Светлячки

Я проснулась от того, что мир раскалывался пополам. Голова гудела, как после удара молнии, а во рту привкус — будто там ночевала стая бродячих кошек. Солнце резало глаза даже сквозь закрытые веки, но я всё равно разлепила их, упёрлась ладонями в матрас и поднялась. Квартира встретила меня тишиной. Не той уютной, когда Мэтт ещё спит, а ты крадешься на кухню за водой. Нет. Мёртвой. Пустой. — Чёрт… — прошипела я, хватаясь за виски. Пальцы наткнулись на что-то липкое — остатки вчерашнего макияжа или, может, крови. Не помню. Последние дни сливались в одно грязное пятно. Я плюхнулась на край кровати, потянулась к тумбочке. Там, под грудой смятых пачек от сигарет, лежал пакетик. Белый порошок прилип к уголку, будто дразнил: «Ну же, Ари, ты же знаешь, что без меня не сможешь». — Заткнись, — буркнула я, насыпая дорожку на пластиковую крышку от старого компакт-диска. Нос всё ещё болел после вчерашнего, но это не остановило. Резкий вдох — и мир взорвался звёздами. Сердце заколотилось, как арестант по решётке, а в висках застучало: «Живи, живи, живи». Я засмеялась. Или зарыдала. Не разобрать.

Кухня. Пустые бутылки, пепельница с горой окурков, вонь прокисшего молока. Я пнула мусорное ведро — оно грохнуло, рассыпав по полу банки из-под энергетиков. — Идиотка, — прошептала себе, но тут же налила виски в грязный стакан. Глоток. Огонь по горлу. Ещё глоток. Сэмми свернулся калачиком на диване, но его чёрные глазки следили за каждым моим движением. — Чего уставился?! — рявкнула я. Он не ответил. Просто вздохнул и спрятал морду в лапах. Гостиная. Здесь всё ещё пахло им. Табаком, его тупым шоколадным гелем для душа, чем-то неуловимо родным. Я бродила по комнате, как призрак, трогая вещи: Гитара — пыльная, с порванной струной. Куртка — висит на спинке стула, будто он вот-вот наденет её. Фотография — мы на фестивале машин. Он смеётся, обняв меня за плечи. — Ты бы сейчас прибил меня, да? — спросила я у воздуха, но я до сих пор ощущаю его присутсвие. Тишина. Я схватила вазу с прахом — холодную, тяжёлую, слишком маленькую для всего, что он значил. Прижала к груди и рухнула на диван рядом с Сэмми. — Ну что, Мэтти? Нравится, во что я превратилась? — голос сломался. — Ты же говорил — 'Моя принцесса боец'. А теперь? Глянь на меня. Дрожащая наркоманка, которая даже собаку напугать может… Сэмми лизнул мне руку. — Он бы тебя выдрал за это, — прошептала я, гладя пса по голове. — Не за то, что слабая. А за то, что сдаёшься. За то, что убиваешь себя, вместо того чтобы жить за него… Слёзы капали на стеклянную поверхность вазы. Я представила его лицо — не злое, не разочарованное. Грустное. Таким оно было только раз — когда я в 15 порезала вены. — Ты бы не кричал. Не бил бы меня. Просто… сел бы рядом и сказал: 'Хватит, Ари. Хватит', — всхлипнула я. Но он не скажет. Никогда. Я прижала вазу ко лбу, чувствуя, как стекло холодит кожу. — Прости… прости… прости… Сэмми заскулил и зарылся мордой мне в бок. А я плакала. Плакала так, будто могла смыть эту боль, этот позор, этот ужас — будто слёзы вернут его. Но ничего не вернётся. Я занюхиваю дорожку, резко втягивая порошок через свернутую купюру. Горький привкус растекается по горлу, и через пару секунд мир становится чуть мягче, края — размытее. Но тревога не уходит. Она просто меняет форму — из острого ножа превращается в тупой пресс, который давит на грудь, заставляя дышать чаще. Взгляд скользит по квартире. Бардак. Полные пепельницы, пустые бутылки из-под виски, пакеты с едой, которую я так и не доела. На полу — следы грязных ботинок, на диване — скомканное одеяло, в котором я провела последние недели, как в коконе. Бри выкинула мусор, но этого мало. Здесь всё ещё пахнет смертью. Я резко встаю, и голова кружится от движения. Надо убраться. Надо сделать хоть что-то, кроме как валяться и жалеть себя.       