Слабаки

Звонок дребезжит неровной прерывистой трелью. Вовка от неожиданности чуть не роняет на себя крышку от кастрюли и шарахается от картофельного пара, который тут же устилает очки. Лёнька замысловато матерится, пристраивает паяльник на газету, шаркает стулом и топает открывать. — Опять твой шпингалет притащился, — кричит он Вовке из прихожей, и следом доносится обиженный голос Макса: — Никакой я не шпингалет! — Я же тебя учил, — вздыхает Вовка, высунувшись в коридор и вытирая очки подолом застиранной майки, — один звонок — это ко мне, два — к Лёньке, три — к Серёге. — Один звонок — это мало, надо же, чтобы услышали и открыли, — рассудительно говорит Макс. — Смотри, как бы по балде не дали бонусом, — ворчит Лёнька. — Врёшь, нет у тебя никакого бонуса, — отвечает Макс, мимоходом оценив кусок припоя в Лёнькиной руке. — И бонусом разве больно? Он внутри пустой. — Внутри пустой — это тубус, — говорит Вовка, а Лёнька вполголоса добавляет, прежде чем убраться на кухню: — И башка у некоторых. — Он просто злится, что паять мешают, — поясняет Вовка. — В следующий раз звони по-нормальному. Макс тяжело вздыхает. — Что там, сильно? — спрашивает Вовка. — Да пока никак, я же к тебе сбежал, — пожимает плечами Макс. Вовка снова протирает очки, ожесточённо шоркает подолом по круглым стёклам и наконец спрашивает: — Мама дома? Макс скорбно мотает головой: — В вечернюю сегодня. Вовка наконец надевает очки. Как-то так получается, что все разборки с отцом происходят в материно отсутствие, а постфактум ей, конечно же, никто ничего не говорит. Может, она даже и не догадывается. Иногда Вовка думает, что было бы, если бы он пожаловался ей на отца, и каждый раз приходит к выводу, что ничего хорошего. К порке просто прибавились бы упрёки: от матери — за сам проступок, от отца — за слабохарактерность и стукачество. — Вов, я к тебе насовсем пришёл, — говорит Макс. — Даже зубную щётку взял. — Картошка выкипит к херам! — кричит с кухни Лёнька. — Пошли, — говорит Вовка и тянет Макса за собой. Макс неловко переступает с ноги на ногу, пока Вовка убирает с огня кастрюлю и кое-как оттирает полотенцем крепкую жёлтую пену. Лёнька вдохновенно паяет плату, трагически сдвинув брови и закусив губу от усердия. — К тебе нельзя насовсем, да? — говорит Макс. Вовка сливает остатки воды из кастрюли, достаёт из шкафчика тарелки — четыре вместо трёх. Оглядывается на Лёньку, хором с ним говорит: — Можно. Лицо Макса на секунду светлеет, но тут же хмурится снова. — Он же меня придёт забирать, — говорит он. — А я не отдам, — говорит Вовка. — И я, — кивает Лёнька. Вовка представляет себе, как они вдвоём с тщедушным Лёнькой пытаются не отдать Макса отцу, и его захлёстывает острым ощущением безнадёги. — Папа говорит, мы слабаки, — говорит Макс. — Особенно я. Я на физкультуре подтягиваюсь хуже всех. — Ничего, шпингалет, с нами ещё Серёга, он ходит на бокс, — говорит Лёнька. — Это хорошо, — говорит Макс, — только я всё равно не шпингалет. Лёнька серьёзно кивает. Вовка поливает картошку маслом, режет вялую зеленушку, которую Серёга привёз от матери, и представляет себе, как они прогоняют отца уже втроём. — А матери мы что скажем? — спрашивает он. — А мама на вахту уезжает, — говорит Макс. — На шесть месяцев. Он переводит умоляющий взгляд с брата на Лёньку и добавляет: — Я помогать буду. Полы мыть и посуду. — У нас раскладушка сломалась, — говорит Вовка, — но мы из неё гамак соорудили. Будешь в гамаке спать?