Китцуги

ГЛУХОЙ ЗВУК. В какой-то момент вся реальность столкнулась с одним единственным вопросом. ГЛУХОЙ ЗВУК. Вопрос был, в сущности, довольно прост. Ничего необычного в нем не было. ГЛУХОЙ ЗВУК. Он не требовал от высших сил разгадки тайн вселенной. ГЛУХОЙ ЗВУК. Он не спрашивал о природе звуков или цветов. ГЛУХОЙ ЗВУК. Вопрос был простым, коротким и понятным. ГЛУХОЙ ЗВУК. Зачем я родился? Какова моя цель? Почему… я здесь? ГЛУХОЙ ЗВУК. Для многих это был вопрос, на который они пытались найти ответ всю свою жизнь. Для других — вопрос, чье решение определяло их существование. ГЛУХОЙ ЗВУК. Смертные имели ограниченное время, и их стремление было вполне естественным. ГЛУХОЙ ЗВУК. Но Бог был другим. Он был бессмертным и вечным. Понятию времени не было места. Его существование было определено с самого начала. Он точно знал, кто он, что он представляет собой. ГЛУХОЙ ЗВУК! ХРУСТ! ГЛУХОЙ ЗВУК. Но он был иным, даже среди богов, значительно отличаясь от их воспринимаемого совершенства. Гефест был просто богом, который не должен был быть рожден. ГЛУХОЙ ЗВУК! Это не было утверждением, порожденным глубокой депрессией или отвращением к себе. Это было просто фактом. Истинным фактом. Все боги, независимо от их происхождения, были сформированы из искры, из ядра! ГЛУХОЙ ЗВУК. Форма, цвет, конструкция и даже состав самого ядра всегда были уникальны для каждого бога. Некоторые могли бы сказать, что это эквивалент души для божественного существа. Но оно всегда было совершенством… или, по крайней мере, не имело никаких изъянов. Бог не мог существовать иначе. Их форма, сила, даже способность к исцелению исходили из этого ядра. Они были полиморфными существами, существами, состоящими из чистой “энергии”, но не той энергией, что известна людям. Изменить это состояние — значит повредить их. Кронос был ярким примером. Его разрушили, избили, уничтожили до такой степени, что его ядро стало хрупким, извращенным. Оно едва ли могло создавать силу, не говоря уже о том, что его части были разбросаны по Тартару. Так что, когда такой как он родился… это было предсказуемо. Даже увидеть несовершенное ядро в ребенке было невозможно, потому что такой ребенок не мог бы родиться из подобного. Это как огонь без топлива. Ребенок божественного происхождения не мог бы выжить без стабильного ядра; любые повреждения, полученные им, немедленно привели бы к смерти. Вот почему божественные дети росли так быстро и были тщательно охраняемы. Он не должен был быть живым, потому что из его разрушенного, пустого ядра не должно было ничего образовываться. ХРУСТ! …и вот он здесь. Отвергнут просто потому, что он был другим. Он был невозможным, ставшим возможным. Металл его молота скрипел под давлением его руки. Гефест, как можно было бы ожидать, не был самым здоровым богом. В отличие от других богов, Гефест не мог принимать нематериальную форму. Он был твердым. Человеческая форма была его основной формой, любая другая требовала сосредоточенности для поддержания. Однако такая форма приносила свои проблемы. Его спина болела, а плечи не могли вращаться полностью. Его легкие горели при каждом вдохе, его ноги были искривленными и деформированными, а его лицо… ну, назвать его лицо ходячим синяком — это было бы преувеличением в пользу синяков. Невозможно было описать его иначе. Он был, даже по человеческим стандартам, уродлив. Он знал это. Он знал все это… но несмотря на все, он не сломался… он не поддавался той руке, которую судьба предложила ему. Он свергнет женщину, заставившую его страдать, если уж не ради чего-то другого! Женщину, которая его бросила! Женщину, которая решила, что все в порядке — сделать невозможное, а затем отбрасывать его, когда он не соответствовал её стандартам. ГЛУХОЙ ЗВУК! ГЛУХОЙ ЗВУК! ГЛУХОЙ ЗВУК! Он бил по трону, который строил, с такой силой, какую только мог выдержать его искривленный корпус. Учитывая колебания, которые ощущались в море вокруг, это было