Первым делом — стирка. Собираю вещи Мэтта, свои, всё, что валяется в углах. Его футболки, носки, даже те самые джинсы с дыркой на колене, которые он так любил. Засовываю в машинку, насыпаю порошок с лихвой, будто хочу смыть не только грязь, но и память. Машинка зашумела, а я уже хватаю мусорные пакеты. Четыре штуки. Четыре огромных чёрных мешка, набитых пустыми банками, обертками, окурками, битым стеклом от той бутылки, что я швырнула в стену неделю назад. Выношу в подъезд, спускаюсь по лестнице, и каждый шаг отдается в висках. Сердце колотится — не от усилий, а от чего-то другого. Будто вместе с мусором выношу куски себя. Возвращаюсь, включаю воду на кухне. Гора посуды — тарелки с засохшими остатками еды, чашки с плесенью на дне, ложки, покрытые липким налётом. Беру губку, скребу так, будто хочу стереть верхний слой эмали. Пальцы дрожат, вода брызгает на футболку, но мне всё равно. Потом — полы. На коленях, с тряпкой, протираю каждый сантиметр паркета. Грязь, пыль, следы собачьих лап. Сэмми сидит в углу и смотрит на меня, как на сумасшедшую. Может, он прав. Окна. Распахиваю створки, и мартовский воздух врывается внутрь, холодный, резкий. Он вытесняет запах табака, спирта, чего-то затхлого, что висело здесь неделями. Я вдыхаю глубоко, и легкие обжигает. — Гулять, — говорю Сэмми, и он тут же вскакивает, виляя хвостом.       Магазин. Я толкаю тележку, а Сэмми идёт рядом на поводке. Беру еду — что попроще, что можно разогреть и не думать. Пакеты молока, яйца, хлеб, пасту. Потом бытовая химия — ещё один порошок, средство для мытья полов, стекол. И тут — бьюти-отдел. Краски для волос. Останавливаюсь. В зеркале на стойке вижу своё отражение — бледное лицо, тусклые волосы, которые давно не видели ножниц. Я больше не та Ария. Та умерла вместе с Мэттом. Беру чёрную краску. Три пачки — чтобы хватило наверняка.

***

       Дома снова дорожка. Порошок на зеркале, резкий вдох, покалывание в носу. Теперь можно красить волосы. Развожу краску по инструкции, наношу на пряди. Запах аммиака щиплет глаза, но мне всё равно. Пока жду, продолжаю уборку — протираю пыль с полок, расставляю книги Мэтта ровными рядами. Его гитару аккуратно вешаю на стену.       Смываю краску. Вода становится чёрной, а в зеркале — чужая. Тёмные волосы, бледная кожа, пустые глаза. Я больше не та, кем была. И я даже не знаю, к лучшему ли это. Теперь я — как уголь. Как ночь. Как пустота между звездами. — Черт возьми… — шепчу и прикасаюсь к прядям. Они жесткие от краски, пахнут химией, но мне нравится. Беру ножницы. Челка слишком длинная — режу её резко, не думая. Пряди падают в раковину, как мёртвые змеи. Ещё пара движений — и длина теперь чуть выше лопаток. Никаких красивых волн, никакого ухода. Просто черная масса, как будто меня облили смолой.       