Пять сантиметров меж наших губ

      Мичико в сотый раз подняла глаза на немного потёртую кнопку дверного звонка. Сжала подрагивающие пальцы в кулак. Проглотила отвратительный ком в горле, с каждым разом накатывающий всё быстрее.       Из глубин квартиры доносились приглушённые звуки: неясный шум, знакомый женский голос, смешанный с каким-то стуком, и Мичико не была уверена, сколько простояла на этой тошнотворной, пахнущей пылью лестничной клетке, прежде чем сила воли заставила нажать на звонок.       Когда она здесь жила, он звучал точно так же.       Дверь отворилась почти сразу, и Мичико была на волоске от того, чтобы получить ею в нос. Её мать стояла на пороге в своём любимом сарафане — тёмно-синем, с подсолнухами на подоле.       — Ты б хоть в глазок смотрела, — отшатнувшись, буркнула девушка.       — Ну, я же знала, что это ты, — не стала уступать ей Акеми, возмущаясь в ответ. Но её глаза светились счастьем от вида дочери.       Счастье её всегда было солнечным лучом, пробивающимся сквозь тёмные тучи ссор и всех недомолвок, но слова всё равно были предвестниками самой нечеловеческой боли.       Если бы при виде её облепиховых глаз в сердце Мичико не отзывалось что-то по-наивному детское, она бы точно не нашла в себе смелости приехать домой к семье после звонка, полученного от матери несколько часов назад. И от этого же становилось не по себе.       Мичико прикрыла за собой дверь и, наступая на пятки, с шуршанием сняла обувь, оставила её на чёрном коврике у порога. За спиной болтался полупустой спортивный рюкзак.       Голос женщины звучал уже со стороны кухни:       — Солнышко, ты не голодна? — предсказуемый вопрос. — Я утром приготовила карри, может, пообедаешь с нами?       — Нет, мам, я успела поесть дома, — Мичико бросила рюкзак у ножки стула, на который села. — А где...       — Чай будешь?       — А... — растерялась, — чай... тот чёрный с розой остался?       — Если папа не выпил, сейчас посмотрю.       Вопрос об отце Акеми перебила, но сама же о нём упомянула — спасибо.       — А где он? — сразу спросила девушка и поджала губы, слегка прикусывая нижнюю изнутри.       — Вообще здесь должен стоять, может, переставили...       — Мам.       Уперев руку в бок, женщина обернулась с немного хмурым лицом, готовая выдать новую порцию лекций. Она открыла рот, но вдруг осеклась:       — Ты о папе? — кинула взгляд на часы возле двери. — На работе. Приедет, как только начнётся перерыв.       — Ты сказала ему, что я пришла? — Мичико поставила локти на стол и умостила подбородок на сцепленные ладони, получив положительный кивок.       Она оббежала освещённую солнцем кухню взглядом.       С тех пор как она переехала, родители успели сделать здесь небольшой ремонт. Впрочем, Акеми ещё три года назад распиналась о том, насколько он необходим. Наверняка в квартире изменилось что-то ещё — может, обои в старой спальне Мичико переклеили или цвет плитки в ванной поменяли, — но здесь девушка чувствовала себя настолько уязвимой, точно с её переезда не прошло больше дня. Это место по-прежнему казалось неуютным.       Сколько попыток делала Акеми для того, чтобы привлечь дочь домой, столько поражений у Мичико и было. Кроме одного раза — предыдущего.       — Я купила для Юто шоколад, — развеяла тишину девушка и полезла в рюкзак, предварительно расстегнув молнию пошире. — Передашь ему потом.       Мичико знала, что этим именем запускает спусковой механизм, бомбу замедленного действия, таймер которой истечёт, как только это имя назовёт и мать.       — Он в своей комнате, — невзначай упомянула Акеми, насыпая листовой чай из банки прямо в свою кружку. Голос был спокойным, но точно слегка напряжённым. — Сходи, пока чайник ещё не кипит.       Отчего-то дочь почти скалится:       — Ты же знаешь, он не любит незнакомцев.       Мичико точно не хотела обвинять свою мать в том, что она неспособна понять чувства собственного ребёнка, но прозвучало это именно так.       Память человека — это всегда что-то запутанное. Что-то, не поддающееся пониманию или логике без детального изучения. Странно думать о том, что она самовольно может заставить человека что-то забыть или помнить слишком явно.       