себя, он лежит на Геральте во мху, чувствуя себя так, словно только что прошёл через три раунда сражения с особенно романтично настроенным троллем. Он хочет воды, возможно, чего-то болеутоляющего, а ещё всё повторить, как только это физически будет возможно. Геральт нежно поглаживает его по спине — это умиротворяет, а ещё это нежнее, чем Геральт ведёт себя с кем бы то ни было, кроме разве что Плотвы.       — Так что, — приглушённо говорит Лютик, не поднимая лица с шеи Геральта, — это ты так сказал «да», ты возьмёшь меня в Каэр Морхен и разделишь со своими братьями?       Геральт хмыкает.       — Да, — шепчет он на ухо Лютику. — Да. Если хочешь. Да.       — Да, дорогой, — Лютик приподнимается совсем немножко, чтобы поцеловать Геральта в его прекрасные губы, — очень хочу.