Я оставляю волосы мокрыми и плетусь в спальню. Нужно закончить уборку. Здесь чище, чем в остальной квартире. Я никого не пускала сюда — только переодевалась, спала или просто лежала, уставившись в потолок. Но теперь пришло время и для этой крепости. Начинаю с пыли — протираю тумбочки, рамки с фото. Их всего три: мы с Мэттом у набережной. Это была наша первая общая фотография несколько лет назад. Мы тогда только узнавали друг друга, но уже чувствовали особую связь. Фото Мэтти за барной стойкой. Как же ему шла эта работа. Там он чувствовал себя на своём месте. И фото маленькой меня, где я сижу на плечах у отца. Мэтту так понравилась эта фотография, что он выпросил её у меня. Под кроватью — заначка: пачка денег, завернутая в носок. 5000 долларов. Классический Мэтти. Срываю простыни. Они пахнут потом, травкой и чем-то неуловимо — им. Скомканные, с пятнами от слез. Новые — голубые, холодные, без памяти. Под матрасом — еще один «подарок»: маленькая коробочка с экстази, кокаином и парой таблеток, которые я даже не пробовала. Беру одну, кладу на язык. Горькая. Как все в последнее время. Следом я добираюсь до шкафа. Я вываливаю всё на только что вымытый пол. Рубашки Мэтта, его дурацкие футболки с принтами, кожаная куртка, в которой он выглядел богом. Беру одну — черную, с выцветшим логотипом группы. Прижимаю к лицу. Всё ещё пахнет им. Табаком, его дешевым одеколоном, чем-то теплым. — Не могу выбросить… — бормочу себе под нос и аккуратно вешаю обратно. Параллельно курю косяк, пью текилу прямо из горлышка. Мы любили с ним текилу — хоть он и говорил, что это напиток для мажоров. Верхняя полка. Приходится встать на табуретку. Там — картонная коробка, вся в пыли. Внутри: Три паспорта. На фото — Мэтт, но имена разные: Майкл Рейнольдс, Ангуст Холт, Даниэль Фишер. Свидетельство о рождении, настоящее. Дата: 08 сентября 1997г. Договор с спортзалом «Iron Will», куда он не ходил никогда. И… папка с надписью «Право собственности». Открываю. Собственник: Ария Лэвис. Адрес: 119 Запад Дэлевр Плейс, квартира 44. Дата регистрации: 23.12.2017. — Что за… Руки дрожат. 23 декабря. На следующий день после похорон Вероники. — Он… оформил на меня? Достаю телефон, фотографирую документ, отправляю Чарли. Я: Ты это видел? Чарли: Я думал ты уже давно нашла их. Сердце бьется так, будто хочет вырваться. Я: Откуда ты знал? Чарли: Мэтт звонил мне тогда. Просил помочь с документами. И никому не говорить. Я: ПОЧЕМУ? Чарли: Сказал: «Если что-то случится — она должна быть в безопасности». Телефон выпадает из рук. Сажусь на кровать, достаю порошок. Две дорожки — не дожидаясь, пока первая подействует. Ноздри горят, вкус крови на языке. 30 минут кайфа. А потом — стена. Тревога накрывает волной: Он знал. Знал, что может погибнуть. Он подготовился. Он оставил мне не только собаку и воспоминания — а целую квартиру. И Чарли знал. И молчал. Вскакиваю, начинаю метаться по комнате. — Почему ты ничего не сказал, идиот?! — кричу в пустоту, будто Мэтт может услышать. Сэмми скулит, прячется под кровать. Я хватаю текилу, пью, давясь. Потом — ещё одну дорожку. Но на этот раз даже химический кайф не помогает. Потому что правда страшнее. Я падаю на пол, обхватываю колени, и наконец — РЕВУ. Как раненый зверь. Как девочка, которую снова предали. Как дура, которая только сейчас поняла — её любили по-настоящему. Пол подо мной качается, как палуба во время шторма. Пальцы скрючиваются сами по себе — будто кто-то берет каждую кость и медленно ломает. Челюсть сжата так сильно, что в висках пульсирует боль, но разжать зубы не получается. — Не сейчас… не сейчас… — хриплю, но голос звучит чужим, словно из глухой трубы. Сердце колотится так бешено, что кажется — вот-вот разорвет грудную клетку. Я хватаюсь за футболку, ткань рвется под ногтями. Не хватает воздуха. Вдохи