Связанные отчаяньем (18+)

С утра всё было наперекосяк… Душа металась, сердце ныло, а голова гудела из-за очередной жути, что привиделась ему во сне, где он снова и снова пытался выползти из залитого кровью шатра, в котором только что убил своего брата, но мёртвый Яну не давал ему — цеплялся окровавленными сломанными пальцами за лодыжку, тянул, косил выбитым наполовину из глазницы глазом и шипел мокрым от крови ртом: «Мой… ты всё равно мой, мой… ты никуда, никуда не денешься, сучья погань, ты навсегда связал нас тем, что убил меня, тебе никогда не вывести теперь из своего вытраханного мною нутра всю гниль, которой проросло в нём моё семя! И никто, никто не сможет очистить тебя, никто, мерзкая блядь! Ты будешь всегда, всегда помнить, как хрипел под отцом, как кричал под Тагуном и стонал — стонал же, ведь тебе было хорошо, верно? — ты стонал подо мной, Чони, малыш! Никогда ни с кем ты не сможешь забыть нас! Так куда ты? куда? куда…» Манчон проснулся насквозь мокрым от пота, а братья Ма, которые ночевали теперь с ним, пожаловались, что он всю ночь хрипел и плакал во сне, мешая им спать. Он грубо послал их и едва смог подняться, чтобы поесть. Жизнь, которая текла мимо него, как назло подготовила ему ещё одну неприятность: омеги надумали купаться, суетились, весело перекликались, таская воду и кипятя её во дворе. Всем командовал Минхо, и на его обычно таком утомлённом лице даже бродила мягкая улыбка. — Эй, Манчон, — окликнул он хмуро наблюдающего за этим всем омегу, — давай ты следующий? — Я последним, — буркнул тот и, отвернувшись, быстро зашагал к сараю, за которым можно было прилечь в относительной тишине и тени. Солнце не было жарким, но оно безумно раздражало его, хотелось закрыть глаза — и не открывать их, чтобы не видеть его тупого, неуместного, радостного сияния. Он лёг на доску возле сарая на спину и накрыл лицо рукой, согнутой в локте. И почти сразу пожалел, что ушёл от товарищей: мысли — одна чернее другой — словно только и ждали его одиночества. Они зароились в его голове, неся томительную, болезненную, ощущаемую почти телесно тоску, от которой хотелось выть. А потом, тяжело вздохнув, он вновь почувствовал запах… Тот самый — свежий, одурманивающе приятный… обещающий радость. Манчон не открывал глаз, лишь напрягся, готовый оттолкнуть, ударить. Защититься. Но на него никто не собирался нападать. Лишь тень стала гуще над ним да рядом опустилось тепло. «Чего ему надо? — мучительно лениво подумал Манчон. — Ну, чего? Я ведь и убить…» И неожиданно он почувствовал, как по его волосам пробежали пальцы. Они огладили запястье лежащей на лице руки, повели по вывернутой ладони, опустились на щёку, а потом и шею… «Он думает, что я сплю, — понял Манчон. — Эта сука хочет меня сонного… Мерзость звериная… Такой же, как все они! Все!» И он уже было открыл рот, чтобы крикнуть, как вдруг тот, кто сидел рядом, вплёл пальцы ему в волосы, чуть сжал, потянул… а потом начал поглаживать, водить подушечками по вискам, нажимать и отпускать так, словно хотел обтрогать всё, опробовать вот так — пальцами… — Хан омиджи… — услышал он горловой, бархатный рык. — Пор-рэско схаэр-ра… Нэксти… Нэксти хан… Слова брани застряли у Манчона в глотке, по телу прошла волна тепла, которая мягко стукнула куда-то в затылок, а потом снова прошла по жилам игривым возбуждением… — Что ты… творишь, — выдавил он, всё так же не двигаясь. — Не смей… не смей меня… не смей трогать! Но тот, кто сидел рядом, лишь засмеялся — так же бархатисто, мягко — и снова сжал и чуть потянул его волосы, так, что Манчона чуть дёрнуло, и он почувствовал, как напряглись у него соски, а в паху стало наливаться силой. Это было уже слишком, и он, наконец, нашёл в себе силы оттолкнуть проклятого соблазнителя, вскочить на ноги — и тут же замереть, оказавшись с ним нос к носу. Волк схватил его за плечи и с силой прижал к стенке сарайчика, а потом с мягким глухим урчанием прильнул носом к