достаточно сильно. Уединившись в своем подводном кузне, Бог работал над своим мастер-планом. Тем не менее, он поддался своему чувству вины, тому удовлетворению, которое приносило ему копошение в своей страдании. Он представлял себе, как имперская богиня становится плененной и беспомощной женщиной. Её фасад совершенства сбит с неё с такой яростью, что это было бы так сладко. Он должен был знать, что даже этот малый отдых был слишком многим, чтобы ожидать от этой жизни. Он ударил немного слишком сильно, под правильным углом. Осколок, больше похожий на щепку, отлетел от его грандиозного творения и пронзил его через грудь. Если бы это был любой другой божественный металл, это не причинило бы такого болевого ощущения, но правда была в том, что это был оригинальный металл, который он создал сам. Достаточно мощный, чтобы ограничить ядра богов. Косвенно это также означало, что он мог нанести вред этим ядрам… как мог подтвердить сам Гефест. Он закашлялся, яркая алая кровь хлынула из его груди. Он зажмурился, увидев это, постоянное напоминание о том, как далеко уходят его несовершенства. Он не мог даже нормально кровоточить, черт возьми. Он прижал руку к груди, сосредоточив внимание на своем ядре. Из-за его фрагментированного состояния процесс исцеления был более сложным. Это было похоже на программу в компьютере, серию шагов, которые нужно было выполнить, чтобы операция сработала. Потому что его ядро было… таким, каким оно было, его божественность инстинктивно искала свои “недостающие части”, как будто он был неполным, а не отвратительным хаосом. Это всегда… “УРК!” И что-то внезапно проникло в него, что-то смертное… что-то мощное. Оно слилось с ним так легко, что Гефест не мог остановить это, даже если бы захотел. Его разум взорвался, когда его существование сливалось с осколками. Он взревел, кровь хлынула из глаз, его ядро извивалось и бурлило с его разрушенной плотью, кожа пузырится и трескалась. Вода начала кипеть от прилива тепла, вырывающегося из него. Его внутренний огонь, единственный источник гордости, который он имел как бог. Никто среди Олимпийцев не мог конкурировать с тем теплом, которое он мог создавать, даже Гелиос. Поэтому Гефест никогда не позволял ему вырываться, при любых обстоятельствах, из страха перед ущербом, который это могло бы нанести окружающей среде. Трещины покрыли его тело, излучая синий огонь, горящий сверхъестественной энергией. Прошли ли часы? Дни? Он не мог сказать. Его тело все еще корчилось в болезненной попытке выровняться с его ядром. Его разум не был лучше, переживая каждый новый опыт в нем с невероятной скоростью. Широ Эмия… нет… это… он… они… они… он больше не был тем человеком. Он отбросил это имя. Он помнил огонь, обещание, данное человеку, который вдохновил его… о, боги, он вспомнил отца. Школу? Битву между легендарными фигурами. Жизнь, прожитую на службе у других, осуществляя свою справедливость в течение своей короткой жизни… только чтобы быть закованным навсегда после смерти. Он начал ненавидеть свои сны, ненавидеть себя. Он хотел все закончить, умереть… даже небытие было бы предпочтительнее полной оскверненности мечты, которую он носил. Нет… возможно, все было проще. Он потерял всю автономию. Что бы из свободной воли у него и оставалось, было всего лишь выбором того, как выполнить данную миссию… а не отклонить или принять саму миссию. Он мог бы жаловаться сколько угодно, но в конце концов, он подчинялся воле Алайи. Даже если он соглашался с волей человечества, как ему было знать, что это соглашение — именно его, а не какая-то форма тонкого промывания мозгов или еще чего-то. Сотни и тысячи повторений, миллионы миссий, триллионы лет. Это разрушило бы любой здравый ум… но тот человек, которым он был… он был далеким от того, чтобы быть сумасшедшим… он был далеким от того, чтобы быть СЛАБЫМ. В конце концов, в море воспоминаний Гефест пережил свое последнее воспоминание. Последнюю