короткие, обрывистые, как у рыбы, выброшенной на берег. Это передоз. Или паническая атака. Или и то, и другое сразу. Сэмми тычется носом в бок, скулит, но я отталкиваю его дрожащей рукой. По телу бегут мурашки — будто под кожей ползают тысячи муравьев. Зрачки расширены так, что в зеркале вижу только черные дыры. Я умру. Прямо сейчас. Как Мэтт. Как Вероника. От этой мысли становится ещё хуже. Живот сводит судорогой, во рту — вкус железа. Я падаю на бок, прижимаю колени к груди. Кого звать? Ребят? Нет. Они не поймут. Увидят меня такой — с черными волосами, в грязной футболке, с трясущимися руками. Решат, что я слабая. А слабых в их мире не жалеют. Телефон валяется в полуметре. Тянусь, но пальцы не слушаются — как будто они не мои. С третьей попытки удается разблокировать. Стив. Почему он? Не знаю. Но в голове только его голос: «Ты не одна, Лэвис». Набираю номер. Гудки. Каждый — как удар молотком по вискам. — Алло? — его голос. Низкий, с легкой хрипотцой. Я не могу говорить. Только слышу, как сама дышу — часто, прерывисто. — Ария? — он уже серьезнее. — П…приезжай, — выдавливаю. — У Мэтта… дома. Пауза. Всего секунда, но она тянется вечностью. — Скоро буду, — говорит он. И вешает трубку. Я бросаю телефон, снова сжимаюсь в комок. Судороги не проходят. В горле поднимается ком — кажется, сейчас вырвет. Сэмми ложится рядом, прижимается теплым боком. Я цепляюсь за его шерсть, как за якорь. За окном — вечерет. Тени становятся длиннее, заполняют комнату. Где-то далеко сигналит машина, смеются люди. А я лежу на полу и пытаюсь не умереть. Приезжай быстрее. Не оставляй меня, как все.        Дверной звонок прозвучал как взрыв. Я поползла к входу, цепляясь за стены. Руки дрожали так, что трижды промахнулась мимо дверной ручки. Когда дверь наконец открылась, перед глазами поплыли черные пятна, и я почувствовала, как подкашиваются ноги. Сильные руки подхватили меня прежде, чем я рухнула на пол. — Боже, Ария… — голос Стива прозвучал так близко, что я почувствовала его дыхание на своей щеке. Он пахнул кожей и чем-то древесным. Мир качнулся, когда он поднял меня на руки. Я бессмысленно ухватилась за его кожаный ремень, чувствуя, как мокрое от слез лицо прижимается к его груди. — Что случилось? — его голос был резким, но в нем читалась паника. — Что мне сделать? — Не… знаю… — каждый выдох давался с трудом. — Мне кажется… я умираю, Стив… Он не стал ничего спрашивать. Пронес через весь коридор и осторожно опустил на диван. Его глаза на секунду задержались на разбросанных по столу наркотиках, но он лишь стиснул челюсть и натянул на меня плед, который еще пахло Мэттом. Сэмми прыгнул к нему на колени, тычась мокрым носом в ладонь. Стив автоматически почесал пса за ухом, не отрывая взгляда от меня. — Не уходи… — мой голос звучал как скрип ржавой двери. — Пожалуйста… мне так страшно… Он кивнул, снял куртку и сел рядом, его бедра плотно прижались к моим ногам сквозь плед. Когда волна паники наконец отступила, оставив после себя лишь жуткую слабость, я потянулась к его руке. — Побудь… пока я не усну… Стив молча подвинулся ближе. Его пальцы осторожно приподняли мою голову, устроив её на своих коленях. Большая теплая ладонь легла на мои только что покрашенные волосы, начав медленно их гладить. — Ты перекрасилась… — его голос звучал приглушенно, будто сквозь вату. — Да… — я прикрыла глаза. — Не хотелось больше быть блондинкой. Пальцы Стива замерли на секунду, затем продолжили свой путь, распутывая колтуны. — Тебе