Ещё хуже, когда это происходит из-за несчастного случая.       Ещё хуже — когда с кем-то близким.       Три года назад произошло нечто, разделившее их семью: Юто с отцом попали в аварию — водитель такси отвлёкся на целое мгновение и, не заметив смены светофора, попал под колёса внедорожника. Старшие отделались испугом и синяками, а вот мальчик, один сидевший сзади, получил травму головы. Рану врачи залатали, но, столкнувшись с потерей памяти, бессильно развели руками.       Юто забыл своих родителей, забыл себя. Ему пришлось заново учиться говорить, читать, даже держать в руках палочки для еды — элементарные навыки, которые воспринимаются как должное, требовали от него упорства и нечеловеческих усилий. Реабилитация длилась больше полугода и превратилась в бесконечный цикл приёма лекарств, посещения больниц и консультаций различных врачей. Юто почти полностью восстановил память, но упустил один невероятно важный фрагмент: когда-то у него была старшая сестра.       Рука Акеми после этих слов дрогнула, рассыпав немного чая на стол, а сама женщина остановилась. Ей было слишком больно слышать от дочери эти слова.       Акеми надеялась на поддержку Мичико после аварии, на то, что старшая дочь станет опорой, но, разбитая горем, вовсе не учла того, что это случилось в самое сложное для самой Мичико время. Она тоже хотела чьей-то помощи. Друзья делали всё, что было в их силах, но это значительно отличалось от того, что девушка хотела получить от своей семьи.       Чайник на плите щёлкнул в унисон со звуками кипения воды, но никто к нему подошёл.       На кухню неожиданно вошёл Юто, изрядно напугав Мичико. Каштановые волосы мальчика были бережно причёсаны, домашняя футболка идеально выглажена — мама всегда отдавала все силы на младшего сына. В руках он держал звонящий телефон.       — Мам? — позвал мальчик.       Акеми смотрела на него напряжённо. Он вошёл слишком невовремя.       — Тебе папа звонит.       Взяв мобильник в руки, женщина едва бросила слова благодарности и отошла в сторону. Юто собирался уйти, проигнорировав сидящую за столом девушку — вместе с памятью ему отшибло всю вежливость, — но на несколько секунд задержался, заглянув ей в лицо.       В его глазах Мичико не увидела ни капли узнавания или хотя бы тепла. Он действительно терпеть не мог, когда к ним приходили посторонние.       Мичико негромко бросила матери, что сходит в ванную вымыть руки, и ускользнула из кухни, не заботясь о том, были её слова услышаны или нет. Она вышла в коридор, по звуку поняв, в какую комнату зашёл Юто. Да, это и раньше была его комната. Дверь мальчик не закрыл: слышал ли он, о чём говорили Акеми и старшая дочь?       Он склонился над своим письменным столом, одной рукой двигая лампу, в другой держа простой карандаш. Девушка остановилась в проходе, не решаясь пройти дальше. Пригляделась: перед Юто был раскрыт учебник по арифметике. Раньше он её не любил, но «раньше» кончилось много лет назад.       Нежно и вместе с тем грустно, Мичико одними губами произнесла имя брата, так тихо, чтобы он её точно не услышал. После сепарации от семьи в раннем возрасте она перестала видеть Юто, но надеялась, что он растёт хорошим ребёнком. Лучшим, чем была в детстве сама Мичико, то и дело оказывающаяся в каких-то передрягах.       Тихо вдохнув полной грудью, она переключилась на обстановку в небольшой спальне. Шкаф казался до боли знакомым: не сразу вспомнилось, что когда-то он стоял в комнате Мичико. Поменяли, когда Юто вырос и вещей у него стало больше. Шаткий стеллаж справа от стола был забит немногочисленными учебниками, тоненькими книжечками, коллекционными фигурками на подставках и фоторамками.       Девушка всмотрелась в фотографии. На верхней полке, прислонённая к стене, стояла белая рамочка с фотографией всей семьи Сэногава — та была сделана чуть больше трёх с половиной лет назад, незадолго до аварии.       