миссию… Хальдея. Для большинства героических духов это был просто еще один день, чтобы жить вне трона и снова быть героями. Для Гефеста это был бесконечный цикл, который позволял ему наилучшим образом выражать свою свободу в его бесконечном существовании. Это было похоже на временную петлю. Каждый раз, когда он завершал миссии в Хальдее, его воскрешали в другое время с похожими параметрами. Как обычно, сначала было сильное блокирование памяти, тонкие умственные напоминания не обсуждать свои предыдущие воскрешения, но это была все та же Хальдея. Некоторые были идентичными, другие настолько различными, что было смешно называть их Хальдеей. Хальдея была… она была совершенна. Здесь он был доведен до вершины своей силы. Его святой граф эволюционировал в его полное состояние. Здесь он был призван в потерянный пояс, где греческие боги были машинами… подождите… что? «БЕССМЫСЛИЦА!» Слово эхом пронеслось по залам с силой, как у ракеты. Вода дрожала от силы, которую он теперь мог высвободить, а воспоминания утихали. Его глаза открылись, и тело успокоилось. Он взглянул на свои руки — нетронутые, на свои мускулистые руки. Он мог полностью вращать верхнюю часть тела, его легкие чувствовали себя комфортно даже без воздуха. Он был существом, не слишком отличающимся от Гильгамеша из его воспоминаний, человеком, больше похожим на Бога, чем на простого смертного, но все же физическим существом, а не духовным. Они не были одинаковыми, но это было самое близкое сравнение, которое он мог провести. Гефест взглянул на свои ноги. Они все еще были изуродованы и искривлены. Возможно, более мускулистые, но все равно поврежденные до невозможности использовать. Возможно, это было остатком его рождения. То, что раньше вызывало у него отвращение, теперь стало… безразличием. «Интересно», — прошептал он, касаясь своего лица и ощупывая ногу, пока он плавал в своем подводном кузнице. Было одно человеческое выражение, которое он… помнил. Время лечит все раны. За последние несколько мгновений он прожил бесчисленные жизни. Говорят, что с возрастом приходит мудрость… но Гефест был достаточно мудр, чтобы понять, что мудрость не приходит с возрастом, а куется на ошибках. По этой логике, он должен быть самым мудрым существом, когда-либо жившим, с горой ошибок, совершенных его руками. Не было «мы», не было концепции «я» или «ты». Эта… слияние было настолько полным и окончательным, что Гефест был уверен: его концепция себя затмила того, кого знали как ЭМИЮ. Но это не означало, что ЭМИЯ был поглощен. Скорее, это было так, что божественное ядро Гефеста было слишком велико, чтобы ЭМИЯ мог его преодолеть, а ЭМИЯ был слишком мощным, чтобы его уничтожить. Если бы духовное ядро ЭМИЯ было несовместимо, то это была бы другая история. Однако их уровень синхронизации был не чем иным, как чудом. Их совместимость была идеальной, и это привело к тому, что его ядро стало решением, а не механической смесью. Псевдослуга… да… это было самым близким, что он мог назвать тем, кем он стал. Существом, похожим на того, кто когда-то был Маш. Измененный навсегда духом внутри… но это тоже подразумевало бы, что внутри был дух… другое «я». Но такого существования в нем не было. Он был целым, единственным и настоящим. Он посмотрел на трон… когда-то идея мести казалась такой сладкой… он разрушил его без малейшего сомнения. Он был рабом своих идеалов, рабом высшей силы, но не будет рабом своей мести. Тому, кто когда-то жил, он пообещал это. Он не преклонит колена… независимо от того, кто это был. Истории о богах среди разных героев здесь были бесполезны. Его старый мир был слишком другим, слишком… отличным, чтобы позволить ошибке следовать истории его оружия буквально и диктовать его действия. Что бы ни случилось, он будет нести последствия своих выборов и ответственность за них. Его молот был холодным на ощупь, идеально подходящим для его незагрубевшей руки. Он с презрением уставился на него, ненавидя