идет. — Спасибо… — я слабо улыбнулась, не открывая глаз. — Теперь я совсем как ты. Моя рука дрожа поднялась, коснувшись выбившейся из его небрежного пучка пряди. Такая же черная. Такая же жесткая. Он поймал мои пальцы, ненадолго сжал их. — Да… — прошептал он. — Совсем как я. Его ладонь снова легла на мои волосы. Движения стали ещё медленнее, ещё осторожнее. Я чувствовала, как дыхание выравнивается, как сердце наконец перестает колотиться как бешеное. И тогда пришло то самое чувство — будто падаешь в белую пустоту. Без мыслей. Без боли. Без страха.       Резкий свет. Я моргаю, пытаясь понять, где нахожусь. — Выспалась, солнышко? Голос Стива. Тихий, спокойный. Поворачиваю голову — он сидит рядом, в руках потрёпанная книга в чёрной обложке. На губах лёгкая улыбка, но в глазах — что-то напряжённое, будто он не спал все эти два часа, а только притворялся, что читает. — Стив? Это… это ты? — голос хриплый, будто я кричала во сне. — Конечно я, — он откладывает книгу. — Кто же ещё? Я приподнимаюсь, чувствуя, как голова кружится. Сэмми тут же прыгает на диван, тычется мокрым носом в ладонь. Стив не спрашивает про наркотики. Не спрашивает про паническую атаку. Он просто встаёт, протягивает руку: — Пойдём гулять. Тебе нужен воздух. И Сэмми тоже.        Чикаго встречает нас холодным ветром и остатками солнечных лучей. Стив держит мою руку — крепко, но нежно, будто боится, что я рассыплюсь, если он отпустит. Сэмми бежит впереди, радостно подпрыгивая, его чёрная шерсть сливается с асфальтом. Он носится вокруг фонарных столбов, обнюхивает каждый куст, тычется носом в лужи — настоящий щенок, хотя ему уже пять лет. — Он скучал по прогулкам, — замечаю я. Стив кивает. Его пальцы слегка сжимают мои. Мы идём мимо старых кирпичных домов, их фасады покрыты граффити — чьи-то имена, сердца, непонятные символы. Где-то вдалеке гудит поезд, его металлический грохот разносится по всему кварталу. — Расскажи о себе, — прошу я. Стив задумывается. Его шаг замедляется. — Моя мать была учительницей начальных классов, — начинает он. — Строгая. Но когда она говорила о книгах… её глаза горели. Он улыбается, вспоминая. — Именно она научила меня любить литературу. Сидела со мной по вечерам, читала вслух, даже когда я уже умел сам. Мы проходим мимо детской площадки. Качели скрипят на ветру. — А отец… — Стив пожимает плечами. — Бизнесмен до мозга костей. Я помню, как он приходил поздно, но всегда находил время проверить мои уроки. Я смотрю на его профиль — резкую линию скулы, тёмные ресницы. Он кажется таким… настоящим. — Идеальные родители, — замечаю я. Стив хмыкает. — Они верили, что я должен быть лучшим, — продолжает он. — Секции, репетиторы, дополнительные занятия… До двенадцати лет я, кажется, даже не понимал, что можно просто играть во дворе. — А после? — После… — он хмыкает. — После они развелись. И всё пошло наперекосяк. — Понимаю… — я опустила взгляд вниз. Он резко меняет тему: — До сих пор люблю азартные игры. Мы с Остином и Домиником частенько собираемся на покер. — Никогда бы не подумала, что ты любитель такого, — удивляюсь я. — Во мне много секретов, Ари, — он улыбается, и в его глазах появляется тот самый озорной огонёк, который я так люблю. — Возьмёшь меня с собой? — Конечно, — он смеётся. — Только предупреждаю — я не делаю скидок на новичков. Сэмми, услышав наш смех, подбегает и тычется мокрым носом в ногу Стива, требуя внимания. — Эй, малыш! — Стив наклоняется, чтобы почесать его за ухом. — А ещё