В то время Мичико уже красила пряди в оранжевый цвет. Красной пастой вся её фигура была грубо перечёркнута. Резкий штрих ручкой всколыхнул болезненные воспоминания, что никак не хотели умирать. Всё в этой квартире напоминало о прошлом, о растоптанных мечтах и неизбежном. Обо всех тайнах их расколотой семьи — наверное, только дочь эти годы живёт в попытках смириться, в первую очередь с собой.       Она зажала рот рукой, почувствовав, как защипало в глазах. В спокойном Юто, сидящем за столом, отражалась целая жизнь, которая продолжалась даже без Мичико.       Сэногава отшатнулась назад и беззвучно прикрыла дверь. Мальчик знал, что она за ним наблюдала, но никак не показал этого. Она обернулась, на несколько мгновений замирая из-за рвущегося в груди сердца. Слишком сильно переживала.       Маняще выглядела закрытая спальня напротив ванной комнаты. Мичико, помешкавшись, окинула её взглядом. Раньше она знала очертания каждой детали, лежала на кровати, часами изучая потолок с трещинкой — похоже, её заделали во время ремонта. Полки, когда-то с горем пополам прибитые на стену, не были пыльными. Здесь часто проводили уборку.       А вот фотографии и плакаты, висящие на стенах, сняли. Сейчас мало что напоминало о том, кто жил в комнате раньше.       Мичико снова прищурила слегка слезящиеся глаза, чтобы понять, что лежит под кроватью. Коробка была незнакома. Её поставили в спальню уже после того, как девушка съехала.       Картонная крышка была чистой, без каких-либо надписей или маркировок, но внутри лежало что-то большое. Мичико опустилась на корточки и вынула среднего размера холст, перевернула его лицевой стороной к себе.       Поверх белил отпечаталось две ладони разного размера. Та, что побольше, была оранжевого цвета, что поменьше — синего. В нижнем углу аккуратным почерком Акеми выведена надпись:       «Мичико и Юто. 6 и 11 лет.»       Это была своего рода драгоценная реликвия, хранившая безвозвратно ушедшее время, детскую радость и неуловимую лёгкость. Девушка какое-то время сидела на полу, оперевшись одной рукой на каркас кровати, чтобы не упасть, а потом услышала шум со стороны кухни. Подумала о том, что мама должна была уже закончить разговор по телефону.       На скорую руку убрав холст в коробку и затолкав её обратно, Мичико спрятала следы своего присутствия в спальне, совсем не заметив того, что крышка слетела в сторону и не закрылась до конца. Она поднялась на ноги и выскочила в коридор, заглянув на кухню лишь затем, чтобы забрать спортивный рюкзак.       — Что случилось? — послышался вслед требовательный голос Акеми. — Мичико?       Слишком противно было находиться в этой квартире и дышать одним воздухом с теми, кто был её семьёй. Мичико не могла пересилить себя.

***

май 2003 года

      Акеми, стараясь скрыть дрожь в руках, прижала их к груди. О долгих бессонных ночах говорили её покрасневшие и опухшие глаза.       — Ты не можешь нас бросить!       Возле входной двери стояли две большие дорожные сумки, набитые вещами Мичико. Она нервно завязывала шнурки на потёртых и выцветших кедах, стараясь закончить с ними поскорее.       Каждая минута была на счету. Мичико всем нутром ощущала, что больше не протянет.       — Я не бросаю вас, — ответила и прикусила язык, чтобы сосредоточиться. — Просто переезжаю.       Их бабушка умерла ещё до рождения Юто: завещание было составлено на имя Мичико. Целая квартира была переписана на её имя.       — Раньше... — она выпрямилась и запнулась под взглядами родителей. — Раньше меня здесь держал Юто. Похоже, теперь я ему не нужна.       И это разбивало сердце, только-только склеенное друзьями.       — Хватит уже! — воскликнул отец. — Сейчас ты нужна Юто больше всего!       Но Мичико уже приняла решение.       — Юто, — девочка резко повернула голову и впилась в ребёнка ярко горящими глазами. — Скажи, ты меня помнишь?       Ответ пришлось бы ждать долго. Положительный — неподвижную вечность, уже ставшую непосильной ношей.       Плотно сжав губы, Мичико молилась не разрыдаться на пороге перед лицом своего бессилия. Она медленным шагом попятилась к двери, вцепившись в ручку сумок. Дверь распахнулась в момент, когда слёзы перекрыли лица родителей.       Подъезд закрылся с оглушительным стуком, и в унисон с ним Сэногава расплакалась в голос. Один из её стержней треснул изнутри.