эту новую, еще не проверенную плоть. Как настоящий бог, он теоретически мог бы просто приказать, чтобы на его руке появились мозоли. Однако полиморфная сила, которая приходила так естественно и легко к богам, не была в его власти. Подобно своему другому «я», Гефест был настроен на специфические способности, связанные с его доменами. В данном случае — способность создавать. Стены вокруг его кузницы трескались от ослабленной силы их знаков, и он вздохнул, размышляя, как исправить такие вещи, поскольку создание его кузницы было делом циклопов и их братьев. Хотя его сила превосходила коллективную силу циклопов, его знания оставляли желать лучшего. Боги обычно были привязаны к одной или нескольким концепциям. Все, что касалось их домена, Бог мог изучить мгновенно и быстро. Однако это не означало, что они были талантливы. О, нет, дело было гораздо глубже. С минимальными усилиями Бог мог изучить свои домены, улучшая их с такой легкостью, как если бы он просто сделал вдох. Они воплощали эти концепции, являлись их аспектами, сама концепция была переплетена с их существованием. Но был и подвох. Они не становились лучше без усилий, а только при самом малом их применении. Это было похоже на работу с вундеркиндом. Без всяких сомнений, они были сверхъестественными в своем мастерстве, но если они ничего не делали с этим, тот, кто прилагал усилия, мог бы их превзойти. Это было сложно, практически невозможно для большинства, но теоретически выполнимо. Это случилось с Афиной в мире, который был вне этого. Арахна, женщина из Древней Греции, превзошла какую-то вариацию Афины в ткачестве. Это было не потому, что она была как-то более талантлива. Нет, это было потому, что Афина редко занималась своим ремесленным аспектом, вместо этого строго придерживаясь своих аспектов войны и стратегии. В результате усилия и талант Арахны превзошли богиню. Печальная правда заключалась в том, что это была едва ли победа. Небольшой трюк, который позволил Арахне применить новые узоры и переплетения, которых Афина не знала, стал тем, что на самом деле принесло ей победу. Миф этого мира изображал богиню, которая потерпела сокрушительное поражение в большинстве вариантов истории; правда же была гораздо ближе, чем люди хотели бы это изобразить. В конце концов Афина превзошла Арахну в ее мастерстве, показав второй раунд, чтобы продемонстрировать это. Используя свою неудачу как топливо для вдохновения и роста навыков, она значительно опередила Арахну. Она прокляла женщину за ее высокомерие. Гефест не упустит того урока, который не усвоила Афина. Он не был настолько высокомерен, чтобы полагать, что каким-то образом превзошел знания, накопленные циклопами за века… подожди. Гефест закрыл глаза и почувствовал в себе. В его ядре был целый мир, наполненный мечами и оружием. Их история несла в себе знания тысяч, возможно, миллионов ремесленников как нынешнего времени, так и прошлого. Он попытался проанализировать одно оружие. Это был меч, созданный в Месопотамии. Его кузнец — местный бог, и история этого меча впиталась в его сознание. ЭМИЯ не мог сохранять знания и историю своих мечей постоянно. Это было просто слишком много для человеческого разума, будь то героический дух или нет. Гефест был другим. Он не знал, сколько времени прошло, но он пережил весь тот опыт создания меча. Он взглянул на свою руку, ощущая в ней способность воспроизвести весь этот опыт по своему желанию, не вспоминая сам меч. Все эти навыки и знания на кончиках его пальцев… готовые быть использованными и адаптированными к тому, что ему нужно. Два вещи поразили его в этот момент. Во-первых, ему нужно было исчезнуть, хотя бы на некоторое время. Ему нужно было удостовериться, что он абсолютно понимает, что только что с ним произошло и на что он теперь способен. Он не хотел быть вынужденным или под давлением создавать что-то, к чему он не был готов. Это был век Богов, и хотя Гефест был силен, он был далеко