Связанные отчаяньем (18+)

— Вы пленники здесь! Вы бесправны, вы зависимы, любая попытка ваша сбежать или проявить непослушание будет караться смертью! Помните об этом! Вы живы только потому, что стая видит в вас грядущую возможную пользу! Вожак вскинул гордую голову с гривой иссиня-чёрных волос и обвёл взглядом их всех — понуро опустивших свои головы, дрожащих под этим его гневным взглядом. Манчон дрогнул, когда глаза вожака — неожиданно синие, полные внутреннего огня, на миг остановились на нём, и тоже опустил голову. Есан же, который переводил им речь волка, продолжил сильным, звучным и тягостно мерным голосом, словно он сам это говорил, а не повторял, делая провинившимся омегам морвы понятным волчий рык: — Ваши альфы, ваши мужья и братья, те, под кого вы ложились добровольно ли, силой ли, — они погубили наших омег, убили наших детей, наших стариков, сожгли наши дома, разрушили наши жизни! Никогда вам не искупить того, что сделали они! Никогда не забывайте, что вы из одного племени с теми, кого каждый волк в этой слободе ненавидит всей душой! Но вы всё же живы! Есан остановился на несколько мгновений, и Манчон осмелился поднять на него глаза. И странный трепет охватил его при взгляде на шамана. Никогда ему не нравился Кан Есан, но он его побаивался, а вот сейчас, внезапно и ясно, он осознал, как утончённо красив этот омега и как сильно от отличается от всех них — собранных злой судьбой в этой ветхой времянке и отданной на волю чужому, дикому и непонятному племени. Глаза Есана светились голубоватым светом, а лицо было вдохновенным и поистине прекрасным. Он оглядывал омег властным взглядом, подбородок его был поднят, а в глазах светилась уверенность. И было видно, что он согласен с каждым произнесённым вожаком словом. Волк начал снова свою речь, и Есан заговорил: — Вы живы, омеги! Вам дарована жизнь, чтобы вы хотя бы немного утишили боль тех, кого так жестоко оскорбили ваши родственники. И об этом вам и говорил омега, на которого вы посмели поднять руку! Через три дня вы будете отданы в руки альф свободной стаи. — Лёгкий гулкий трепет пробежал по дрогнувшим рядом жавшихся друг к другу омег, но Есан продолжил, словно не слышал: — Каждый получит себе хозяина, которого вы будете слушаться, почитать, помогать ему во всём и, если он потребует того, ни в чём ему не откажете, ублажая и одаривая его тем единственным, что есть в вас ценного для стаи, — самими собой! Самым же основным для вас, тем, что определит вашу дальнейшую судьбу, что покажет, останетесь ли вы в стае или будете изгнаны в непроходимые леса на съедение зверям, будет то, понесёте ли вы от альф нашего племени, сможете ли стать нам по-настоящему полезными! Омеги загудели, зашевелились, будучи больше не в силах молча принимать то, что говорил вожак, они горько завздыхали, переглядываясь с поднятыми в отчаянии бровями, а Манчон… Это странно, но слова Есана словно столкнули с его плеч тяжкую ношу. Он выпрямился и пристально посмотрел снова на волка — Обещанного Сон Минги. Этот мощный высокий парень, не отрываясь и чуть скаля недовольно зубы, смотрел на своего омегу. Минги жался в объятиях Джисона, который прибежал на шум борьбы, и тогда Сон почему-то вырвался из рук своего отчаянно зарычавшего альфы и кинулся к своему щекастому дружку. «Придурок! — вскипел Манчон. — Зачем тебе это тощий, если у тебя есть… такой! И он так на тебя смотрит!..» Этот взгляд не давал ему покоя. О, он прекрасно помнил, как смотрят