его шее, бесстыже открытой в порванных обмотах. — Нет! — выдохнул Манчон. — Нет! Нет!.. — Ххаруэр-ро… — пробормотал волк и жадно, но коротко впился губами ему в шею. — Мм… хан нэксти… — Тварь, — прошипел Манчон и со всеми данными ему Звёздами силами ударил волка в живот кулаками. То есть хотел ударить, но хитрая дрянь, что только что лизала ему шею, ловко перехватила его руки за кисти, грубо дёрнула их, заводя извивающемуся омеге за спину, и надавила, заставляя выгнуть грудь и упереться взглядом в хмельные, весёлые, полные золотых искр глаза. — Нэспр-рато, омиджи, — ухмыльнулся во весь рот прямо ему в лицо волк. — Мо ма хар-ру хан, хани… И он грубо и жёстко впился в его губы своими, всосал, прикусил, отпустил и быстро отступил на шаг, а потом, смеясь, развернулся и через миг его уже не было на дворе. Лишь аромат довольного альфы, получившего всё, чего хотелось, ещё качался какое-то время в воздухе, заставляя медленно моргающего Манчона всем телом своим ощущать его уход как потерю. А ещё он ощущал возбуждение. То самое, томное и тяжёлое, с которым справиться будет ой как нелегко. Нелегко — но можно. И, выйдя из-за сарая, он быстро нашёл глазами очаровательного, чистенько и славно одетого в волчий наряд омежку. — Сонхун, — позвал Манчон. — Живо за мной, дело есть. Он старался говорить спокойно и деловито, пошёл за поленницу, не оглядываясь, словно на самом деле предлагал мальчишке разделить какую-то заботу. И тот послушался. Оглядываясь и посматривая на старшего с недоверием и опаской, Сонхун пошёл за ним. И даже когда, заведя его в укромный угол, Манчон напал, глупый омежка не сразу понял, что попался. — Нет… — жалко прошептал он, упираясь в плечи старшего. — Нет! Но Манчон не слушал его. Малыш пах упоительно нежно, чистенький, славный — он был просто создан, чтобы удовлетворить жажду, разбуженную проклятым волчарой. Манчон целовал его неистово, сжимал ему плечи, оттягивал ворот странного балахона, который выдали мальчишке после купания Минхо и Есан, кусал ему шею и всё норовил прищипнуть одной рукой соски, чтобы возбудить и сломить сопротивление омежки. Но тот куксился, всхлипывал, пыхтел и не давался. Манчон был сильнее, но Сонхун противился отчаянно, так что в конце концов старший просто зашипел на него: — Не дёргайся, Хуни, малыш… Мм… — Он снова с наслаждением вдохнул аромат омеги, — такой ты сегодня… — Но Сонхун вдруг дёрнулся и заехал ему ногой в колено, так что Манчон вскинулся в бешенстве: — Не дёргайся, я сказал, дикий сучёныш! — И дал дерзкому мальчишке пощёчину. — Не надо! — жалко всхлипнул Сонхун, хватаясь за красную от удара щёку и умоляюще заглядывая в мутные от злости и желания глаза своего насильника. — Прошу, Чон, нет, нет, нет!.. — Я предупредил, что ты должен сам прийти ко мне на ложе! — прошипел Манчон, почти упираясь ему в губы. — И отдаться тоже — сам! Я из-за тебя во вторую времянку перебрался, к этим придуркам Ма! Чтобы только не стесняли остальные и дали спокойно тебя поиметь! А ты что же? Теперь пеняй на себя! — И он с силой, коротко снова поцеловал тут же заскулившего Сонхуна. — Некому за тебя больше заступиться! Чиа сдох… У него внутри что-то дёрнуло от боли, когда он произнёс эти слова, и бледное лицо загрызенного волком мальчишки Чиа на миг встало перед его глазами, однако он лишь с ненавистью выдохнул и продолжил прямо в распяленные в плаче губы Сонхуна: — Соёну не до тебя, у него течка на носу, и они не знают, что с ним сделают волки, как почуют! Впрочем, все мы скоро к твоему братишке присоединимся под корнями Серых сосен! Все сдохнем в пасти волков или под их херами! Или ты на самом деле веришь этому щекастому лешему, что Звёзды вступятся за нас, опороченных и грязных? Он злобно хохотнул и дёрнул балахон на Сонхуне так, что он треснул по переднему шву, обнажая узкую юношескую грудь. Манчон впился в неё взглядом и жадно облизнулся. — Но прежде чем тебя сожрут, как и меня, — хрипло