что ты любишь? — спрашиваю я, наблюдая, как он возится с собакой. — Путешествия за город. Природу. Кэмпинги, — он выпрямляется. — Есть место в двух часах езды — чистое озеро, сосны. Ни души. — Звучит идеально, — говорю я, и вдруг осознаю, что впервые за долгое время мечтаю о чём-то, что не связано с болью. — Как-нибудь свожу тебя, — обещает он. Мы смеёмся. Сэмми, услышав наш смех, подбегает и тычется мордой в ногу Стива, требуя внимания. Я чувствую, как что-то внутри меня потихоньку отпускает. Не полностью. Не навсегда. Но прямо сейчас, в этот момент — его рука в моей, его голос, его воспоминания… Этого достаточно.       Мы подошли к Douglas Elementary School, и я остановилась, осматривая здание. Школа выглядела уютной, но строгой — кирпичные стены, высокие окна с белыми рамами, аккуратная лужайка перед входом, украшенная цветами. Над дверями красовалась вывеска с названием, а рядом стояли яркие скамейки, где, наверное, дети ждали родителей после уроков. В воздухе пахло свежескошенной травой и чем-то сладким. Дети уже давным-давно разошлись по домам, только пара подростков курит за углом. Стив останавливается, поворачивается ко мне. — Как ты? — спрашивает он тихо. Я не отвечаю сразу. Смотрю на Сэмми, который радостно валяется в траве. — Лучше, — говорю наконец. И это правда. Потому что пока он рядом — я не одна. И это самое важное. Его взгляд скользил по фасаду, словно он пытался разглядеть в этих стенах что-то знакомое. — Видишь это здание? — наконец заговорил он, указывая на школу. — Это была моя первая школа. Почти не помню её, но в памяти осталось одно: меня там все любили. — Неудивительно, — улыбнулась я. — Ты же всегда умел очаровывать людей. Он фыркнул, но в глазах мелькнула тень ностальгии. — Потом я перешёл в школу Линкольна, в средних классах. К тому времени мои родители уже развелись, а мать улетела в Колорадо. — он сделал паузу, закурил. — Вот тогда-то я и стал настоящим бунтарём. Прямо как ты сейчас. — О, — я подняла бровь. — Значит, я не первая, кто выводит тебя из себя? — Даже близко не первая, — рассмеялся он. — Я прогуливал, спорил с учителями, а в пятнадцать начал курить и выпивать, сбегая из дома. Думал, что держу всё под контролем. Но жизнь, как обычно, показала, что это не так. — А что отец? — спросила я, искренне заинтересованная. — Отец? — Стив усмехнулся. — Он пытался «исправить» меня. Специально выбрал школу в другом районе, чтобы отдалить от «плохой компании» из Lincoln Park Middle School. Но у него не получилось. — Потому что ты упрямый, — заметила я. — Потому что я — я, — поправил он с лёгкой ухмылкой. — В шестнадцать я получил права на байк и машину. Школа, кстати, была известна сильной академической программой, что полностью соответствовало планам отца на моё образование. — А в семнадцать? — не унималась я. — В семнадцать начал тайно ездить на гонки по выходным, скрывая это от отца. Хоть он и подарил мне байк, но был против этого увлечения. Считал, что это опасно. — А ты падал с байка? — не удержалась я. Стив засмеялся, закуривая сигарету — Да, много раз. Но всё обходилось. — Но ведь если так подумать, многие разбиваются… — Раскладываются, — поправил он, ухмыляясь. — Ого, у вас там даже названия есть. — А то, — он подмигнул мне, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который появлялся, когда он говорил о чём-то по-настоящему важном для него. Я слушала, заворожённая. В эти моменты он казался таким… живым. Будто за его обычной сдержанностью