те, кто просто хочет омегу. Как жаден и тёмен их взгляд, как облизывают они свои поганые губы, как похотливо щурятся и лапают даже глазами своими. Но этот волк… Он смотрел иначе. Как — Манчон затруднился бы объяснить, спроси у него кто, но он… Он просто чувствовал, что между этим волком и Сон Минги есть нечто другое, не телесное, чуждое грубости и похоти. Нечто, что объединяло их, даже когда они были вот так — отдельно друг от друга, а не слиты в одном объятии. «О, Звёзды! — внезапно сложились в его голове слова. — О, если вы смилостивитесь, если пошлёте мне кого-то, кто хотя бы вполовину будет — так — со мной! Я клянусь: стану послушным, стану добрым и честным, не посмею и рта открыть, и глаз поднять на него, служить буду… Чего он там захочет? Еды? Постель греть? Подставляться? Дитя выносить? — Его пробило неожиданной долгой дрожью, но он лишь стиснул зубы. — Если он хотя бы раз обнимет меня с той нежностью, на которую способен этот волк, клянусь: сделаю всё для него! Хотя бы раз! Почувствовать себя не использованной ветошкой, не грязным горшком для слива мерзости — а вот таким, как он сейчас, как проклятый Сон Минги! Гордым, высоким, чистым даже вот в таком своём унижении! Любимым!.. О, да… Но…» Додумать не успел, так как снова заговорил шаман Есан, перебивая и всхлипы омег, и их гул, и мысли Манчона: — Омега, которого вы так жестоко унизили, как вы знаете, встретил здесь своего Обещанного! И, возможно, и вас Луна наградит этой связью — тоже одарит встречей с Обещанным. Но для этого надо быть усердными и сильными, верными и покорными! Слышите, омеги? Послушание, искреннее желание быть полезным своему хозяину, готовность принести ему радость — вот, что может подарить вам хорошее отношение волка! Только ласка и добро принесёт вам доброту и милость в ответ! И волки готовы быть с вами ласковыми, если вы не будете упрямы и жестоки, какими проявили себя сегодня! А за то, что вы сделали, стая вас накажет! На ночь этих пятерых, что затеяли незаконную расправу и так позорно проявили себя перед нами, запрут в холодном подвале, а завтра они не получат ни куска хлеба. Вожак не станет терпеть смуты… Всё дрогнуло в груди у Манчона, и он невольно сжал кулаки, будто уже пытаясь противиться этому жестокому приказу, но тут случилось совершенно невероятное: Минги, тот самый Минги, которого избили омеги, этот нелепый и глупый омега, вдруг медленно опустился на колени перед вожаком. И в мгновенно сгустившейся над ними всеми тишине прозвучал его ломкий слабый голос: — Я умоляю, умоляю, о, вождь! Не надо наказывать этих несчастных! Или прошу: накажи и меня вместе с ними, так как именно моё появление и стало причиной того, что здесь произошло! Я должен был… Умоляю! Есан начал переводить гневно глядящему на дерзкого омегу вожаку его слова, а Манчон в диком изумлении смотрел и смотрел на Минги. Этот придурок… Этот невозможный приду… Как?! Почему он вдруг вступился за них — тех, кто унижал его постоянно, смеялся над ним, бил и насмехался так, что у Минги дрожали губы и наливались слезами глаза! Ему было больно, больно по-настоящему! О, Манчон отлично это знал: он выбирал всегда самые ядовитые, самые бесстыжие слова, чтобы уязвить ему сердце и душу, которую так любил Джисон! А теперь этот омега стоял на коленях, чтобы Вожак волков простил его обидчиков! Всех — в том числе и самого Манчона, хотя он не затевал драки… Это зажгло смятением сердце Манчона, и он едва слышал слова Есана, рык Вожака, с