выдохнул он, — я тебя трахну, Ли Сонхун! Как всегда хотел! И ты не посмеешь мне отказать, сука подзаборная! Он снова резко склонился к залитому слезами лицу всхлипывающего в ужасе мальчишки и вцепился ему в губы кусачим, грубым поцелуем. Сонхун вздрогнул всем телом и тонко и жалобно застонал. И вдруг Манчона кто-то схватил за волосы, потянул вниз, вынуждая отпустить губы Сонхуна, и дёрнул так, что он от боли ослабил хватку. И тут же его толкнули, заставляя выпустить омежку из рук. Но он не упал, удержался. Резко втянув воздух, открыл зажмуренные от неожиданности глаза и медленно вытер тыльной стороной ладони губы, отчего-то мокрые. Мельком увидел он, что рука окрасилась алым и понял, что укусил Сонхуна до крови, но это лишь больше озлобило его. — Привет, щекастенький, — ухмыльнувшись, кинул он пышущему яростью и гневно раздувающему ноздри Ли Джисону, который стоял перед ним со сжатыми в кулаки руками и горящими глазами. — Что, пришёл заступиться за своего нового любовничка? Шлюшка Сон раздвигает ноги перед волком, если конечно, ещё жив, а ты выбрал моего сладкого щеночка, чтобы следующим его трахать, да? — Я не твой! — неожиданно тонко и звонко выкрикнул Сонхун, и из его глаз снова полились слёзы. — Ненавижу тебя! Ненавижу! — Иди к себе, Сонхун, — резко сказал Джисон, не сводя напряжённого взгляда с разминающего плечи и потирающего кулаки Манчона. — Быстро! И никому ни слова! Ясно? — Да, беги, Хуни, беги, сладкий, я скоро приду — и мы продолжим разговор, — с издёвкой подхватил Манчон. Что-то тёмное выливалось внутри него из сердца и омрачало его сознание откровенным, жестоким желанием. Он всегда хотел Ли Джисона. Он всегда не просто любил его — он его хотел. И вот теперь… — Приготовь там масла какого, чтобы задница потом не сильно болела! — кинул он всхлипывающему Сонхуну. — Она ещё понадобится тому, со шрамом, который вытрахал тебя сегодня утром из-за забора взглядом. — Манчон зло ощерился и повёл головой, разминая шею. — Но первым буду я, Хуни, обещаю. — Сонни, не надо, пойдём, — вдруг испуганно пролепетал Сонхун, касаясь плеча Джисона. — Мы пожалуемся Есану, или Минхо, или тому волку хорошему, Джуну, а? Они… Манчон не слушал эти сопливые угрозы: он точно знал чего хочет. Медленно начал он двигаться по кругу, примериваясь, как будет проще завалить Джисона. — Что я сказал, Сонхун? — рявкнул между тем тот в ответ на нытьё Сонхуна. — Убирайся! И ни слова никому! Сами разберёмся. У старших и так много забот. А набить морду этому уроду я смогу и без их помощи. Быстро! Ну! «Ах, уроду, — злобно щерясь, хмыкнул про себя Манчон. — Так я тебе не по вкусу, сука лупоглазая? Поэтому нос воротишь… Ну, погоди же…» Сонхун уже исчез за времянкой, а Джисон всё медлил, рассеянно провожая его взглядом. Он вообще двигался как-то странно, словно ногу приволакивал, так что Манчон был уверен, что сегодня если не поимеет его — то точно удовлетворится, хотя бы полапав и искусав, а потом и избив мерзавца, который вытравил ему всю душу. Напал он на Джисон резко, решив кончить всё одним ударом в челюсть, однако не вышло: Джисон умудрился увернуться, согнувшись, и ударил снизу Манчона в живот. Тот согнулся от резкой боли, и, заревев быком, кинулся на неловко качнувшегося назад противника. Джисон под его весом повалился, упал на бок, и Манчон тут же навалился на него, тыкая кулаками в живот и рёбра и пытаясь обездвижить и ударить по лицу. Однако Джисон внезапно напрягся и пнул его под дых коленом, а потом перехватил летящий ему в скулу кулак и, нажав с хрипом, попытался перевернуться, чтобы подмять Манчона под себя. Не вышло: Манчон с силой прижал руки Джисона по бокам от его головы и изо всех сил пнул коленом ему в бедро. Джисон глухо вскрикнул и внезапно закатил глаза, словно теряя сознание. Манчон никак не ожидал этого: противник сдался слишком легко, а ведь он думал, что драться придётся всерьёз, это же был задира Сонни! Однако побледневшее