не вершиной божественной силы. Во-вторых, у него было знание. Внезапно его охватила жажда — стремление экспериментировать и развивать свои умения. Будучи ЭМИЯ, он не испытывал гордости за свои творения. Ведь они были всего лишь копиями. Это были инструменты для высшей цели… а сама эта цель была пустой, ничем не подкрепленной иллюзией. «Фейкер» — вот что он был на самом деле. Однако это чувство исходило изнутри с такой силой и жаром, что он мог бы сдаться ему в любой момент, если бы позволил. Это было… назвать это удовлетворением было бы неверно. Нет… это было похоже на то, каково это — быть целым. Он… ему нужно было уйти. Его эксперименты привлекли бы внимание богов. Те творения, которые он хотел создать, непременно привели бы его к дверям Олимпа… а это была бы последствие, от которых этот бог старался бы уклониться. Быть олимпийцем не было бы худшим вариантом… но, с другой стороны, у него была полная свобода как у безымянного кузнеца. Нет… ему нужно было уйти и найти достаточно уединенное место, где его не будут беспокоить. Если бы он этого не сделал, то это чувство захватило бы его, и он начал бы прямо здесь и сейчас. Эта… реальность была фактически портативной кузницей. Ее природа идеально подходила для того, чтобы поддерживать его существование, в основном, в духовной форме, какой он и стал сейчас. Но боги не были слепыми и не были глупыми. Хотя использование реальности было в основном незаметно для магов, боги мгновенно ощутили бы вторжение его реальности в их собственную. На мгновение в голове Гефеста всплыла мысль о нимфе, которая его вырастила… но эта мысль была лишь мимолетной. Она не видела его уже восемь лет. Он был, по сути, двенадцатилетним мальчиком в человеческих годах, когда она оставила его здесь, в руках циклопов. Можно было бы подумать, что этот сломленный бог найдёт понимание среди циклопов, учитывая схожесть их репутаций и внешности… но нет. Циклопы лишь смотрели на него с презрением, которое теперь он понимал. Мысль о том, что кто-то может освоить то, что они делали, всего за несколько мгновений… вероятно, была предательством их собственных усилий. Нет… нимфа, известная как Тефида, имела все возможности проявить материнскую заботу. Тефида была знаменита своими небольшими предсказательными способностями. Это и судьба, которую она вынуждена была принять, заставили её окунуть сына в реку Стикс. Он не знал, какая именно связь была между Тефидой и Мойрами, но этого было достаточно, чтобы хотя бы немного изменить судьбу её сына. Было вполне реально, что Тефида воспитывала его только ради того, чтобы защитить лодыжку своего сына. Это было бы полным абсурдом с логической точки зрения, но, учитывая сущности, с которыми он имел дело, это было слишком вероятным. Она имела средства для общения с ним, так что он оставил бы этот вопрос на её усмотрение. Циклопы были почти такими же, в этом смысле — Гефесту было не жалко их оставить. Да… пришло время уйти! Его ноги едва могли выполнять свои функции, но сила бога была не только в теле. С помощью чистой божественной силы Гефест вырвался из своей кузницы, забрав с собой все инструменты и силы, что были в ней. Он не был так быстрым, как морская нимфа, но вполне способен был преодолеть океан. Однако, покидая место, он не заметил странности, охватившей домен Посейдона. Великий бог моря напрягся, почувствовав прилив божественной мощи. Он уставился вдаль, его морские глаза сверкнули, и он сузил взгляд в сторону Гефеста. На мгновение бог поднял руку, чтобы уничтожить захватчика… но остановился. Существо покидало его владения, а энергия, которую оно излучало, не несла в себе зла. Нет смысла начинать ссору по поводу чего-то столь мелкого. Всё же память о боге — это не то, что стоит недооценивать. Когда Гефест пробирался через океан, он впервые почувствовал себя совершенно свободным. Его первая цель… найти место, удаленное от богов… что было намного сложнее, чем казалось.