каким-то отстранённым чувством собственной непричастности происходящему смотрел он на то, как перед волком опускается на одно колено омега-волк по имени Хонджун — тот, что всемерно помогал им тут, во времянках, будто чувствовал за них какую-то ответственность… Только одно вертелось в голове Манчона: «Откуда… Откуда у этого Минги столько сил? Неужели это его я видел размазанным кислой кашей в руках Джисона так недавно?.. Неужели это он ходил, словно мёртвый, по этому самому дому — и на него взглянуть было страшно? Неужели это всё — волк? Неужели этот свет в глазах — таких красивых! — эта твёрдость, бесстрашие, всё это — то, что дал ему его волк? Его Обещанный? Так вот, в чём сила этой связи? О, Звёзды… Почему же не мне?.. Почему мне не дано было встретить Обещанного? Мне ведь разве не нужны силы? Разве я не… — Он туго глотал. — Неужели совсем не заслуживаю я этого — такой вот ясности во взгляде? Почему… Что ждёт меня… Что будет со мной здесь, где есть такие волки? Такие, что не отбирают силы — дают их? Даже таким убогим, как этот Сон!» — Наказания не будет, омеги, — внезапно выцепило его ухо из гудящей вокруг жизни слова Есана, и Манчон встрепенулся, находя его глазами. По рядам омег, стоявших вокруг, пробежал облегчённый вздох, и Есан продолжил громче, с угрозой в голосе: — Но если ещё хотя бы раз за эти три оставшихся до вашей новой жизни дня меня потревожат вести из вашего дома, пощады не будет никому! Закончив речь, вожак крепко ухватил рыжего волка Джуна за руку и ушёл, а вслед за ними ушли и Минги со своим Обещанным, и во времянке на какое-то недолгое время воцарилась тишина. Все какое-то время молчали, как будто прислушиваясь к затихающим шагам, а потом Енджун, глядя в глаза Есану, спросил, почти выкрикнул: — Волчьи подстилки, да, Есан? Это — наше будущее? Для этого мы… — Заткнись, Джун! — резко оборвал его Манчон, едва поняв, что говорит. В душе у него всё плыло в мути, а новые разбирательства были ни к чему: ему хотелось в тишине додумать всё то, о чём он начал думать. Так что он нашёл глазами злой взгляд Енджуна и криво ему улыбнулся. — Быть отданным одному альфе, чтобы попробовать быть ему помощником и любовником, а не жратвой или игрушкой для него и его друзей? По-моему, это не так уж и плохо. — Он обвёл глазами омег, которые теперь все смотрели на него с каким-то затаённым страхом и надеждой, и продолжил, ощущая, как горько мажет ему по душе воспоминаниями, которые он сам вызвал из тьмы своей памяти: — Вспомните Ночи добычи, омеги. Как драли вас на куски ваши же… — Его передёрнуло, и он закусил губу, а потом резко выдохнул и кинул: — Один волк — это ещё можно пережить. Они ходят тут, и вы все видели: молодые, сильные, пусть со шрамами, пусть странные на вид, но один хозяин и одна возможность получить себе дом и удовлетворяющий тебя член — не так уж и плохо по сравнению с тем, к чему мы тут все готовились, а? Неожиданно от этих слов ему стало легче на душе, будто он только что привёл в порядок всё, что носилось у него в голове всё последнее время, и он, оттолкнувшись от стены, на которую опирался, и не оглядываясь ни на кого, быстро пошёл к двери. И тут увидел Джисона, который смотрел на него в каком-то смятении, округлив свои поразительно милые и такие красивые глаза. «Прощай, щекастый, — подумал Манчон, — больше не стану думать о тебе. Может, тогда найду того, кому пригожусь?» И, криво усмехнувшись, он подмигнул всё ещё оторопело глядящему на него омеге.