от боли лицо Джисона, оказавшееся прямо под его губами было слишком красивым, мучительно желанным, чтобы он мог долго думать. Манчон впился ему в губы, жадно желая сразу впитать, вдохнуть, всосать как можно больше невероятно вкусного лавандового аромата. Он прикусил пухлую нижнюю губку Джисона зубами и коротко и страстно промычал, ощущая её влажность и сладковатый вкус. Не удержавшись, он облизнулся и снова хотел припасть к соблазняющим его губам, но тут Джисон словно пришёл в себя: он распахнул свои круглые глаза и испуганно дёрнулся, хрипя и пытаясь увернуться от повторного нападения. Отчаянно мотая головой, он выворачивался из захвата Манчона, а тот даже зарычал от жестокого разочарования: прерывать такой поцелуй ему безумно не хотелось. — Не дёргайся, Сонни, — хрипло выдохнул он прямо в горящие пламенем губы своего обожаемого противника, — ты мне обломал сладкое с этим пирожочком, так что я, наконец-то, возьму хоть что-то от тебя! И он снова попытался поцеловать Джисона, но тот, видимо, окончательно очнувшись, выдохнул ему в лицо: — Слезь с меня, мразь! — И стал яростно выкручиваться, шипя и скверно ругаясь. Манчон света белого невзвидел: то, чего он так желал, то чего почти добился, пусть и не планировал этого, уплывало из его рук! Он никак не мог этого допустить, ему нужно было зацеловать Джисона до обморока, ему нужно было потискать его, помять, он так хотел его, что перед глазами вспыхивали алые точки, а в паху всё горело. Так что долго он не думал: выпрямившись, он размахнулся и дал Джисону звучную пощёчину, такую сильную, что тот снова сник, теряясь. Не давая ему прийти в себя, Манчон схватил его за подбородок и с силой сжал, заставляя выпятить губы. — Всегда мечтал тебя завалить, сука ебливая, — прохрипел он, с наслаждением чувствуя под пальцами влажную нежную кожу и видя, как закатываются глаза Джисона снова, как хочет он вырваться, но сил не хватает даже на то, чтобы прямо посмотреть на того, кто шипит ему в губы: — А то ты со всеми: со шлюхой, с братишкой своим, с Доджо, с Сонгэ даже был, как я знаю. Щенка вот этого лапаешь, никого не стесняясь. Манчон выхрипел последнее, ощущая, как всё внутри у него закипает, как всё, что с ним случилось, волной грязи и боли захлёстывает его, не оставляя шанса ни ему, ни Джисону. Он выпрямился и схватился за отвороты горловых обмотов своего желанного с намерением порвать их, наконец, и продолжил говорить: — А всё нос задираешь, как будто чистенький, да? С-су-у… В следующее мгновение что-то тяжко и мучительно больно ударило Манчона вбок. Его снесло с Джисона, и кто-то яростно рычащий, тяжёлый и невероятно сильный сдавил ему горло и хлёстко ударил по щеке, а потом по второй. Он захрипел, выдираясь и пытаясь увидеть через волосы, закрывшие ему лицо, кто так больно и жёстко с ним расправляется, но не успел. Его резко дёрнули вверх и вжали в стену поленницы, так, что он взвыл от пронзившей его шею и спину боли. Он грубо выругался и стал, отчаянно хрипя, выдираться, и тогда волк — а это точно был альфа, а значит, волк — потянул его на себя, а потом снова впечатал в стену лицом. — Храп-поэйр-ро, скар-ри, скар-ри мраз-хо! — прорычали у него над ухом, и он невольно сжался от ужаса — столько ненависти и злобы было в этом рыке. — Помо… гите… — сипло выдохнул Манчон, полностью уверенный, что сейчас этот мерзавец убьёт его, просто скрутит ему голову прямо здесь. — П-помо… гите!.. Ужас сковал его тело, он стало мучительно тяжёлым, и альфа резко и больно вздёрнул его ещё раз, вжимая в пахнущее затхлым дерево лицом сильнее. От того, что волк выламывал ему руки, заведённые назад, от боли в спине и пояснице, в которую тот давил, Манчон начал терять сознание. Альфа всё ещё что-то рычал ему, но он уже слышал его как-то отдалённо, словно рокот подступающей, удушающей его грозы. И внезапно он услышал очень ясно, будто этот голос звучал с небес — нежный, урчащий, мягкий: — Пусти, а? Пусти, волк, прошу… Не надо, слышишь? Не надо. — Тот, кто убивал Манчона, что-то зло прорычал в ответ, но Голос не унимался, зазвучал щемяще ласково: — Умоляю, волк, не надо, пусти его, не… не убивай… Но хватка на плече и пояснице Манчона стала лишь крепче, волк заворчал и неожиданно встряхнул его, будто боялся, что он потеряет сознание и не до конца прочувствует то, что он приготовил для несчастной своей жертвы. — Он тебя не понимает, — задыхаясь, смог выхрипеть Манчон, — сделай что-нибудь… Он уже осознал, что голос этот принадлежал Ли Джисону, что тот стал единственным, кто мог ещё спасти его от смерти, но почему-то медлил, почему-то не звал никого, не кричал о помощи! Просто стоял и уговаривал саму смерть не спешить и отпустить! — Позови… он убьёт меня… — с новым отчаянием выхрипел Манчон. — Заткнись, — злобно процедил Джисон, — вякнешь кому — я убью тебя сам. — И снова его голос стал умоляющим, сладким и тёплым: — Пожалуйста… — Волк внезапно уркнул, будто изумлённый, и чуть ослабил хватку, а Джисон продолжил как-то глуше и тише: — Прошу, отпусти… И могучие руки, что терзали несчастное тело Манчона, разжались, так что тот тяжёлым кулём рухнул на землю. Но страх перед тем, чего он избежал, взял верх, так что он тут же вскочил и, не оглядываясь, спотыкаясь и бормоча проклятия, кинулся бежать. Но далеко бежать было некуда, так что, выскочив из-за поленницы, он заметался между постройками, пытаясь понять, куда можно спрятаться, и вдруг остановился как вкопанный. Чуть поодаль первой времянки он увидел Есана, который говорил с каким-то рослым детиной. Наморщив лоб, Манчон вспомнил, где видел этого парня: это был тот самый волк, который увёл Сон Минги! «Зачем он здесь? — взметнулись мысли. — Сона уже сожрал? Пришёл за следующим?» Почему-то сама мысль о Соне отозвалась в душе злобой, словно тот ему сделал что-то нехорошее. «Зависть? — мелькнула мысль. — Вот уж нет! Быть выпотрошенным зверем, которого убогая судьба сделала тебе Обещанным — что может быть хуже? Но эта сука заслужила, да… кажется. Нет, я в этом уверен!» И он злобно оскалился, собираясь подойти к Есану и выяснить, что опять затевает с волками грёбаный шаман. Но тут из времянки донеслись громкие голоса, и Манчон узнал голос Минги. «Живой, сука! — дрогнуло в груди. — Может, пришёл забрать себе Сонни? И волка привёл для убедительности?!» И он рванул дверь, входя во времянку. — …не так! — услышал он взволнованный голос Минги. — Всё врали нам наши сказы, врали! Мой… — Он запнулся, но тут же снова вскинул на омег, стоявших около него полукругом, ясный и отчаянно… светлый, почти умоляющий взгляд. — Тот волк, который забрал меня, ласков ко мне! Он не бьёт, не насильничает, не неволит большой работой! Омеги загудели, неуверенно переглядываясь, но тут выступил вперёд высокий и тонкий красавец Ян Хардо, выходец из самой богатой семьи морвы, скривил губы в злобной усмешке и кинул растерянно заморгавшему на него Минги: — А чем же ты платишь за такое его отношение к себе, стыдной? Омеги загудели громче, на лицах многих было замешательство, а некоторые усмехнулись в ответ на грубость Хардо. Тот же, ободренный их ответом, продолжил: — Ты сказал, что они заберут нас в свои дома, ты хочешь сказать, что они нас, омег своих врагов, которых они так жестоко выбили в становище, пустят в свои тёплые постели, будут греть и кормить, просто потому что они — добрые? Манчон слушал Хардо со смешанным чувством: слова его были жестоки, и та недоверчивая насмешка, что звучала в них, находила отклик в его сердце, но он отлично видел со своего места Сон Минги. За эти несколько дней, что тот жил у своего волка, он словно посветлел лицом, стал выше, как-то прямее и увереннее. Его губы не были разбиты, он не хромал, одет был в хорошую, красивую одежду, а волосы его были украшены неприхотливой, но милой повязкой с вышивкой. Он был на самом деле невероятно хорош сейчас — проклятый стыдной Сон