скрывался целый мир, полный адреналина, свободы и риска. И мне нравилось, что он делился этим со мной — не как учитель с ученицей, а как человек, который доверяет. — Знаешь, — сказала я, глядя на школу, — иногда кажется, что ты прожил сто жизней. — Всего одну, — он потушил сигарету. — Просто очень насыщенную. Мы ещё немного постояли в тишине, а потом Стив неожиданно положил руку мне на плечо. — Пойдём, Лэвис. И я пошла за ним — потому что с ним всегда было интересно. Потому что он был тем, кто понимал. И потому что в его глазах я видела то же, что чувствовала сама: жизнь — это гонка, и главное — не бояться в неё вступить.       Мы шли по тихим улицам, и всё это время Стив не отпускал мою руку, а другой вёл Сэмми на поводке. Его пальцы были тёплыми и крепкими, будто он боялся, что я исчезну, если ослабит хватку. От школы Douglas мы медленно двигались к Admirals Pointe, и с каждым шагом тревога внутри меня понемногу утихала. Наконец я заговорила, голос мой звучал тихо, почти шёпотом: — Прости… — За что? — Стив слегка повернул голову, его карие глаза ловили мои. — Мне было так страшно… что я умру. И… мне так хотелось увидеть тебя напоследок. Он улыбнулся, чуть сильнее сжав мои пальцы. — Но ты не умерла. И меня это чертовски радует. Кажется, я поспел очень даже вовремя. — Наверное, ещё пару минут, и… — я замолчала, осознавая, что могло бы случиться. — И что? — Мне так стыдно… — За что? — он снова удивился, как будто не понимал, о чём я. — За то, что ты видел… — я опустила глаза. — Всё это… наркотики, мой вид… Стив вздохнул, но в его голосе не было осуждения, только спокойствие. — Мы все совершаем ошибки, Ария. Людям свойственно оступаться. Главное — вовремя остановиться. — Обещаю, я больше не буду… — начала я. — Не будешь что? — он приостановился, смотря на меня. — Я брошу эту дрянь. Я больше не… Не успела я договорить, как он резко притянул меня к себе. Я врезалась в его грудь, и его руки обхватили меня так крепко, что на мгновение перехватило дыхание. Его объятия были тёплыми, надёжными — именно такими, о которых я мечтала все эти дни. — Я постараюсь помочь, Ари… но… — он замолчал. — Но? — я подняла на него глаза. — Но нельзя помочь тому, кто этого не хочет. Поэтому тебе придётся тоже постараться. Я кивнула, прижавшись к нему сильнее. Его запах — смесь табака, кожи и чего-то тёплого, древесного — заполнил мои лёгкие. — Я так скучала… — пробормотала я ему в грудь, надеясь, что он не расслышит. Но он услышал. Его пальцы слегка сжали мои плечи, а губы коснулись макушки — лёгкий, едва уловимый поцелуй. — Знаешь, что я понял за это время? — его голос прозвучал тихо, почти задумчиво. Я замерла, боясь пошевелиться. — Иногда… самые запретные вещи — единственные, которые имеют смысл. Сердце заколотилось так сильно, что, казалось, он слышит его стук. Он знает. Знает, что я влюблена. Знает, что я боюсь. Я опустила голову ему на плечо, и он не отстранился. — Куда мы идём? — спросила я, когда мы снова зашагали вперёд. — Домой, — улыбнулся он. — Там, где тебе будет спокойнее. Вскоре перед нами появилось здание Admirals Pointe — современный жилой комплекс с высокими окнами и строгими линиями. Квартира Стива. Он провёл меня через холл, где пахло свежим кофе и деревом, и мы поднялись на лифте. Когда дверь открылась, я замерла на пороге. — Входи, — он мягко подтолкнул меня вперёд. И я шагнула внутрь — в его мир, в его пространство. В то место, где, возможно, наконец-то смогу перевести дух.