***

«Завтра… Завтра, завтра… завтра, — стучало в висках у Манчона. Кряхтя, он ворочался с боку на бок, с завистью слушал сонное дыхание соседей, чувствуя, что выспаться в эту ночь не сможет. — Завтра всё решится. Завтра я узнаю, как сильно ненавидят меня Звёзды, какую судьбу они мне подарили. Завтра меня или уничтожат, или спасут. И, кажется… я даже знаю, кто именно…» Он закрыл глаза, и снова перед ним возникло смелое, с дерзкими нахальными глазами лицо волка, который приставал к нему. Он снова приходил этим вечером, но за забор не прыгнул — лишь пристально и долго смотрел на Манчона, который сидел на лавке около сарая и пытался обдумать всё. Им как раз Есан ещё раз напомнил, как следует вести себя с альфой, который станет их хозяином, и снова сцепился языками с Енджуном, которого, очевидно, тревожило не на шутку то, что им предстояло. Однако когда Манчон сунулся было к тому утешить, Енджун лишь зыркнул на него и грубо отослал от себя: видимо, слова Манчона после ссоры с Минги ему сильно не понравились. Что же — пусть. Вместе им всё равно не идти по Большому млечному: у каждого свой путь. Так что Манчон пережил этот вечер в одиночестве, на той самой лавочке. В относительном, правда, одиночестве: волк пришёл к забору, едва он умостился на ней, смотрел наотрывно, упорно, нагло, но Манчон лишь жмурился и кусал губы, упрямо не желая уходить с солнышка, которое как раз хорошо пригревало лавочку. «Смотришь — смотри, — зло думал он. — Полезешь — убью». Но волк не лез, лишь щурил хитрые глаза, ворошил рыжеватые от заходящего солнца волосы и покусывал губы, словно ему солоно или сладко было. А ещё он дышал — глубоко, откровенно. Дышал ароматом Манчона — и не пытался скрыть это. — Нравлюсь, да, волк? — Поняв, что альфа не уйдёт и истомившись от его молчаливого сегодня внимания, Манчон поднялся и прямо глянул в глаза уставившемуся на него парню. — Ну, так, может, заберёшь? Я тебе такое устрою… — Он умолк, кусая в досаде губы, а потом презрительно фыркнул и пошёл к себе во времянку. И вот теперь, вспоминая, мучился: зачем снова надерзил? Зачем так откровенно и презрительно смеялся? Если волк разозлится? Хорошо, если просто сам не возьмёт, а если другим укажет на Манчона как на злобного и упрямого омегу? Тогда, может, никто и не захочет даже попробовать с ним по-хорошему? Сразу будут ломать… «Завтра в это время я уже буду не здесь, — возилось в его мутном от сомнений и тревоги сознании, — буду или избитым валяться, или удовлетворять… — Он зажмурился плотнее, и всё тело его сотрясло от гадливой дрожи. — Нет, нет. Не думать… Может, не станет мучить, не будет сразу уж так… Может, даст привыкнуть, попробует по-доброму…» Горло стискивало от душных слёз, но реветь было глупо. Он легко поднялся и вышел из времянки. Глубоко вдохнул воздуху, и ему полегчало. Внезапно он увидел, что дверь в первую времянку приоткрыта и оттуда виднелся полусвет, в котором мелькали тени. Кажется, не ему одному не спалось. «Пойти к Есану? — вдруг мелькнуло у него в голове. — Просто спросить… Может, не спит, так скажет, как всё будет? Вот, с судьбой же Сона он не ошибся, взял его — и эта сука встретила Обещанного. Может, и мне что подскажет? Чтобы уже готовить… — Он горько усмехнулся. — …задницу или могилу…» Осторожно зашёл он в первую времянку и убедился в