Минги. И, честно говоря, от того забитого, унижаемого всеми и всеми гонимого омеги, осознающего свою никчёмность, ничего больше не было в этом высоком широкоплечем красавце, который… …который, впрочем, весьма растерянно сейчас искал слова, чтобы возразить злобно на него глядящему Хардо. А рядом с Хардо нехорошо ухмылялся Енджун, не сводя с Минги презрительного взгляда. — Поймите, — наконец, снова начал Минги, — это больше не наш выбор. Это — наша судьба. Вожак Сонхва сказал, чтобы я попросил вас смириться с ней — с этой судьбой. Волки вам не враги — вот, что он хотел передать вам от себя. И я — тому доказательство! Они ненавидят морву, которая отняла у них всё, чем они дорожили, но вас — они не ненавидят и будут готовы принять в свой шатёр, под свой покров, под свою руку! — Что же, — крикнул невысокий и худенький юноша О Минджун, сын брата вождя морвы, первый задира в племени после Джисона и Манчона, — разве ты можешь нам хоть что-то обещать? Кто ты вообще для них — для волков? Или, может, они уже опробовали твою задницу и им так понравилось, что они хотят поделить теперь и наши? — И он вдруг выступил вперёд, почти вплотную подошёл с закусившему от отчаянной обиды губу Минги и прошипел, глядя ему в лицо: — Ты был поганой шлюхой в морве, Сон Минги! Так как ты посмел стать здесь посредником между нами и теми, кто будет нами владеть? Да кто ты вообще такой?! — И он, размахнувшись, дал Минги звонкую, жестокую пощёчину. — Не надо! — тут же кинулся к ним Соён, который до этого стоял недалеко и всё ёжился от слов Хардо и Минджуна. — Не надо! — Он обхватил плечи закрывшего лицо Минги и потянул его от наступающего на него с каким-то странно бессмысленным и злобным выражением на лице Минджуна. — Успокойся, эй, Джун! — подступил к Минджуну Миён. Но тот грубо оттолкнул его и снова кинулся на Минги, схватил его за отвороты одежды и встряхнул с силой. — Зачем на самом деле ты здесь, Сон Минги? — крикнул он. — Ты хочешь продать нас своим хозяевам? Покорности нашей хочешь? А? К ним кинулись Енджун и Хардо, но неожиданно они не начали разнимать их, а схватили Минги и стали пинать его, словно одержимые. Манчон и сам не помнил, как оказался рядом с ними. Он схватил Енджуна за плечи и потянул на себя, отрывая от хрипло вскрикивающего Минги. — Эй, стой, какого хера! — пыхтел он. — Джун! Джуни! Хватит! — Эта тварь нас всех предала! — выкатывая глаза на него, хрипел Енджун. — Я убью… я убью его! И в это время от двери раздался такой оглушительный, гневный и страшный рык, что они все умолкли на миг, а после врассыпную бросились в разные стороны, пытаясь укрыться от той угрозы, что надвигалась на них. Манчон невольно спрятал Енджуна за спину и, выпрямившись, резко обернулся, чтобы защищаться, чтобы дать отпор… Сон Минги, окровавленный, туго и хрипло дышащий, стоял в объятиях своего альфы. Волк поводил красными от бешенства глазами, губы его кривились, а из-под них виднелись жуткие клыки, но руки его… руки его обнимали несчастного омегу так бережно, так ласково, что даже Манчону стало вмиг понятно: всё, что сказал Минги о волках, он на самом деле испытал. Этот волк готов был порвать всех, кто здесь был и кто обидел его омегу. Этот волк… Он пришёл вместе с Минги только для того, чтобы поддержать его, чтобы помочь ему, будто знал, что не примут посольство бывшего стыдного перепуганные до одури, спятившие от сомнений и собственных мыслей омеги морвы. Этот волк… «Если бы мне… мне бы такого… — мелькнула шальная, жестокая и желанная мысль. — Если бы меня кто-то так же защищал, так же нежил в руках, так же смотрел на меня… О, я бы всё отдал этому альфе, всё бы… и всего себя бы отдал, чтобы только прятаться в его руках и быть рядом с ним… Вот только…» И окровавленное лицо Яну снова всплыло перед его мысленным взором, подмигнуло выкатившимся глазом и шепнуло смятыми губами: «Вот только кто же позволит тебе, братоубийца, быть счастливым, верно, До Манчон?»