том, что многим здесь не спалось: омеги лежали рядом, обнимались и шушукались, стоял лёгкий шелест многих шёпотов и ёрзанья на простых ложах. Он сразу увидел Есана: тот сидел у стены под окном, отрешённо глядя перед собой пустыми глазами. Манчон подошёл и присел рядом. Шаман даже не шелохнулся, и лишь когда Манчон тронул его за рукав, встрепенулся и с удивлением воззрился на него. — Чон? — Скажи… — Манчон вдруг понял, что даже слов не придумал, чтобы объяснить, зачем пришёл. Он помялся, взглядывая на Есана несмело, а потом всё же решился: — Скажи, шаман, что меня ждёт завтра? Ну… — Он смешался под ставшим вдруг внимательным и чуть насмешливым взглядом Есана. — Ты ведь говоришь всякое, может, и для меня что тебе Звёзды открыли? — И замер, с трепетом ожидая ответа. Есан немного помолчал, пристально оглядывая его, а потом тяжело вздохнул и ответил: — Ты будешь счастлив с альфой, что выберет тебя, Манчон. — Он печально улыбнулся и вдруг положил руку Манчону на плечо. Тот слегка дрогнул под этой рукой и невольно прикрыл глаза, наслаждаясь тем теплом, которым веяло от Есана. А тот продолжил: — Только помни, что гордость — это хорошо, а вот гордыня ненавидима всеми. И иногда можно сделать первый шаг и самому, если не получается дождаться его от того, кто рядом. Манчон вскинул на него беспокойный взгляд. «Первый шаг… первый сделать шаг… — заметалось у него в голове. — Это как? Что это значит? Как же я сделаю, я же не альфа, вы же сами говорили: на всё будет их воля…» Есан между тем прикрыл глаза и слабо улыбнулся, а потом вдруг лицо его зажглось румянцем, он чуть нахмурился и добавил тише: — А ещё помни, что ночная кукушка всегда перекукует дневную, Чони. Манчон даже вздрогнул, глядя на него с изумлением, не понимая… А потом до него дошло, и он почувствовал, как густо краснеет. «Если бы только так, — подумал он, — если бы можно было уговорить телом, покорностью, лаской… О, я бы многое смог! Я бы покорился, я бы… уж я бы… Лишь бы не так, как с… Там всё было напрасно, там насиловали, даже не пытаясь хоть немного дать тепла, там делали больно, потому что хотели, чтобы орал от боли — так лучше возбуждались, особенно Яну…» Он торопливо кивнул Есану и быстро ушёл к себе во времянку, забрался на своё убогое ложе и накрылся с головой. «О, пожалуйста! — взмолился он Звёздам и своему Большому млечному. — Пожалуйста, дайте сбыться тому, что предсказано! Он же не мог меня обмануть, верно? Не мог же! Не так он жесток, чтобы давать надежду, если её нет! Молю, дайте мне крохотную надежду! Я всё сделаю для него — того, кто будет добр ко мне! Я обласкаю, я покорюсь, я буду ухаживать и… всё сделаю! Просто сделайте его добрым! Пусть осторожнее будет со мной, пусть хотя бы немного видит меня, а не только дырку для члена! Я же… — Он вдруг начал задыхаться и только тут понял, что плачет, туго сотрясаясь телом и закрывая себе рот руками. — Я же не плохой… не совсем плохой уж… Я же могу иначе, могу! Было бы с кем… О, звёзды… Вряд ли, да?.. Не заслуживаю я… Обманул проклятый шаман, наврал всё… Не может Ветер надуть радости тому, кто отправил к Серым соснам родную кровь… Обманул, сучий потрох… Или…» Он заснул тяжёлым, мутным сном, но ничего не видел в этом сне. Злые тени — может, отогнанные тем самым Ветром — не беспокоили его в эту тревожную ночь.

***

Он смотрел на волка со странным недоумением, словно на самом деле впервые видел его. Тот стоял перед ним прямо, чуть нагнув голову и глядя упрямо, в глаза, своими тёмными и до странности сейчас серьёзными глазами. Не было в них привычной Манчону игривой наглости. Волк изучал его — прямо здесь, посреди этого хаоса, что творился вокруг. Омеги, которых разбирали, как на ярмарке, альфы-волки, плакали, вскрикивали, пытались жаться друг к другу. Их грубо дёргали, поднимали на руки и перекидывали через плечо, чтобы вынести из этой суеты и утащить в свои норы, чтобы… А Манчон неотрывно, стискивая кулаки и сжимая непослушно дрожащие губы, смотрел на волка, который стоял в двух шагах от него и молчал. Ни руки не протягивал. Ни ближе не подходил, просто — стоял и упорно пытал своим взглядом. Неожиданно Манчона толкнули, он резко обернулся, вскрикивая, и увидел, как плачущего навзрыд Енджуна перекидывает через плечо какой-то крепкий альфа с грубоватым лицом. Этот волк был постарше всех остальных, кто сейчас растаскивал омег, в его глазах была угрюмая злость, он стискивал ноги жалко трепыхающегося Енджуна так сильно, что костяшки пальцев на его руках побелели. Манчон столкнулся с ним взглядом, и тут же на лице волка появилась подозрительность, он сузил глаза и чуть оскалился, словно увидел не другого омегу, а соперника. Коротко что-то рявкнув, он вдруг шлёпнул Енджуна по заднице и, резко развернувшись, быстро пошёл с поляны, на которой весь этот кошмар происходил. Манчон шагнул было за ним, ловя взглядом алое от слёз и натуги лицо товарища, но внезапно на его плечо опустилась тяжёлая рука, а вторая обвилась вокруг его живота и потянула назад, так, что он невольно резко врезался в спиной в грудь того, кто так грубо обнял его. — Хан нэксти… омиджи-я… — прошептали ему. — Хан хани нэспр-рато… Ямур-руа… Ямур-руас-сони… И посреди всей суеты, источающей ужас, боль, посреди криков и стонов, рычания и торопливых чужих голосов, грубого смеха и плача — посреди этого всего Манчон закрыл глаза и прижался к тёплому сильному телу того, кто стоял позади него. «Это он… Да. Это он. Что же… Разве я не знал?..» — Хан-ноури, хан нэксти… хан хани омиджи-я… Пойдём со мной, мой сладкий… Ты мой. Конечно, ему показалось. Конечно, он придумал себе это — последние слова, сказанные хриплым горячим шёпотом ему прямо в душу. Но после этих слов на грубоватом волчьем языке он покорно опустил голову и дал взять себя за руку, а потом пошёл через ворочающуюся, гудящую многоликую толпу — пошёл туда, куда повёл его этот волк — его альфа.

***

— Э, Гих-хё-я!.. Их окликнули, когда они уже шли по неширокой дороге между невысокими ладными домами, то окружёнными заборами, а то и без — только-только строящимися. Оба молчали, и Манчон даже и глаз не поднимал — просто бездумно шёл рядом с тем, кто забрал его, — тем самым волком, что приставал к нему во дворе времянок, тем самым, кто видел, как он обошёлся с Миёном, кто трогал его без спроса и успел один раз грубо возбудить. Тем самым, о котором он думал все последние дни. Боялся, тревожился, злился — но думал, потому что знал: именно ему он и достанется. Так и вышло. — Э! — Голос приблизился, и Манчон, кинув на своего спутника взгляд украдкой, увидел, как тот досадливо поморщился. — Гихё-я, сапро! — И дальше что-то недовольное, рычащее. Он не посмел обернуться, лишь сжался сильнее, когда почуял рядом запах нескольких волков. Его альфа вдруг жёстко дёрнул его, заставляя встать позади себя, а сам развернулся к тем, кто их окликнул. Волки заговорили, и Манчон лишь спустя несколько мгновений осмелился выглянуть из-за плеча своего альфы. Тех, кто их остановил, было трое. Все они были старше его альфы, лица их были неприятно тусклыми, а в ароматы вмешивался явственный запах браги. Они ухмылялись, поглядывая на него, а один, поймав его беглый взгляд, подмигнул и оскалился в насмешке, увидев, как Манчон поёжился. Они говорили его волку что-то неприятное, потому что тот отвечал резко, грубо, словно огрызался, а они обступили их полукругом и тот, что подмигнул Манчону, всё норовил обойти волка, чтобы подобраться к омеге поближе и обнюхать его. Это было явно, так как у всех троих трепетали ноздри, а в глазах было что-то хищное, жестокое. Внезапно один из них заговорил громче, и Манчон невольно посмотрел на него внимательнее — и тут же всё рухнуло у него внутри, сердце забилось в горле, а руки похолодели и затряслись: он узнал этого волка! Это был тот самый мерзавец, который едва не утащил его в шатёр, чтобы изнасиловать, там, в становище морвы! Да, сомнений не было: это был тот же самый колючий взгляд, пронизывающий до костей, а главное — тот же самый запах: что-то мокрое, вроде тины на глухом, заросшем озере. Этот альфа зло скалился, резко кидая волку, за которым прятался Манчон, рычащие слова и иногда взглядывая на омегу пронзительными мутноватыми глазами. Манчон сжался под взглядом этих глаз и хотел было уже просто укрыться за широкой спиной своего спутника полностью, как тот вдруг резко вскинул голову и рявкнул в ответ на какие-то особенно злые слова так, что Манчон вздрогнул и невольный тихий скулёж вырвался у него из глотки. Волки грубо захохотали, тыча в него пальцами и, перебивая друг друга стали что-то говорить, но тут альфа развернулся лицом к Манчону и кинул ему что-то резкое. Манчон отступил, пытаясь понять, что делать, а волк внезапно снова схватил его за руку и, больше не обращая внимания галдевших им вслед товарищей, потянул Манчона в сторону — к небольшому, на вид уютному домику под двускатной крышей за невысоким некрашеным забором. Он как-то сразу понравился испуганному этой встречей Манчону, он даже сам заторопился, чтобы поскорее оказаться под призрачной защитой этого заборчика и поближе к тёплому дереву стен, в которых ему предстояло, очевидно, жить дальше. Домик был невелик, в два окна, но с чердаком и пристройкой, а справа, чуть в глубине, стоял ладный сарайчик. Правда, никаких загонов для скота не было, хотя Манчон видел, что скотину волки держат, причём многие. Не было и деревьев вокруг или каких-то посадок. Вдоль забора разрослись какие-то кусты, вряд ли ягодник, скорее, просто для зелени. Под окнами тоже были какие-то кусты, на которых уже были почки. Поленница, скорее всего, была где-то за домом, зато около сарая стояло что-то вроде навеса, установленного между четырьмя столбами и отделённого невысоким ограждением. Внутри был столик и две лавки. И внезапно Манчону представилось, как, наверно, хорошо под этим навесом пить холодный напиток из любимого им ярыжника с пряностями и сидеть на лавочке, глядя через забор на тех, кто проходил мимо. Картинка была такой яркой, что он невольно улыбнулся — и тут же прикусил губу, пойманный взглядом волка, который смотрел на него пристально и не спешил тащить дальше. Кажется, он хотел, чтобы Манчон огляделся. И лишь когда тот встрепенулся от своих мыслей, волк довольно уркнул и снова потянул его за руку к крыльцу. В доме было тепло… Манчон только сейчас понял, что замёрз, что мёрз всё утро, потому что холодно было внутри. А тут, в тесноватых, тёмных сенях, оглядывая небогатое внутреннее убранство своего будущего дома, он вдруг почувствовал, как тепло здесь, как… хорошо… Не решаясь идти вперёд, он оглянулся в сомнении на волка, который снова пристально смотрел на него сбоку, и лишь когда тот повелительно кивнул, приказывая пройти дальше, Манчон стянул с ног ветхие свои вязанки и, осторожно ступая ногами в рваных нижних обмотках, пошёл по поскрипывающим половицам по дому. Здесь было всего две комнаты: одна побольше, со столом, лавками, парой сундуков вдоль стен и полками, на которых весьма небрежно была разложена кое-какая весьма скудная домашняя утварь; второй была спальня с широким ложем, на котором были кинуты какие-то покрывала и пара тощих подушек, а больше в ней ничего не было, даже лавки. Манчон глянул лишь мельком, смутился под тяжёлым взглядом волка, который следовал за ним неотступно, словно ловил его чувства от увиденного, и поспешил уйти в небольшой уютный закуток, где, как понял он, волк готовил себе еду. Здесь была ловко слаженная печка, небольшой стол, на котором горкой была сложена кое-какая посуда, стоял большой ларь, в котором, видимо, хранились запасы, а ещё отсюда был ход вниз, в подвальчик. По-прежнему сопровождаемый молчаливым хозяином, Манчон туда тоже спустился. Там было узко и тесно, а ещё ужасно холодно. Зато здесь он увидел несколько тушек зайцев и четвертину кабанчика: видимо, так волки хранили мясо. Эта находка порадовала Манчона: значит, голодать он не будет. Если, конечно, волк позволит ему есть вместе с собой. Осмотрев всё, Манчон в растерянности остановился посреди закута с печкой и, глянув прямо волку в лицо, чуть приподнял брови. — Что… Что делать надо? — тихо спросил он. Неловко показал рукой на печку и чугунки, стоявшие на столе, и добавил: — Может, еду приготовить надо? Что… — Волк внезапно шагнул к нему, и он, испуганно всхрапнув, отступил и, упёршись бёдрами в стол, невольно выставил руки. — Чего?.. Чего тебе… На лице волка появилась довольная лукавая усмешка, он снова отступил и вдруг показал на себя и хрипловато сказал: — Гихёк. Мстра-хе ян… Ги-хёк. — Имя? — неуверенно пробормотал Манчон, напряжённо вглядываясь ему в лицо. — Ты… имя спрашиваешь, верно? — Ян-до омиджи? — волк в ответ кивнул. — Ян-до? — Манчон, — чуть помедлив, назвался Манчон. — Мстрахе… яндо… Манчон. — Ман… чон!.. — с силой, звучно произнёс волк и вдруг снова засмеялся и одобрительно закивал. — Манчон-я… — Гихёк, — тихонько проговорил Манчон, пытаясь распробовать имя на вкус. — Гихёк… Волк снова белозубо ухмыльнулся и кивнул, а потом обвёл рукой закут, словно приглашая. Он что-то снова начал говорить, но Манчон уже не вслушивался — всё равно было непонятно. Он смотрел на альфу, ловил взгляд его весёлых глаз, рассматривал подбородок и скулы, а ещё следил краем глаза за руками — так, на всякий случай, по привычке. Не то чтобы ждал удара, но всё же… — Хар-ру мани? — вдруг громче спросил Гихён и чуть нахмурился, склонив голову набок. — Э… Э-я… Манчон! — И он снова повёл рукой по закуту. — Мрахесто-хани, янхоя… Омиджи? Э! Он явно чего-то ждал, но так как Манчон ни слова не понял из его речи, то лишь чуть сжался, когда рука Гихёка прошла мимо него, и послушно кивнул. — Хорошо… Хорошо, я… Если ты хочешь, я могу приготовить что-то да? — И он с робостью глянул на волка. Неуверенно Манчон показал жестами, будто что-то ест ложкой из миски и снова вопросительно приподнял брови. — Есть? Ты хочешь есть? — Дэ! Дэ! — Гихёк довольно закивал и тоже показал, будто ест. А потом ткнул в печку. — Охмияр-ры саху! Дэ, дэ! — Хорошо, — чувствуя странное облегчение, закивал в ответ Манчон, — я сейчас же… хорошо. И тогда волк развернулся и вышел из закута. Манчон проводил его недоверчивым взглядом и, замирая всем сердцем, услышал, как стукнула входная дверь, а потом увидел из окошка, как Гихёк идёт к калитке, открывает её и скрывается за ней. «И это — всё? — недоверчиво, едва дыша, подумал Манчон. — Только готовить ему? Он… только этого хочет, да? О, Звёзды, спасибо!» Он сложил руки в молельном жесте — том самом, о котором не вспоминал так давно! — и горячо прошептал: — Спасибо! Спасибо, Звёзды! Я буду стараться, я так буду стараться! Всё для него сделаю, если он не будет трогать! Спасибо, спасибо за всё!